Спорно, что только «немногие избранные» способны разглядеть высшую красоту. Скорее, они способны уловить чувства некого автора, выраженные в некоем произведении. Следовательно, ни одно сочинение или автор сочинения не может получить больше «немногих избранных читателей». Но это нисколько не противоречит существованию «многих неизбранных» читателей. Мне довелось встретить много людей, которые хвалили «Повесть о Гэндзи». Но единственные, кто действительно ее читал среди романистов, с которыми я общаюсь (оставляя в стороне то, понимают и наслаждаются ли они ею), – это Танидзаки Дзюнъитиро и Акаси Тосио[116]. В таком случае произведение, которое называют классикой, – это то, которое читают лишь некоторые из пятидесяти миллионов человек.

Антология «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») знакома гораздо более широкому кругу читателей, чем «Повесть о Гэндзи». И дело вовсе не в том, что «Манъёсю» превзошла «Повесть о Гэндзи». И даже не в том, что между ними – стихами и прозой – лежит пропасть. А в том, что «Манъёсю», если рассматривать представленные в ней сочинения по отдельности, намного короче, чем «Повесть о Гэндзи». Собственно говоря, те произведения из числа классики Востока и Запада, которые имеют большую читательскую аудиторию, вовсе не являются длинными. Во всяком случае, даже если они и таковы, то фактически представляют собой собрание из коротких произведений. По утверждал свои принципы, основанные на этом факте, в поэзии. А Амброз Бирс также утверждал принципы, основанные на этом факте, в прозе. Мы, жители Востока, руководствуемся в этом отношении мудростью, а не интеллектом, и, естественно, являемся первопроходцами. Но, к сожалению, никто из нас не создал произведения сложной структуры и композиции. Ведь если бы кто-нибудь попытался выстроить эту самую композицию, то даже «Повесть о Гэндзи» могла бы служить подходящим примером. (Однако разница между Востоком и Западом присутствует в теории поэзии По. Он считает, что стихотворение в сто строк имеет самую оптимальную длину. Конечно, он наверняка бы отверг хайку из семнадцати слогов, назвав его «эпиграмматическим».)

Тщеславие любого поэта, говорит он об этом открыто или нет, состоит в том, чтобы оставить что-то потомкам. Нет, это не «тщеславие любого поэта». Это «тщеславие любого поэта, опубликовавшего хотя бы строчку». Наверняка есть те, кто считает себя поэтом, не написав при этом ни единой строчки стихов. (Эти поэты, великие они или нет, самые мирные.) Однако если присуждать звание поэта только тем, кто в силу характера или обстоятельств писал стихи – в рифму или нет, – то проблема каждого поэта, вероятно, заключается, скорее, не в том, «что они привнесли», а в том, «чего они не привнесли». Конечно, это неудобство поэта, зависящего от гонорара. И несмотря на это неудобство, мы, как и феодальный поэт Исикава Рокудзюэн[117], который был трактирщиком, нашли бы себе побочное занятие. Наш опыт и знания, с другой стороны, тоже расширились бы благодаря этому. Иногда я немного с завистью смотрю в прошлое, когда невозможно было заработать на жизнь только продажей своих сочинений. Но я уверен, что и современная эпоха оставит после себя произведения, которые станут классикой для будущих поколений. Конечно, неверно утверждать, что то, что написано ради заработка, не имеет шансов стать классикой. (С точки зрения писателя, «пишу, чтобы заработать себе на жизнь» – просто идеальное состояние.) «Единственное, – как говорил Анатоль Франс, – для того, чтобы перенестись в будущее, нужно быть налегке». В таком случае так называемой классикой, пожалуй, будет вещь, доступная для чтения и понимания абсолютно каждому.