В прошлом месяце в журнале «Кайдзо» была опубликована статья Тогава Сюкоцу[119] под названием «Корпорация по производству переводов». Многое в ней мне показалось правильным.
Дело в том, что в последнее время стало модным переводить наши литературные произведения на английский, немецкий, французский и прочие языки, публиковать или ставить пьесы за границей. Мою пьесу «Та, которую я люблю», по инициативе моего старого друга Елисеева, ныне работающего в японском посольстве в Париже, сначала перевели на французский, затем – на немецкий и английский, и, говорят, ее даже поставили или должны поставить. В таких случаях запрос о разрешении на перевод обычно поступает от самого переводчика через японское посольство в Министерство иностранных дел в Токио, а Отдел информации МИДа переадресует его мне как автору. На сей раз, однако, аналогичное обращение пришло от итальянского посольства: они хотели перевести и поставить мою старую пьесу «Эпоха террора». До сих пор я, получая подобные запросы, без лишних раздумий давал согласие – мол, прекрасно, что мои произведения становятся известны на Западе. Но на этот раз, перечитав письмо, я испытал странное чувство.
Дело вот в чем: конечно, распространение японской литературы на Западе – благо, но лишь при условии, что у нас действительно есть выдающиеся произведения, что слава о них естественным образом достигает Европы, и, в конце концов, сами западные люди, заинтересовавшись, начинают изучать японский язык и литературу, а затем переводят и пропагандируют их у себя. Однако, судя по письму из посольства в Риме, которое было передано через Отдел информации МИДа, «Эпоха террора» переводится вовсе не потому, что мое имя или сама пьеса получили известность в Италии, а потому, что там, по-видимому, существует некое общество, специально созданное для пропаганды японской культуры, и именно его члены стоят за этим проектом. Раньше я не обращал на это внимания, но, выходит, подобные общества существуют не только в Риме, но и в Париже, Берлине, Лондоне – и, вероятно, перевод «Той, которую я люблю» тоже был их инициативой. Кстати, его французский переводчик был то ли секретарем, то ли атташе парижского посольства (хотя, конечно, ему помогали французы и сам Елисеев).
Я не знаю, находятся ли эти ассоциации под покровительством, скажем, Министерства иностранных дел или же являются полностью частной инициативой, но в любом случае, когда сами японцы с чрезмерным рвением навязывают современную японскую литературу литературным кругам Европы и Америки – как бы ни была похвальна эта забота – для нас, авторов оригинальных произведений, по крайней мере для меня, это обременительно и нежелательно. Более того, даже если допустить, что неудобства авторов можно стерпеть, не станет ли это, как говорит и Сюкоцу, не столько популяризацией японской культуры, сколько национальным унижением?
Сама идея обращаться с культурой как с товаром и рекламировать ее через «зарубежные филиалы» порочна. Если культура страны действительно сияет ярче других, ее не нужно навязывать – другие сами придут за ней. Иначе ее не понять по-настоящему. С живописью или декоративно-прикладным искусством, которые легче воспринимаются иностранцами и коммерциализируются, дело обстоит иначе, но литературу, в идеале, следует изучать, лишь побывав в Японии, познакомившись с ее обычаями и прочитав в оригинале. Конечно, и переводы имеют ценность, но главное – чтобы интерес исходил от самих иностранцев, а не от нас.
Проблема лишь в том, что до тех пор, пока иностранцы сами не начнут проявлять интерес к нашему искусству и открывать для себя его ценность, мы сами должны оставаться в пассивной позиции. В последнее время часто можно услышать, мол, японская литературная сцена значительно выросла, что она ничуть не уступает европейской, а в чем-то даже опережает американскую. Я и сам не считаю, что то, что мы пишем, должно вызывать стыд в сравнении с произведениями современных западных авторов. Однако, с другой стороны, нам вовсе не следует гордиться тем, что мы якобы достигли одного уровня с западными писателями.
Мне даже постыдно хвастаться этим. Думаю, японские резиденты в Риме выбрали «Эпоху террора» потому, что учли национальный характер, вкусы и предпочтения итальянцев: южная страстность, кровавые, жестокие сцены – всё это, вероятно, должно было им понравиться. Но если так, то логика у них та же, что и у фабриканта, выпускающего «экспортные» товары с оглядкой на рынок: «это для Америки», «это для Франции». Мою пьесу попросту превратили в экспортный продукт. Правда, в последнее время даже экспортные товары не слепо потакают зарубежным вкусам – толковый делец скорее попытается покорить иностранцев истинно японским вкусом. Но даже если кровавый мир «Эпохи террора» и понравится итальянцам, что это даст? Разве что начнут говорить: «В Японии, оказывается, тоже есть весомые произведения, которые могут вам понравиться»? Не сводится ли всё к пустой дипломатической любезности вроде: «Эта пьеса была весьма популярна в Японии – как видите, наши народы удивительно схожи по духу»?
