Недавно я прочел шестой том «Полного собрания сочинений Огай» и задумался. Нет нужды говорить, что мэтр отличается образованностью, а его знание превосходит всё, что есть и на Востоке, и на Западе. Его романы и пьесы в большинстве своем очень гармоничны. (Так называемый неоромантизм породил бесчисленное множество произведений и в Японии. Но, пожалуй, нет более совершенного произведения, чем пьеса «Река Икута».) Однако его танка и хайку, как бы положительно мы к ним ни относились, в конечном счете не достигают писательского уровня. Как поэт, Мори внимательно слушает, что и сейчас является редкостью. Даже на примере пьесы «Драгоценная шкатулка и два Урасима» видно, как хорошо он разбирался в звучании японского языка. Но они совсем не похожи на его танка и хайку. И в то же время форма его стихотворений также точна и выверена. В этом отношении можно сказать, что он сделал практически всё возможное.

Однако танка и хокку сэнсэя не хватает чего-то неуловимого. Одного этого неуловимого для поэзии достаточно, чтобы уровень мастерства не имел значения. Его танка и хокку, несмотря на безусловно высокое мастерство, как ни странно, не завораживают. Может, так вышло потому, что поэзия была для сэнсэя не более чем побочным занятием? Но этого неуловимого нет и в его пьесах и романах (это не значит, что они не представляют ценности). Мало того – например, в традиционных китайских стихах Сосэки, которые как раз-то были для него далеко не главными – особенно его изысканные поздние стихи, – есть эта неуловимость. (Главное – не считать, что это критика в духе «Только мой Будда что-то стоит…»)

Я думал над этим и в конце концов пришел к выводу, что Мори Огай не был нервозен так, как мы. Или что в нем больше проявился кто-то другой, нежели поэт. Мори, автор «Сибуэ Тюсай», безусловно, мастер небывалого масштаба. Я испытываю к нему благоговение, схожее со страхом. Нет, даже если бы он не писал, энергия сэнсэя, как и глубина проницательности, наверняка не оставила бы меня равнодушным. Как-то я беседовал с Мори в его кабинете; он был в кимоно. В углу кабинета – стандартной на вид комнаты в десять дзё – лежала новая рогожка, а на ней – стопка сложенных старых писем, слегка тронутых насекомыми. Сэнсэй поведал мне: «На днях ко мне приходил человек, который опубликовал сборник писем Сибано Рицудзана[56] (?), и я сказал ему, что книга получилась хорошей. Одно жаль: письма не расположены в хронологическом порядке. На что он ответил, что это не представляется возможным, потому что в японских письмах, к сожалению, пишутся только число и месяц. Тогда я указал на эти старые письма и сказал: „Здесь десятки писем Ходзё Катэй[57], тем не менее все они расположены по годам!“» Я помню, как его лицо светилось в тот момент. Наверняка не я один восхищаюсь им. Однако признаюсь, я принадлежу к числу тех, кто предпочел бы оставить единственную строку Бодлера, чем всю «Жанну д'Арк» Анатоля Франса.