Перелет был через Москву, и первые два часа в воздухе мы провели в пути до первопрестольной.

– Время полета не соответствует реальному времени, требующемуся на дорогу, – зевнул сидящий в соседнем кресле Поломойка. – Основную часть времени этот самолет тратит на взлет и снижение, а сам путь проделывает намного быстрее. Вот если бы все этапы выполнялись на одной скорости…

– То это был бы истребитель, – отозвался сзади Лес, просовывая голову между кресел. – А тебя бы сейчас плющило от скоростей, как на ладье без бога внутри.

– Не «на ладье», а при преодолении на этой ладье второй космической, – не согласился Виталий. – Если я просто пролечусь на ладье над «Восходом», со мной ничего не случится от отсутствия внутри богов. А вот если я попытаюсь самостоятельно выйти в космос…

Дальше в их дебаты я не вдавалась. Отвернулась к иллюминатору, отодвинув рукой пластиковую шторку, и отвлеклась на картину за ним.

Следовало сесть одной, а не с говорливыми коллегами. Так у меня хоть был бы шанс вздремнуть…

Сна не хватало. Сильно.

Шереметьевский аэропорт встретил нас гулом толпы, бесконечно цокающими каблуками и непрерывно оживающими громкоговорителями. Высота потолков кружила голову, но еще сильнее дезориентировало в пространстве огромное количество людей.

И потянулись нескончаемые очереди: багаж, таможенные рамки, регистрация, паспортный контроль, снова рамки… От времени, проведенного в очередях, устало притих даже Лес.

Ожил Патрикеев лишь тогда, когда Анка по истечении всех экзекуций потащила его к ларьку с шоколадками. Я же опустилась на скамейку у выхода на посадку и изо всех сил старалась не отключиться. После ночи без сна с каждым часом держать глаза открытыми становилось все сложнее.

Мимо проносились толпы людей различных национальностей, рядом, за огромными панорамными окнами, взлетали и садились самолеты, а мне все это было предельно безразлично. Сам факт того, что я нахожусь в столице, в одном из самых оживленных мест страны, стерся и притупился за предательским желанием спать. Коллеги давно исчезли из поля зрения: погруженные в эйфорию, они скрашивали ожидание в сувенирных лавках и duty free.

Глаз краем зацепил Тетяну у прилавков с парфюмерией. И Вафельку с Булавкой – в соседнем отделе крафтовых сладостей. На месте не сидел никто. Все развлекались как могли и ловили каждый момент стартовавшей поездки. Включая этот.

Исключением была лишь я.

Мозг засыпал. Мысли были не об эйфории и сувенирах, а лишь о том, как бы побыстрее оказаться в самолете и погрузиться в сон. Блаженный, долгожданный. И недосягаемый – пока что.

Мысленно я проклинала себя за всю эту идею с Вольдемаром и впиской.

Вот что она мне дала? Уйти от Ак-кыс красиво? Я-то ушла. И сна экс-соседок минувшей ночью тоже лишила. Только вот и сама осталась без него. И теперь мучилась, из-за своей мести лишаясь удовольствия от поездки.

Омраченная недосыпом, дорога в Египет теряла краски. Точнее, и вовсе размывалась, теряясь в бессознательной инертности.

«Карма», – сказал бы Вольдемар, угрюмо пожимая сутулыми плечами. И я искренне порадовалась, что его сейчас нет рядом.

Наконец время ожидания подошло к концу: на рейс «Москва – Хургада» объявили посадку. Из нашей компании нас с Поломойкой пропустили первыми как совершеннолетних. Те, кто был моложе, остались позади: им еще предстояла волокита с доверенностями.

Регистрацию мы также проходили друг за другом, поэтому места нам с Виталием снова достались рядом.

– Ждешь? – оживленно поинтересовался он, когда мы заняли свои кресла.

– Жду чего? – Я подняла на него глаза, из последних уже сил держа их в открытом состоянии.

– Египта? – Мой вопрос его удивил. – Наших каникул? Отдыха? Свободы? Здорово же: мы и наши боги под солнцем, у моря… В купальниках…

– А. Так вот чему ты так радуешься… – Я усиленно старалась подавить зевок. – Надеешься увидеть Бастет в купальнике? Ну да, самое время… А потом переродится ее муж, и это будет некстати…

Лишь озвучив это, я запоздало поняла, что сказала.

– Повтори еще раз! – потребовал Голубцов.

Но я молчала.

– Муж? – Серый глаз Поломойки сосредоточенно впился в мое лицо. – Бэс?

Ответом ему стала все та же тишина.