Ирония в том, что после первой публикации пьесы «Эпоха террора» в журнале «Тюо Корон» ее запретили к продаже как «излишне жестокую». Теперь же эта пьеса, с подачи МИДа, служит пропаганде японской литературы – просто смешно.
Чтобы избежать недопонимания, поспешу пояснить: я отнюдь не утверждаю, что «нам вовсе не нужно, чтобы нас читали какие-то там западные люди». Разумеется, я более чем рад, если они будут нас читать. Более того, я испытываю лишь благодарность и добрые намерения к тем, кто прилагает усилия, чтобы познакомить иностранцев с нашими произведениями, и ни малейшей неприязни или осуждения. Японцы, правда, склонны придираться ко всему, что поддерживает правительство, но у меня подобных мыслей и в помине нет. Я вполне понимаю, что эта работа задумана из патриотических побуждений. Однако, как я уже говорил, она не только не достигает своей главной цели, но и, напротив, рискует вызвать у иностранцев лишь презрение, в итоге навредив и самим авторам. И мне горько сознавать, что они этого не понимают.
В самом деле, как верно заметил Сюкоцу: «Разве найдется в мире страна, где люди, коверкая родной язык, станут переводить свою литературу на неудобный им иностранный и затем слоняться повсюду, подсовывая ее со словами: „Вот, полюбуйтесь!“. Даже хваленые англичане не додумались переводить Шекспира или Мильтона на японский». Или: «Признаюсь, мне не доводилось слышать о случаях, когда иностранные писатели переводили бы собственные произведения на другие языки. Впрочем, возможно, такое и бывает, но крайне редко».
Стоит лишь задуматься: в нашей литературе представлены самые разные зарубежные авторы – французские, русские, ранее китайские и др., – но все они были переведены нами, японцами, то есть для них – иностранцами. Ни разу не слышал, чтобы француз, русский или китаец лично перевел творения своей страны на японский и явился с ними сюда, дабы продвигать их в массы. Даже если бы кто-то так поступил, японская литературная среда не поддалась бы их влиянию без участия самих японцев. Разве найдется дурак, который решит, будто его дочь – прекрасная невеста, нарядит ее на чужой вкус и без приглашения введет ее в чужой дом, заставляя строить глазки? Родительская глупость – это одно, а вот дочерей, втянутых в такие унижения, искренне жаль.
Конечно, найдутся люди, которые возразят: «Всё это логично, но японский язык чрезвычайно сложен для западного человека: здесь ситуация совершенно иная, нежели во взаимоотношениях Англии, Франции и Германии. Когда представляешь французскую литературу в Америке или привозишь немецкую в Англию, нет необходимости навязываться: они придут за ней сами. Но с Японией так не получится. Если ждать, пока они явятся, можно прождать вечность. Поэтому в случае японской литературы приходится учитывать эти обстоятельства и принимать особые меры».
На первый взгляд, это звучит убедительно. Но я бы ответил таким оппонентам: каким бы сложным для понимания ни было произведение, если оно – подлинное искусство, его не могут не заметить. Разве кто-то в эпоху Утамаро и Хокусая, создававших гравюры укиё-э, мог представить, что их работы будут столь прославлены в Европе и Америке? Они едва ли задумывались о существовании Запада. Да что там они – ни один японец и не помышлял бы о том, чтобы их «продвигать». Мировая слава пришла к ним естественным образом, подобно тому, как дерево растет, цветет и приносит плоды, – блеск их работ принес им славу. Отмечу особо: в те времена, когда они обрели известность, Япония не была ни «великой державой», ни страной первого мира. О каких-либо «пропагандистских механизмах» и речи не шло. Это была эпоха, когда лишь немногие вообще знали о существовании на краю света небольшой страны под названием Япония. И всё же – то, что обладает подлинной ценностью, в конечном счете не может остаться незамеченным.
