Статья о Данте Масамунэ Хакутё превосходит работы его предшественников. Во всяком случае, с точки зрения уникальности она не уступает статье Кроче. Мне нравится ее читать. Масамунэ практически не обращает внимание на «красоту» Данте – наверняка он делает это нарочно. А может быть, так получилось само собой. Покойный Уэда Бин[74] тоже был одним из исследователей Данте, более того, он пытался перевести «Божественную комедию». Но, как следует из его рукописи и заметок на полях, он не пользовался итальянским оригиналом, а основывался на английском переводе Кейли. Пожалуй, смешно расписывать «красоту» Данте, основываясь на английском переводе (я не читал других), однако несомненно, что до некоторой степени ее можно осознать даже в таком виде.
«Божественная комедия» – самооправдание Данте в поздние годы жизни. Безусловно, он, как и все мы, полагаю, нуждался в защите, когда его обвинили в растрате средств из казны. Однако рай Данте кажется мне несколько скучным. Не потому ли, что мы фактически в аду? Или потому, что и Данте не смог выкарабкаться из чистилища?..
Среди нас нет сверхлюдей. Даже выносливый Роден – и тот страдал, когда подвергся критике за знаменитую статую Бальзака. Данте, вынужденный бежать с родины, тоже, без сомнения, страдал. В частности, то, что после смерти он стал призраком и являлся своему сыну, обнаруживает «темперамент Данте», который унаследовали его дети. Данте, как и Стриндберг, выбрался со дна ада. Чистилище «Божественной комедии» на самом деле наполнено радостью, как после выздоровления.
Однако всё это, по всей видимости, не помогает приблизиться к Данте. В статье Масамунэ раскладывает Данте по полочкам. В ней представлены не какой-то XIII век или Италия, а всего лишь мир, в котором мы живем. Мира, только мира – таково желание не одного Данте. Этого желал и Стриндберг. Я люблю Данте у Масамунэ за то, что тот его не возвеличивает. А Беатриче, как говорит Масамунэ, гораздо больше похожа на ангела, чем на женщину. Если бы мы, прочитав Данте, увидели перед собой Беатриче, то наверняка разочаровались бы.
Пока я писал этот текст, неожиданно вспомнил Гёте. Фридерика[75], изображенная Гёте, – само воплощение трогательности. Но профессор Боннского университета Нэкер заявил, что Фридерика не обязательно такова. Конечно, идеалисты вроде Дюнцера[76] в это не верят, однако сам Гёте признает, что слова Нэкера не были ложью. И это еще не всё: говорят, что селение Зезенгейм, где жила Фридерика, тоже отличалось от того, что описывал Гёте. Людвиг Тик взял на себя труд посетить эту деревню, о чем, по его словам, даже «пожалел». То же самое, скорее всего, относится и к Беатриче. Но даже если Беатриче – не настоящая Беатриче, в ней отображается Данте. До последних лет своей жизни Данте мечтал о так называемой «вечной женщине». Однако эта «вечная женщина» живет не иначе, как на небесах. Мало того, этот рай полон «сожалений о несделанном». Точно так же, как в аду разворачиваются объятые огнем картины «раскаяний о содеянном».
Читая статью о Данте, я будто видел глаза Масамунэ под железной маской. Древние говорили: «Цвет твоих глаз тем яснее, чем глубже в них кроется невысказанная печаль». Также и цвет глаз Масамунэ: мне он непонятен, и я трепещу от страха. Возможно, у него стеклянные глаза.