Мы не можем выйти за рамки эпохи. И мы не можем выйти за пределы своего социального класса. Толстой нисколько не стеснялся непристойных слов, когда говорил о женщинах. Этого было достаточно, чтобы Горький держался на расстоянии от него. В беседе с Фрэнком Харрисом Горький искренне говорил, о чем думает: «Я придаю гораздо большее значение манерам, чем Толстой. Если смотреть с точки зрения Толстого, их можно объяснить моим крестьянским происхождением». Харрис также комментирует, что в этих словах «говорится, что Горький всё еще остается крестьянином – в том, что стыдится крестьянского происхождения».
Действительно, средний класс произвел на свет немало революционеров. Они выражали свои идеи в теории и на практике. Но выходили ли они духовно за границы среднего класса? Лютер восстал против римско-католической церкви. Более того, он видел своими глазами чёрта, который мешал ему. Его разуму наверняка открылись новые горизонты. Однако его душа всё равно не могла не видеть католического ада. Так происходит не только в религии. То же самое касается и социальной системы.
На наших душах лежит печать социального класса. Но нас связывает не только класс. Мы также связаны географически местом рождения: в широком смысле это Япония, в узком – город или деревня. Если размышлять о других факторах, таких как наследственность и среда, невозможно не поразиться, какое же сложное сочетание мы представляем собой. (Более того – не уверен, что осознаю всё, что нас создает.)
Вне зависимости от Карла Маркса, замечу, что испокон веков за любым из сторонников избирательного права женщин стояла жена. И если предположить, что это отражается даже в научных трудах, то что уж говорить о произведениях искусства – и особенно литературы. Мы ничем не отличаемся от травы, которая дает ростки в разную погоду и в разной почве. В то же время и наши произведения – это семена травы, определенные бесчисленными условиями. Наверно, в одном нашем произведении Бог увидел бы всю нашу жизнь.
Пролетарская литература – а что это, собственно, такое? Конечно, первое, что приходит на ум, – это литература, расцветшая в пролетарском государстве. В сегодняшней Японии ее нет. Следующий вариант – литература, которая борется за пролетариат. Вот про нее не скажешь, что в Японии ее нет (если бы рядом была, скажем, Швейцария, пролетарские тенденции, наверное, проявлялись бы еще сильнее). К третьему типу относится литература, в основе которой есть пролетарский дух, даже если принципы коммунизма и анархизма в ней отсутствуют. Конечно, это не значит, что второй тип пролетарской литературы несовместим с третьим. Однако если говорить о создании новой литературы, пусть даже в относительном смысле, то это должна быть литература, рожденная пролетарским духом.
Стоя в устье реки Сумида и глядя на причалившие парусные лодки и баржи, я с новой силой ощущал «поэзию жизни», никак не отображенную в сегодняшней Японии. Воспеть такую «поэзию жизни» должны те, кто будет жить эту жизнь. По крайней мере, она будет неотступно сопровождать их. Привнести в сочинение идеи коммунизма и анархизма не так сложно. Но только пролетарская душа придает произведению величие, сияющее черным как уголь блеском. У Филиппа, умершего молодым, была именно такая душа.
Флобер изобразил трагедию буржуазии в «Мадам Бовари». Однако презрение Флобера к буржуазии не делает «Мадам Бовари» совершенным произведением. «Мадам Бовари» делает таковым только мастерство Флобера. У Филиппа же не только пролетарский дух, но и накачанные бицепсы[92]. Тогда, получается, любой художник должен стремиться к совершенству. Каждый законченный кристаллизованный труд подобен тому кальциту, который останется потомкам – даже если выветрится.