Может быть, бундан и полон терний, но ведь и в других сферах нет легких путей. Возьмите политиков, чиновников, дельцов – разве их миры лучше?

Я плохо знаком с деловыми кругами, но думаю, что по сравнению с миром политики и бюрократии литературная среда куда более приемлема для жизни. Зависть, интриги, клевета, конечно, есть везде. Но литераторы в целом люди прямодушные и простые. Они могут кого-то не любить, но никогда не опустятся до коварных интриг, подлых ударов в спину, получая от этого удовольствие. Если уж питают неприязнь – выскажут в лицо, а потом забудут. Могут, конечно, затаить обиду, но редко доходят до активных действий, ограничиваясь ворчанием в сторонке. Бывают, конечно, и любители мелких пакостей, но по сравнению с грязными методами политиков и чиновников – это невинные детские шалости, недостойные внимания взрослого человека. Хотя педагоги и полицейские чины клеймят художников за распущенность и декадентство, я убежден, что моральный уровень в литературной среде выше, чем в обществе в целом. Среди литераторов нет ни одного, кто бы, подобно нынешним министрам и депутатам, бесстыдно лгал публике, сохраняя невозмутимость. Нам не хватает ни наглости, ни смелости. Мы тоже совершаем дурные поступки, но, когда нам на них указывают, мы сами осознаем свою вину, мужественно признаем ее и несем ответственность. Мы не станем, подобно политикам, уверять, что ворона – это аист, когда ложь и проступки вот-вот раскроются, а потом бесстыдно разгуливать на виду у всех, занимая высокие посты. Если бы в литературной среде случилось нечто подобное инциденту в Мацусима[122], показания свидетелей и обвиняемых не противоречили бы так сильно, истина бы быстро выяснилась и виновный был бы сразу определен. Более того, все участники, вероятно, сказали бы: «Да, и я тоже отчасти виноват». По крайней мере, у нас у всех есть совесть.

Частично это объясняется тем, что к частной жизни писателей и литераторов общество проявляет повышенный интерес, вынуждая их быть откровенными даже в том, что нужно было бы скрыть. Возьмем, к примеру (прошу прощения за это сравнение), семейные дела Мусянокодзи, которые то ли в осуждение, то ли насмешки ради то и дело попадают в газеты. Но Мусянокодзи – человек особого склада: спроси его, и он не задумываясь расскажет всё, что угодно. То, что политики стали бы скрывать всеми силами, он выкладывает без утайки. В этом, конечно, есть свои минусы, но зато в литературной среде почти нет места лжи и притворству, что делает ее атмосферу куда более светлой, чистой и здоровой.

Как-то я обсуждал это с Акутагавой. Он согласился со мной: «Совершенно верно. Литературный мир, пожалуй, самый искренний и радушный. Недавно я слышал о жестоких склоках среди университетских профессоров – до чего же подлые, по-женски коварные и отвратительные методы у них! Ученые – это нечто ужасное. Я бы там и дня не выдержал. Недаром Сосэки ушел оттуда». Судя по этому, даже став профессором, Акутагава сбежал бы еще быстрее, чем Сосэки. Даже в литературном мире, который считал наиболее приемлемым, он не смог ужиться.

О, как же жаль его!

* * *

Ваше искусство, Акутагава, ваши произведения – если читать их просто как «прозу», возможно, оставят чувство неудовлетворенности. Но я нахожу в них огромную ценность, вижу в них историю терзаний души, наделенной на редкость неподходящим для жизни в этом мире темпераментом и характером, при этом одаренной многосторонним талантом и яснейшим умом.

И терзания эти – вовсе не преувеличенные стоны раненого зверя. Скорее, сквозь ваши произведения слышится слабое, прерывистое дыхание больного астмой. В молодости, как писатель-дебютант, вы часто говорили о «совершенстве формы», но для ваших произведений это, в сущности, не имело значения. Думаю, в последние годы жизни вы и сами согласились бы с этим.

Так или иначе, будь вы чуть глупее – или чуть здоровее – вам, возможно, жилось бы куда счастливее.