– Понятно, – коротко отрубил он, разрывая зрительный контакт. – Я слышал разные вещи… – заговорил он вновь, отвернувшись к проходу. – Про Бастет и Тота… Якобы они вместе и…

Зубы его стиснулись до скрипа.

– Не поверил. Но… Значит, она?.. – Его ладонь заелозила в пространстве, изображая живот.

– Не она, – утешила его я. – Хатхор. Бэса переродит Хатхор.

Виталий выдохнул.

– Но про Бастет и Тота правда, – брякнула я. И лишь потом подумала: зачем?..

Лицо Поломойки изменилось.

– На хрена ты это сказала?! – взорвался он. И в глазах его тоже как будто взорвалась целая Вселенная. Виталий горел. И яростью горел его вопрос.

Тон и без того нежеланной беседы разозлил меня.

– А что, промолчи я, оно перестанет быть правдой? – Слова сыпались сами собой. Мне хотелось лишь отвернуться к стенке и наконец уснуть. – И вообще, кто бы говорил!

Но разговор, как назло, продолжался.

– Что значит «кто бы говорил»?

– То и значит! – Предательский зевок прорвался в мир. – Ты думаешь, она просто так про мужа вспомнила? Просто так к Тоту полезла?

– Ее Гор заставил? – с проблеском надежды предположил Виталий.

– Ты ее заставил! – огрызнулась я. – Сам! Вот этими своими руками, когда обниматься ко мне в бассейне полез!

Виталий на мгновение завис. Но тотчас же с претензией продолжил:

– Так это когда было!

– Вот тогда и было!

Речь моя оказалась прервана вздохом.

– В тот день Бастет отказалась от тебя. Она отдала тебя мне. А взамен – забрала Тота.

От того, насколько мерзкий смысл был заключен в слове «забрала», у меня свело скулы.

Впрочем, Виталий от моих слов и вовсе весь передернулся.

– Ты не можешь быть в этом так уверена, – выплюнул он.

– Как раз таки могу. Потому что в тот день я их и застала.

– В каком смысле – «застала»? – По лицу Мистера Поломойки прошла нервная судорога.

Впрочем, объяснять не пришлось. Поломойка все понял сам. Лицо его посерело, обреченно вытягиваясь. Напряглось.

– Прекрасно, – коротко сказал он.

А затем кулак с размаху впечатался в спинку впереди стоящего кресла. Благо еще пустого.

Я боялась, что сейчас на меня обрушится новая волна его ярости. Боялась, что его вызывающее поведение привлечет внимание стюардов и у бортпроводников возникнут вопросы.

Но все оказалось куда хуже.

Виталий вдруг с совершенно не присущей ему нежностью пропустил руку за моей шеей, а в следующий миг тепло его губ отпечаталось на моей щеке. Мягко и словно даже дурашливо. Как будто все это было нормой, привычкой – целовать меня так, не стесняясь ни места, ни чужого присутствия. По-милому, по-свойски. И в сопровождении бесстыдного чмокающего звука.

Мне следовало бы удивиться. Оттолкнуть его. Но внимание зацепилось за очевидный факт, перечеркивающий все: глаза Поломойки смотрели не на меня. Они уверенно косили в сторону, глядя в одну и весьма конкретную точку пространства.

Я проследила за его взглядом и увидела Бастет, бочком проходящую между рядами.

Вот для кого было это представление. И в том, что она видела выпад Голубцова, сомневаться не приходилось.

Сон сняло как рукой. Но не от поцелуя Виталия. А от жуткого осознания того, что теперь будет дальше.

Если за случайные объятия Бастет отомстила мне сполна, то чего же ждать от нее за этот поцелуй?

Тепло ушло. Мистер Поломойка отодвинулся, как ни в чем не бывало устраиваясь на своем месте. Я же откинула голову и мысленно застонала.

Хотелось треснуть его. С размаху. Но что бы это изменило теперь?

Хотелось спросить: «Ты на черта это сделал?», – но комментарии были излишни, а ответы – и так известны. В нежности его был лишь один мотив – посильнее уязвить Бастет. Отплатить ей ее же монетой. Провокацией за провокацию.

Вот только провоцировал богиню он, а огребать за его провокации предстояло мне.

Снова.

Опустошенный взгляд уперся в чужое кресло. Внутри нарастало дикое чувство тревоги. Ноющее. Свербящее. Мерзкое.

Неизбежность. Неизбежность ответного выпада – вот что я ощущала. Ярко и ясно.

Моя поездка в Египет только началась. Но уже, похоже, была заведомо испорчена.