Среди расколотых миров

Дымятся серые границы,

Венок объятий нежно снится

В сырой ночи малым-мало.

Кто напророчил-нагадал:

Узнает нас рассвет пригожий.

Смотри, как мы с тобой похожи

Дарить особенный нектар.

– Возьми еще, смотри, как исхудал в дороге!

Лада пододвинула ко мне поближе горшок с варевом. Пахло оно так здорово, что я, умявший уже пару блюд, не удержался и вновь подложил себе добавку. Орудуя внутри деревянным черпаком, я украдкой поглядывал на ведунку. Любовался.

Оставалась она все той же, какой помнил я ее в самую первую нашу встречу: резвая, даже буйная, с непременно криво рубленными волосами и той неуловимой искрой в зеленых глазах. Хотя нет, я понимал, что обманывал себя, рисуя прошлый образ поверх нового. Стала она теперь… рассудительней, что ли. В движениях появилась выверенность, даже стать. Так ведут себя уже степенные люди, повидавшие жизнь и хлебнувшие от той самой жизни сполна. Может, было в ней теперь что-то извечное, женское, и я мог бы назвать это материнским, коли довелось бы мне в детстве познать это чувство. Но мне не с чем было сравнивать, а потому оставалось лишь выдумывать, на что это могло бы быть похоже.

За то долгое время, что я не навещал Ладу, она весьма привела в порядок новое свое жилище. Теперь хижина, некогда больше всего походившая на дивную избу из страшных сказок, обрела опрятный и даже приветливый вид. Не появилось, конечно, на окошках резных узоров да цветастой росписи над крышей, но все же исчезли страшные коряги вкруг избы, бревна стен перестали походить на лишайные стволы бурелома, поваленные внахлест, и даже длинная печная труба будто стала белее. Каким чудом хрупкая девушка умудрилась справиться с тем, что не всегда под силу нескольким крепким мужикам, было загадкой. Небось волшбой промышляла, с нее станется.

Я улыбнулся своим мыслям, набивая рот очередной порцией горячей еще похлебки. Обжигающий жар разливался по телу, грозя скорой дремой. Давно не харчевавшись вот так, по-домашнему, я наслаждался каждым мигом. И не столько едой, сколько уютом теплой избы, чадящей лучиной, гулом печки и девицей, что сидела напротив. Сидела, уперев ладонь в щеку, водрузив локоть на стол и не сводя с меня глаз. Будто любовалась.

Вот уже почти день прошел, как я вернулся сюда. Почему-то я боялся назвать это домом, но знал, что теперь меня всегда здесь ждет та, с кем мы связаны неотрывно. Место, где мне всегда будут рады. А вернувшись, выяснил и то, что многое за время моих странствий тут приключилось. Так, рассказала мне Лада, что новый помощник ее, пузатый коловертыш, оказался весьма расторопен в делах и как раз он-то многое помог наладить в быту. Помимо этого неугомонный небыльник постоянно где-то пропадал, после принося в зобу самые разные диковины. Ведунка даже пошутила, что так он когда-нибудь принесет, чего доброго, или меч-кладенец, или скатерть-самобранку, или какой еще из древних предметов былин. С него, воришки, станется. Но бранить небыльника она не стала, понимая, что подобное в природе коловертышей, да и не со зла он таскал всякое. Также выяснилось, что в таинственной хижине помимо заветного пояска сыскалось в закромах еще много чего полезного да странного.

– Знаешь, Неждан, – так и заявила мне ведунка после того, как мы вдоволь наобнимались, намиловались с разлуки и обогрели-приютили меня с дороги. – Не знаю, какая доля вывела нас к этой избе, да только неспроста. И сдается мне, что жила тут ох непростая знахарка. Баба обиталась такая, чьей силе позавидовать мог бы могучий колдун. И гостинцев от нее осталось немало.

Я тогда не очень понял, о чем толковала Лада, а она не унималась:

– Ты не кивай, как жердь на ветру. Говорю тебе: хата непростая! Давно никто тут не жил, а все целое. Неужто ты думаешь, что никто бы не позарился, никакие лихие людишки не обшарили бы все, наткнувшись на покинутое жилище? Вот то-то же. Если и были обереги, то мы их не видим или же…

Она понизила голос, будто боялась, что изба за нашими спинами подслушает:

– …или же нас она впустила сама, к себе вывела.

Я тогда думал посмеяться, успокоить встревоженную Ладу, но вдруг прикинул, сколько всего случалось с нами, сколько выплутало да вымело дивных тропинок, а потому не удивился бы я, коль попалась бы нам хижина заговоренная, от чужих глаз скрытая. И я лишь пробормотал что-то про «поразуметь бы надобно», а после разговор и сошел на нет.

