На Востоке романы всегда считались низшим жанром по сравнению с другими видами литературы, и это печально. Если бы они не рассматривались просто как чтиво для женщин и детей, если бы мужчины посвящали им жизнь, а благородные мужи не стыдились их писать, если бы, как на Западе, в них поднимались политические и социальные проблемы – тогда, несомненно, великие умы оставили бы нам выдающиеся произведения.

Скажем, авторы «Неофициальной истории Японии» или «Заветных речей» наверняка писали бы романы – и те оказались бы живее, доходчивее и долговечнее, чем их китаизированные исторические труды. Говорят, «Неофициальная история Японии» – прекрасный образец японского стиля в китайской прозе, но лично я не вижу в этом ничего хорошего. Описания тех же событий в «Повести о доме Тайра» куда тоньше и выразительнее. Зачем такому таланту, как Санъё, понадобилось корпеть над текстом, намеренно составленным из заимствованных китайских иероглифов? Да еще в японском варианте китайской прозы – это и вовсе странно. Как если бы, не справившись с настоящим английским, кто-то стал писать на «японском английском». Почему бы не сделать шаг вперед и не написать на родном языке? Когда задумываешься об этом, усилия Санъё кажутся напрасными. И таких бесполезных трат энергии, уверен, было немало и помимо него.

«Список княжеских родословных» или «Дополнения к чтению истории», написанные на японском, и сегодня не утратили блеска. Их лаконичная и ясная проза напоминает исторические романы Мори Огая. Если бы такие люди, как Хакусэки или Сорай, подобно Огаю или Бернарду Шоу, посвятили себя художественной литературе, возможно, они создали бы нечто поистине уникальное. Мы упустили такую возможность – и это до сих пор вызывает сожаление.

* * *

В старину автор «Сарасина никки», дочь Сугавара-но Такасуэ, в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, находясь в провинции Кадзуса, писала: «Днем в досужие часы, или сумерничая, сестрица, мачеха и другие женщины пересказывали отрывки из того или иного романа моногатари, например, о принце Гэндзи. Я слушала, и интерес мой всё более разгорался. Разве могли они по памяти рассказывать столько, сколько мне бы хотелось! В своей страсти я была столь неуемна, что для меня вырезали будду Якуси в мой рост, и вот, потихоньку от всех, я омывала как положено руки, затворялась и, павши ниц перед изваянием, молила: „Сделай, чтобы мы скорее поехали в столицу! Говорят, там много повестей и романов – покажи мне их все!“»[101]

Позже, попав наконец в столицу, она смогла одолжить и прочитать множество историй: «И вот, я получила от нее все пятьдесят с лишним свитков повести о Гэндзи в особом ларце, и еще повесть о Тюдзё Аривара, и „Тогими“, и „Сэрикава“, „Сирара“, „Асаудзу“. Как же велика была моя радость, когда я принесла домой всё это, увязанное в один узел. Повесть о Гэндзи, о которой я так мечтала, которую видела краем глаза, но по-настоящему не знала, теперь я могла рассматривать, неспешно вынимая свиток за свитком, начиная с самого первого, и никто не мог помешать мне, покуда я расположилась у себя за пологом, – что по сравнению с этим счастьем даже участь самой императрицы!»

Она также признавалась: «Но вот однажды во сне предо мной явился благородного вида монах в желтом облачении и изрек: „Поскорее затверди наизусть пятый свиток Лотосовой сутры“. Людям я не рассказала увиденный сон и даже не подумала учить наизусть сутру – душа моя всецело занята была романами. Надо сказать, что в то время собою я была нехороша, но думала, что повзрослею и расцвету небывалой красотой, и у меня непременно будут длинные-длинные волосы… Я мечтала стать похожей на Югао, возлюбленную блистательного Гэндзи, или на деву Укифунэ, любимую генерала Удзи, – на удивление вздорные и тщетные помыслы!»

Из этого видно, что душевный склад юных литературных энтузиасток не изменился с древних времен. Разве что в эпоху Хэйан можно было вырезать статую Будды в свой рост, чтобы вымолить возможность читать романы. В те времена повести не считались низким жанром среди образованной аристократии и искусство повествования, несомненно, достигло значительного прогресса. Хотя такие произведения, как «Тогими», «Сэрикава», «Сирара» и «Асоудзу», упомянутые в дневнике, не сохранились, их должно было быть немало.

Дошедший до нас «Цуцуми Тюнагон моногатари» – изысканный сборник рассказов, который мог создать только опытный автор. Возьмем начало «Сёсё, срывающего цветы»: «Побуждаемый лунным светом, он вышел глубокой ночью. Хотя и жаль было оставлять ту, о ком он думал, возвращаться было далеко. По мере продвижения в маленьких домиках не слышно было привычного храпа, и в безоблачном лунном свете цветущие деревья тонули в дымке…»

Или начало «Кстати…»: «Весенним днем, когда он предавался размышлениям, люди в столовой говорили: „Видно, тюнагон прибыл. Явственно чувствуется его изысканный аромат…“»

Эти внезапные погружения в самую суть событий демонстрируют проницательность, сравнимую с рассказами Сиги Наои или Сатоми Тона. Если бы развитие шло в этом направлении, японская проза достигла бы невероятных высот. Почему же после периода Камакура она пришла в упадок? Было ли это связано с угасанием мирского, гедонистического буддизма эпохи Хэйан и приходом дзэн-буддизма и неоконфуцианства из Китая?