Когда я услышал, что лечение истерии заключается в том, чтобы заставить пациента писать или говорить всё, что он думает, я вспомнил, что процесс рождения литературы, не предполагающий даже элементарного общения, тоже может привести к истерии. Если оставить в стороне героев с головой как у тигра и острым подбородком ласточки, то каждый, независимо от возраста, в той или иной степени истеричен. Пожалуй, гораздо больше других склонны к истерии поэты. Истерия мучает их на протяжении трех тысяч лет. Наверное, некоторые из них из-за нее в итоге сошли с ума. Но и благодаря ей они что было сил воспевали свои радости и печали. Такое тоже можно допустить.

Если среди мучеников и революционеров можно найти мазохистов, то и среди поэтов наверняка найдется немало истеричных больных. «Жажда писать» – то же самое, что и желание мифического героя, прокричавшего в яму под деревом: «У царя ослиные уши». Без этого желания, безусловно, «Слово безумца в свою защиту» (Стриндберга) не было бы написано. Порою подобная истерия захлестывает сознание эпохи. Пожалуй, «Вертер» и «Рене» тоже появились вследствие нее же. Мало того, ей не смогла противостоять вся Европа, вступив в эпоху крестовых походов, – но это, может быть, не относится к «литературному, слишком литературному». Эпилепсию с древних времен называют «священной болезнью». Тогда истерию, пожалуй, можно назвать «болезнью поэтов».

Смешно представить Шекспира или Гёте, страдающих от истерии. Можно подумать, что это лишь оскорбило бы их величие. Но их величие составляет именно их выразительная сила, которая находится в другой области, не в той, где возникает истерия. Частота их припадков истерии, пожалуй, представляет вопрос для психологов. Наш же вопрос – в этой выразительной силе. Сочиняя этот текст, я невольно вообразил древний лес и безвестного поэта в приступе истерии. Он наверняка бы стал мишенью для насмешек со стороны жителей своей деревни. Но плод его выразительной силы, возникший в результате этой истерии, как подземный источник будет служить на благо будущих поколений.

Это не значит, что я превозношу истерию. Конечно, истерия Муссолини представляет международную опасность. Но если бы ни у кого не было истерии, насколько же меньше было бы литературных сочинений, которые приносят радость людям! Только поэтому я хочу выступить в ее защиту. Когда-то она стала женской привилегией, однако на деле абсолютно никто не застрахован от нее.

Конец прошлого столетия тоже полон истерии. В «Синей книге» Стриндберг называет эту всеобщую истерию «делом рук дьявола». Право же, мне невдомек, дело ли это рук дьявола или богов. Однако, как бы там ни было, все поэты страдали истерией. Действительно, даже великий Толстой, согласно его биографу Бирюкову, превратился в полусумасшедшего и сбежал из дома, что ничуть не отличает его от некой истеричной пациентки, о которой буквально на днях писали в газете.