Вечер за окнами начинал копить в лесу густые тени. Я наконец-то расправился с трапезой, благодарно кивнул и, чуть откинувшись на лавке, привалился спиной к теплым бревнам стены. В нос ударил сочный запах сруба и ветоши, будто бы избу только вчера сложили. Но удивляться мне было недосуг, потому как Лада вновь продолжила свой рассказ, отложенный на харчи.

– А вскоре прознали про меня люди из соседних деревень. – Она легко поднялась и стала прибирать со стола. Я было рванул на помощь, но то ли рвение было сильно деланым, то ли не указ я гордой ведунке, но она остановила меня коротким властным жестом. Сиди, мол, гость дорогой. И я не стал спорить. – Не волнуйся, ишь кочетом вскинулся. Прознали, значит. Я сама-то думала, как бы беды не случилось. И понять местных было бы можно: поселилась в лесу дикая баба – кто такая, чем живет? А вдруг невпопад с кем встречусь в лесах да как обернусь ягой… Вот тогда бы был пир на весь мир. Но обошлось. Конечно, селяне сами не ходили – гостинцы носили, задабривали. Знакомились, значит. Так и я в долгу не осталась. Руки же помнят, да и голова на плечах не только чтобы в нее есть. Стала я им варить зелья да примочки разные. От лихорадки, от пустодоя, от залома. На бересте приписочку оставляла да вместо гостинцев на пень клала. Благо всегда в деревне кто грамотный есть, резы прочесть сможет.

Она споро убрала посуду, не забыв сунуть котелок обратно в теплые недра печи, чтоб простоялся, не застыл. Вытерла руки длинным, вычурно вышитым полотном (гостинец селян аль проказник-коловертыш приволок?) и продолжила:

– Так и стали жить-поживать. Со временем осмелели люди, стали ближе к избе ходить. Да только я хоронилась от чужих взглядов. Яга внутри незнамо когда показаться может, а потому не дергала долю за усы. Походили они да и отстали, поняли, что добрый лад уединение любит. Потому гостинцами и обменивались, как раньше. Но как-то раз случилась у них беда…

Лада вдруг громко рассмеялась, всплеснув руками.

Она звонко хохотала, не в силах успокоиться, утирала проступившие слезы, а я сидел на лавке напротив нее и любовался ведункой. И только теперь понял, что как только переступил невидимый порог леса, выйдя на полянку перед избой, так будто бы ожил, стал прежним. Не тянула в груди неведомая пустота, не гложило что-то потаенное, не стояла за плечом тень матушки, не давило безразличие. И было мне с Ладой легко и дивно, как в ту ночь, когда рассказывала она мне про свои странствия, про маупуна, про лобасту, а я тогда слушал вполуха и все смотрел на нее, смотрел. Будто желал запомнить тот миг навечно. Вот так и сейчас погружался я в ее бытие, и то, что рядом моя любава, служило мне будто стеной, опорой и щитом.

От всех бед на свете.

Девица все же смогла успокоиться и заговорила, отдышавшись:

– Как-то поутру слышу я голоса у избы. Думаю, неужто пришли бить местные? Может, прознали что? Я дверь на запор, обереги вкруг пояса, поверх поясок Зраки.

Лада хихикнула, указывая на коловертыша, мирно сопящего у самой печи, чем изрядно, скорее всего, доводил домовую кикимору. Небось востроносая бабка в бешенстве.

Вот в этом и была вся Лада. Кому бы еще взбрело в голову имя речь нечисти?

Пока я пытался поразмышлять на эту тему, что было тяжело на сытый желудок, ведунка продолжила:

– Так вот, поясок Бяки одела, шепнула ему: мол, коль что – выручай. И сама из затворенного окна как можно грознее давай голосить: «Зачем пожаловали, люди добрые? Пошто покой мой тревожите?»

Я не удержался, прыснул в кулак, глядя, как Лада изображает себя же, пытаясь басить и надувая щеки. Она же лишь махнула рукой в притворной обиде и продолжила:

– А мужички, я-то потом разглядела в оконце, что пришло их с пяток, шапки посрывали, кланяются и наперебой голосят: «Матушка»… Это я, значит, матушка, представь! «Матушка! На тебя одна надежда. Много добра ты нам сделала, как тут обжилась, много хворей спровадила. Пришли за советом и помощью мы, потому как не к кому нам больше обратиться. Нет у нас ни знахаря, ни чаровника сельского, ни тем более ведуна, что с Небылью слад любой найдет. Завелся под мостом, что по тропе от Малых Пяшек до корчмы хромого Берчика, черт. Страшный, лютый. Проходу никому не дает! Людей губит! Помоги, матушка!»

– А ты? – Я, невольно увлекшись повестью, подался вперед.

– Так а я спрашиваю: мол, как это – народ губит? Сколько сгубил? Сам понимаешь, что коль нечисть завелась да еще и людей смертным боем бьет, то дело серьезное и надо все вызнать. А они мне знаешь что говорят?

– Ну?

