Я помню, как Симадзаки Тосон называл себя «военным репортером жизни». Однако недавно я снова слышал краем уха, что Хироцу Кадзуо назвал так и Масамунэ Хакутё. Нет, мне вполне понятен термин, который они оба используют. Вероятно, его смысл относится к недавно возникшему выражению «обыватель». Но, строго говоря, никто не может стать «военным репортером жизни» лишь потому, что родился в этом бренном мире. Жизнь независимо от нашего желания заставляет быть «обывателями». Хотим мы или нет, она испытывает нас на прочность разными способами. Одни яростно стремятся к победе. Другие находят защиту в насмешливых возгласах и остроумных замечаниях. И, наконец, третьи, которых нельзя определенно отнести к тем или другим, просто «плывут по жизни», не зная, чего хотят. Однако на самом деле все они «обыватели». Действующие лица человеческой комедии, которыми управляют наследственность, среда и так далее.

Наверняка одни из них будут торжествовать. Другие же будут побеждены. Единственное, покуда у всех нас есть срок жизни – мы все, как справедливо повторял У. Патер, «осуждены на смертную казнь, но с неопределенной отсрочкой». Как мы используем эту отсрочку – зависит от нас. Свободны ли мы? Какой степенью свободы мы располагаем? Мы действительно рождаемся, неся на себе груз прошлого. Также мы не вполне отдаем себе отчет в его причинно-следственных связях. Древние объясняли этот факт словом «карма». Современные идеалисты в большинстве случаев пытаются бросать ей вызов. Однако их флаги и копья в конечном итоге – орудия для демонстрации их энергии, не более того. Сама демонстрация их энергии, конечно, имеет смысл. Они не просты. Несомненно, мы прониклись мощью энергии Карнеги. Иначе никто точно бы не захотел читать идеальные тексты бизнесменов и политиков. Но этим ни в коем случае не отменяются законы кармы. Энергию Карнеги породила карма, которую он несет на себе. У всех нас, пожалуй, нет выбора, кроме как признать свою карму. Получается, что если на нас – или, во всяком случае, на меня – снизойдет даром свыше «смирение», то оно может выражаться только в этом.

Все мы более или менее «обыватели». Поэтому мы, естественно, испытываем пиетет к «сильным обывателям». Другими словами, мы вынуждены сделать Марса, бога войны, нашим идолом на веки веков. Оставим в стороне Карнеги и обратимся к «сверхчеловеку» Ницше. Если поскоблить его, мы тоже найдем Марса. Неслучайно мы осыпали похвалами и ницшеанского Чезаре Борджиа. В «Мицухидэ и Сёха» Масамунэ Хакутё показывает нам Мицухидэ, «обывателя» из «обывателей», который саркастически издевается над Сёхой. (Надо отметить, это совершенно парадоксально, что Масамунэ Хакутё называют «военным репортером жизни».) Это не насмешка одного Мицухидэ. Мы постоянно бросаем такие насмешки, не задумываясь над ними.

Наша трагедия – а может, наша комедия – заключается в том, что нам сложно оставаться «военным репортером жизни». Вдобавок к этому мы несем нашу карму «обывателя». Но искусство – это не жизнь. Вийону потребовалась целая жизнь, состоящая из «цепи поражений», чтобы оставить свою лирику. Да будет побежден тот, кто обречен на поражение! Может, он нарушает общественные обычаи или мораль. Или закон. Более того – должно быть, он пренебрегает хорошими манерами в разы больше других. Конечно, он сам должен понести наказание за то, что нарушал эти обязательства. В своей «Дилемме доктора» социалист Бернард Шоу решил спасти обычного врача, а не талантливого, но аморального художника. Надо сказать, что позиция Шоу была как минимум рациональной. Мы любим смотреть в музее на чучела крокодилов через стеклянную колбу. Однако неудивительно, что мы делаем всё возможное, чтобы спасти осла, а не крокодила. Наверное, поэтому и общества защиты животных всё еще не настолько щедры, чтобы охранять диких зверей и ядовитых змей. Но это проблема, так сказать, самоуправления, Home Rule. Если снова приводить в пример Вийона, то, хотя он и был первоклассным преступником, он всё же был и первоклассным лирическим поэтом.

Одна женщина сказала: «Повезло, что в моей семье нет гениев». В ее речи слово «гений» совсем не имело ироничного смысла. Я тоже доволен тем, что в моей семье нет гениев. (Конечно, это не означает, что я отношу к признакам гениальности безнравственность.) В селах и городах наверняка найдется много и тех, кто обладает добродетелями «обывателя» в большей степени, чем гении всех времен. Европейцы часто возводят в ранг гениальных и добродетели «обывателя». Но я также не доверяю этому новому идолопоклонству. Оставим Вийона «как деятеля искусства» и обратимся к Стриндбергу – он достоин любви читателей «как деятель искусства». Однако со Стриндбергом «как человеком», вероятно, гораздо сложнее найти общий язык, чем с почитаемым мною критиком XYZ. Следовательно, наша проблема литературы в конечном итоге не всегда заключается в том, чтобы заявить «Се человек»[115]. Скорее – «Се сочинения». Впрочем, даже если сформулировать ее как «Се сочинения», пожалуй, пройдут столетия, прежде чем мы увидим их. Более того – еще несколько столетий спустя эти сочинения наверняка безвозвратно канут в Лету, как соломинка. Если не верить в искусство ради искусства (наличие этой веры не обязательно противоречит писательству как способу заработка; во всяком случае, пока вы не пишете только для того, чтобы заработать себе на кусок хлеба), то, как говорили и древние, чем писать стихи, лучше возделывать рисовые поля.

Я верю в то, что ни Масамунэ Хакутё, ни тем более Симадзаки Тосон не являются «военными репортерами жизни». Как бы талантливы они ни были, нет оснований считать, что они в один миг станут беспримерными образцами, коих не было в прошлом. У всех нас есть свои Мицухидэ и Сёха. Во всяком случае, во мне больше проявляется Сёха, когда дело касается лично меня, или Мицухидэ, когда дело касается других. Так что Мицухидэ во мне не всегда высмеивает моего Сёху. Но то, что это желание в какой-то мере есть, не вызывает сомнений.