Возвращаясь с похорон Акутагавы, мы – Идзуми, Сатоми, Мидзуками и Кубота[121] – собрались в «Кайраку-эн», что в Коисикава, и предались воспоминаниям.

Тогда Сатоми рассказал: «В последнее время Акутагава часто жаловался, что писать романы стало невыносимо трудно. Я слышал об этом от третьих лиц и однажды попросил сказать ему: „Ну что за слабость! О трудностях было известно с самого начала. Соберись, продолжай бороться!“; в ответ он, говорят, горячо благодарил меня». Этот эпизод прекрасно иллюстрирует разницу в характерах Сатоми и Акутагавы.

Мидзуками, по своему обыкновению, резко добавил: «Еще давно в его произведениях стала заметна усталость. Я однажды при личной встрече прямо сказал ему: „Извините, но вы страшно измотаны“. Он ответил: „Ты абсолютно прав, я и сам это чувствую“». Затем он добавил: «В конечном счете, Акутагава был плохим прозаиком. Талантливый человек – да, но не прозаик. Когда я высказал это мнение перед нашей компанией в Мита, меня яростно осудили».

Не знаю, чем руководствовались его критики, но я полностью согласен с Мидзуками. И сказал следующее: «Акутагава действительно не был прозаиком. Он не создан для прозы. Родись он в эпоху Токугава и посвяти себя изящным искусствам, возможно, полностью раскрыл бы свой талант. Ему просто не повезло с эпохой. Будь он на поколение старше, достиг бы большего».

На это Мидзуками возразил: «Да нет, даже сегодня он мог бы найти себя. Например, стать эссеистом. Жаль, что он оставил место профессора и не стал заниматься творчеством Нацумэ Сосэки – это принесло бы больше пользы. Даже если бы он, как Сосэки, начал писать прозу после сорока, после академической карьеры, возможно, его талант окреп бы и прожил дольше».

Я, в принципе, согласился. Человек, который избрал неверный путь, может навлечь на себя несчастье. Акутагава был умен, но, возможно, ошибкой для него стал выбор войти в литературный мир.

Однако, поразмыслив, я понял: его нервная, склонная к рефлексии натура вряд ли позволила бы ему стать эссеистом. Смог бы он высказываться прямо? Он и то переживал из-за малейшей критики в адрес Мори Огая, а уж о Нацумэ Сосэки и вовсе не смог бы писать откровенно. Получилось бы что-то невнятное, двусмысленное, неприятное для чтения. Ему не хватало не проницательности, эрудиции или критического взгляда, чтобы высказываться, а смелости. При жизни, в редкие моменты откровенности, он излагал весьма резкие суждения наедине со мной. Тогда я всегда поражался точности его критики, палитре вкусов, глубине знаний. Даже в беседах о пустяках он умел подметить тонкую иронию в оценке людей и искусства – хоть Востока, хоть Запада.

«Какую бы пользу он принес литературе, напиши он хоть что-то цельное!» – думал я. Тому, у кого нет ни взглядов, ни критического дара, смелость и не нужна. Но иметь весомые суждения, достойные внимания, и при этом не решаться их высказать – вот подлинная трагедия Акутагавы.