Недавно впервые за много лет я посетил кукольное представление вместе с Танидзаки Дзюнъитиро и Сато Харуо. Куклы красивее актеров, особенно когда неподвижны. Но темные кукловоды имеют жутковатый вид. Гойя часто размещал нечто подобное на заднем плане картин. Пожалуй, за нами тоже стоят такие кукловоды – например, жуткая судьба.

Но я хочу поговорить не о куклах, а о писателе Тикамацу Мондзаэмон. Тем более что пьеса «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей»[77] натолкнула на размышления. Тикамацу, в противовес реалисту Сайкаку, прославился как идеалист. Мне неизвестно мировоззрение Тикамацу: сожалел ли он, как мы малы и ничтожны, вознося взгляд в небо, или просто хотел узнать погоду на завтра? Сегодня это не ведомо никому. Если судить только по пьесам для кукольного театра дзёрури, Тикамацу вовсе не идеалист. Но что же такое идеалист?

Сайкаку – реалист в литературе. В то же время он и реалист в отношении взглядов на жизнь (во всяком случае, если судить по его сочинениям). Однако быть реалистом в литературе – не обязательно означает быть таковым в отношении взглядов на жизнь. Нет, автор «Мадам Бовари» был романтиком и в литературе. Если определять романтизм как стремление к мечте, то Тикамацу тоже, пожалуй, романтик. Однако в одном он всё же великий реалист. Уберите актера Гандзиро из Каватии в «Самоубийстве влюбленных» (для этого нужно посмотреть театр кукол бунраку), и мы получим не что иное, как реалистическую пьесу со скрупулезными описаниями сцен из жизни. Там и правда есть лирическая поэзия эпохи Гэнроку, но если называть романтиками тех, кто писал эту лирическую поэзию, то де Лиль-Адан прав. Если мы не дураки, тогда все мы точно романтики.

Драматургические приемы времен Гэнроку [1688–1704] несколько неестественны по сравнению с современными. Однако они и менее техничны. Если не углубляться в них, автор «Самоубийства влюбленных» вовсе не уходит от реализма в описаниях психологии героев. Тикамацу привлекают сенсуализм и эгоизм, его интересует и необычное в героях. Нельзя утверждать, что они погибли из-за злого умысла Тахэй. Добрые намерения Осан и ее родителей тоже заставляют их страдать.

Тикамацу иногда называют японским Шекспиром. Возможно, по духу он ближе к Шекспиру. Во-первых, Тикамацу, как и Шекспир, почти преодолевает границы разума (вспомним латинский разум драматурга Мольера). Он также добавляет красивые строки в пьесу. Наконец, создает комедийные сцены в трагедии. Глядя на нищего монаха в сцене с котацу[78], я не раз вспоминал пьяных слуг из «Макбета».

Со времен Такаямы Тёгю бытовые пьесы Тикамацу стали выше исторических. Но в последних Тикамацу не оставался неизменным романтиком. И это тоже в какой-то степени в духе Шексира. Шекспир не думал об эпохе, когда поставил пьесу о Древнем Риме. Тикамацу тоже не думает об эпохе и даже превосходит в этом Шекспира. Мало того, даже мир доисторических времен он полностью трансформировал в мир Гэнроку. Психологические портреты его персонажей, вопреки ожиданиям, также зачастую реалистичны. Даже в пьесе «Как Сусаноо одолел восьмиглавого змея» ссора братьев Сомина и Котана ничем не отличается от фрагмента бытовой драмы. Более того, чувства Котана и его жены после убийства отца, пожалуй, вполне понятны и в наше время. Тем более любовь Сусаноо-но о-Микото – при всей своей пугающей сущности, она неизменна со времен возникновения истории.

Исторические драмы Тикамацу, конечно, абсурднее и бессмысленнее, чем бытовые. Однако именно поэтому нельзя отрицать их «красоту», которой нет в бытовых драмах. Представьте, например, сцену, где к южному побережью Японии неожиданно прибыла лодка, а на ней находится китайская красавица («Битвы Коксинги»). Это наверняка удовлетворило бы и нашу тягу к экзотике.

К несчастью, Такаяма Тёгю игнорирует эти особенности. Исторические драмы Тикамацу не обязательно хуже бытовых. Просто мы достаточно осведомлены о городской жизни в феодальную эпоху. Чайный дом кавасё эпохи Гэнроку, где мужчины за едой и напитками любовались танцами девушек, похож на чайные дома коматиаи эпохи Мэйдзи. А Кохару – особенно ее образ, воплощенный актером, – похожа на гейшу эпохи Мэйдзи. Подобные факты придают реализм бытовым пьесам Тикамацу. Однако если мы посмотрим на дзёрури Тикамацу через несколько сотен лет – то есть когда даже улицы феодальной эпохи окажутся сном внутри сна, – то, вероятно, обнаружим, что исторические драмы ни в чем не уступают бытовым. Мало того, в них всё же изображается жизнь феодалов того же периода. Однако они не производят впечатления столь же реалистичных, вероятно, потому, что восприятие жизни при феодальном строе не имеет ничего общего с жизнью феодалов.

Удивительно, но даже один почтенный герой корейского романа «Облачный сон девяти» зачитывался пьесами Тикамацу. Может, его интересовала родина Тикамацу, а может, увлекали события. Возможно, он чувствовал в его исторических драмах жизнь высших слоев общества эпохи Гэнроку.

Вот о чем я размышлял во время кукольного представления. Я слышал, что кукольное представление нингё сибаи переживает упадок. И что пьеса в жанре дзёрури описывает события не так, как оригинальные произведения. Однако для меня она было гораздо интереснее обычной пьесы.