Из деятелей искусство эпохи Мэйдзи, пожалуй, первым, чье имя стало известно на Западе, был Дандзюро IX (такие исключения, как Садаякко, которые сами отправились за границу, не в счет). В детстве я часто слышал: «Дандзюро – великий человек, слава о нем дошла даже до Европы; говорят, когда он простужается, об этом пишут в тамошних газетах». Насколько это соответствовало действительности – неизвестно, но, хотя театр кабуки был для западного зрителя куда менее доступен, чем гравюры укиё-э, слава такого актера, как Дандзюро, всё же проникла за границу. Да и не только. Наблюдая за тем, как особый вкус и очарование японского старого театра постепенно начинают признаваться за рубежом, я вновь и вновь ощущаю, насколько верна истина: терпение и труд всё перетрут. Театр кабуки в Японии никогда не занимался активной саморекламой. Для иностранцев двери его не были наглухо закрыты, но долгое время он находился почти в таком положении. Также не случалось, чтобы известные актеры кабуки организовывали труппу и отправлялись с гастролями за границу, – да и, к счастью, до сих пор не произошло ни разу. Говорили, будто посол Клодель хлопотал о том, чтобы пригласить актеров Императорского театра в Париж, но то, что это ненужное вмешательство в итоге сошло на нет, весьма кстати.
Уильям Батлер Йейтс, по-видимому, почерпнул многое, увидев в Америке танцы Митио Ито (см. послесловие к его книге «Four Plays for Dancers»). Но невыносимо ставить такие вещи рядом, скажем, с «Земляным пауком» в исполнении Байко. Пусть за границу на заработки ездят труппа Каваи-дэнс, оперетта «Такарадзука» или фокусница Тэнкацу – подлинно великое искусство должно твердо стоять на родной почве до тех пор, пока его не пригласят с подобающими почестями.
Говоря о Клоделе, нельзя не упомянуть, как он, движимый причудливым капризом, сочинил нелепый, почти щекотливый танцевальный спектакль и начал диктовать свои условия: «Только Косиро!» или: «Нет, исключительно Кикугоро!» – и вид, с каким ведущие токийские театры раболепно ловили каждое его слово, был поистине неприглядным. Я не видел постановку, но, прочитав текст, нашел его вопиюще бездарным. И то, что пресса ее расхваливала, совсем уж никуда не годится. Стоило бы отнестись к ней как к пустой безделице.
В том, что Косиро обучал Теда Шоуна спектаклю «Додзёдзи»[120], вроде бы ничего плохого, но есть повод для размышлений. Вернувшись в Америку, Шон поставил этот «аутентичный» «Додзёдзи» как экзотическую диковинку и в интервью, рассказывая о трудностях, неумеренно восхвалял Косиро: «Он прекрасный артист и к тому же человек высоких моральных качеств». Конечно, хвалить его естественно. Может, он даже подумал: «Вот сердечный человек!».
Как-то раз, встретив Исии Баку, я услышал от него: «Ну что это такое? Неужели такой артист, как Мацумото Косиро, должен был лично обучать иностранца „Додзёдзи“?!» Я с ним полностью согласен. Безусловно, зазнайство и высокомерие в искусстве – вещи предосудительные. Но если бы Тед Шоун был японским артистом такого же уровня, неужели Косиро проявил бы к нему подобную благосклонность? Более того, когда я представляю, как «Додзёдзи» – этакий дурной перевод с японского, сдобренный американскими приправами, – с помпой демонстрируют по всей Америке, меня бросает в дрожь. Неужто японское искусство нуждается в такой демонстрации?
Я немного отвлекся.
Хотя литература для западного человека еще более непонятна, нежели театр кабуки, я твердо верю: если в ней есть подлинная ценность, ее время придет и ее поймут. Кажется, Такахама Кёси где-то писал: «Переводами хайку иностранцы не поймут их сути. Пусть учат японский и постигают оригиналы. Думаю, это время наступит скорее, чем кажется». Из-за радикального различия языков сама идея перевода ошибочна: чем больше разница, тем опаснее браться за перевод. Сейчас лучше спокойно ждать, пока появятся энтузиасты на той стороне. Даже если переводить – пусть это делают они, на их язык. Нелепо суетиться, когда с их стороны нет запроса. А уж создавать пропагандистские конторы и навязывать «экспортные» переводы – и вовсе несусветная глупость.
Что до «Эпохи террора» – в силу прежних обязательств я согласился, но впредь буду решительно отказываться от подобных проектов.