Я не вполне понимаю, что Акутагава подразумевает под «поэтическим духом». Он утверждает, что романы без явного сюжета ближе всего к поэзии, наиболее чисты – на Западе это Жюль Ренар, у нас – короткие рассказы Сиги Наои. И что именно чистота определяет ценность художника.

В то же время он говорит: «Я не считаю наивысшей формой искусства прозу, в которой нет сюжета, похожего на „сюжет“… и в моих новеллах, как правило, есть сюжет». И добавляет: «Я тоже не собираюсь писать одну прозу с „сюжетом“ без сюжета». Однако тут же признается: «Я принадлежу к числу тех, кто предпочел бы оставить единственную строку Бодлера, чем всю „Жанну д'Арк“ Анатоля Франса».

О себе же он заявляет: «Я крайне непоследовательный писатель». Бессюжетный роман, по его словам, «в наибольшей степени похож на поэзию», а поэтический дух – «лирическая поэзия в самом широком смысле этого слова», которая, конечно, может присутствовать где угодно, но при этом лишена интереса масс. Хотя страницы Стендаля, утверждает он, переполнены поэтическим духом.

Акутагава говорит, что, критикуя себя, осуждает и меня: «Мы все можем лишь то, что можем. Не знаю, подходят ли мои способности для создания таких романов… Я пишу романы лишь потому, что эта форма вмещает всё что угодно». Но, видя, как он мечется между крайностями, я сомневаюсь, порицает ли он себя. А уж быть критикуемым им – благодарю покорно.

В конечном счете всё сводится к различию в темпераментах. Если мои слова были грубы или недостаточно уважительны – прошу простить, полагаясь на нашу привычную откровенность.

* * *

Бесспорно, «эклектичность уступает чистоте». Однако считать, что величие Гёте как крупнейшего поэта всех времен объясняется в основном его эклектичностью, несколько ошибочно. Величие Гёте в том, что при всей масштабности он не теряет чистоты. Масштабность – не то же самое, что эклектичность. Мы преклоняемся перед Гёте за то, что его творчество, подобно ковчегу, вмещает всё на свете и не производит впечатления хаотичного нагромождения, но являет собой гармоничный порядок, где каждая вещь занимает свое место.

Вообще, немецкая литература слишком перегружена идеями, ей не хватает мягкости, она кажется мне жестковатой и колючей – не по душе мне такая. Но Гёте – исключение. Подобно великой реке, его творчество, становясь то заливом, то бурным потоком, то глубокой пучиной, то озером, словом, меняясь тысячами способов, течет плавно и неторопливо. Его стиль, хранящий внутри суровость осенних заморозков и летнего зноя, снаружи обволакивает читателя весенней негой. В нем есть безмятежность и изящество Коё, но в глубине таится страстность и резкость Стриндберга.

Бальзак подавляет, но порой кажется пугающим, как личина демона; Достоевский глубок, но полон тревоги. Лишь один Гёте, не суетясь и не волнуясь, являет миру дарованную небом красоту, сохраняя на величавом лице улыбку. В благородстве с ним не сравнится даже Толстой. Нам же, мелким сошкам, будто у подножия великой горы, остается лишь благоговейно опускать кисть и воздыхать.