– Замялись и бубнят, потупившись: «Вообще-то, пока никого особливо не сгубил тот черт, но дважды Мякитку, сына кузнеца, под мост кидал, водой грязной забрызгивал да мочиться под себя заставлял!» – Лада вновь хихикнула. – Тут уж я смекнула сразу, что за пакость обзавелась. Говорю: «А Мякитка ваш небось не дурак выпить?» И мужики так закивали, что я уж боялась, их головы прям там и повалятся. Надела бы их на колья, заставила бы глаза светиться, а? Яга я или не яга все же?

Ведунка, пребывая в самом хорошем расположении духа, видать, истосковалась одна-одинешенька, уже изрядно веселилась. И так она резвилась, что, похоже, не заметила, как пару раз за рассказ свой оборачивалась той самой ягой, оплывая сажей и меняясь. Не замечала, а я и не подавал виду.

Коль научилась уживаться с собой такой, то и слава чурам.

– Тут мне все ясно и стало. Небось пропойца Мякитка в одно из своих хождений из корчмы чем-то прогневил ичетика, водяного чертика, живущего под мостом. Нечисть та мелкая, безобидная, живет себе тихо в тине под досками, попивает бражку да иногда бегает русалок за зады щипать. Коль не трогать его, конечно. Но если насолил, то злопамятный он донельзя и каждый раз, как приметит поблизости обидчика, напакостит как может. Вот, видать, Мякитке-дурню и досталось. – Ведунка мельком глянула за окно, будто высматривала кого-то. – Но мужикам-то не растолкуешь. Да и как укорот небыльнику дать? Тут ведун нужен. Со злым ичетиком даже знахарь не столкуется.

– И ты пошла? – угадал я сразу.

– А что ж я, в беде их оставлю? – развела руками Лада. – Рано или поздно Мякитка и утопнуть может. Знамо дело, не ичетик его убьет, но спьяну лицом бултых в воду – и все. Сам знаешь, бражный и в луже утонуть сможет. А потому наказала я мужикам идти до хат и не беспокоиться. И Мякитке наказать в эту ночь через мосток не ходить. А сама, как стемнело, пошла…

Лада с хитрецой прищурилась, блеснула изумрудами глаз.

– Места мне эти мало знакомы, да и в потемках проблуждать можно было долго, но благо сообразила я у тех мужичков путь выведать. И по наказу уж ту тропку и мостик нужный нашла. На всякий случай я и оберегов взяла, и осины нарезала. Лишним никогда не будет. Ичетик хоть чертик и мелкий, но мало ли. Неведомо, насколько его дурень тот деревенский обидел. – Ведунка глянула на меня лукаво, улыбнулась. – Морозно было еще в ночь, хоть и весна уже, а потому продрогла я изрядно, помню. Стала кликать я ичетика, да все без толку. Не хотел водный чертик перед первой встречной являться. Тут я и смекнула да и говорю: «Привет тебе от дружка твоего, Мякитки, с которым вы тут каждую ночь веселитесь». Ох, Неждан, что тут началось! Выскочил из-под бревен ичетик, все свое дело позабыл. Сам махонький, мне по пояс едва, а злющий. Жуть! Стал он хвостом крутить, воду с тины нагонять, рычать на меня, кидаться. Еле успела я наговор кинуть да укоротить буяна, иначе с ног до головы облил бы меня жижей вонючей. А как он присмирел, так я и сказала ему, что слукавила, что ведунка я и помочь хочу. Чтобы лад был. Чертик, знамо, перепугался, но запираться и удирать не стал. И поведал он мне, отчего свара случилась. Сидел он, ичетик, значит, у себя под мостом. Погода – мерзость, вечер не задался: и соседушка-хухлик, что под камышами у стоячего ручья живет, в гости не зашел, и русалки местные, дуры вертлявые, разбежались. В общем, грусть-тоска, выпить не с кем. Совсем было приуныл чертик, а тут слышит: идет кто. Дай, думает, предложу доброму человеку разделить чарочку. Вот и выскочил навстречу. С самыми добрыми намерениями. А Мякитка то ли спьяну, то ли в потемках струхнул порядком, подумал, видать, что допился. И давай гонять бедного ичетика первой попавшейся дубиной. И все бы ничего, да только разошелся не на шутку молодчик да и хватанул своим орудием прямо по крынке чертика. По той самой заветной, в которой брага нескончаемая. И вдребезги! Тут-то коротышку и прорвало. Он, выходит, с добром к людям, а ему и по загривку дубьем наваляли, и заветную посудину разбили. Уж он и накинулся на выпивоху. И с тех пор затаил обиду и поджидал того каждую ночь. Не на шутку разозлился подмостник.

Лада хихикнула еще раз, развела руками.

– А дальше, сам понимаешь, молва людская понеслась, обросла небылицами да отрастила рога. Не те рожки, что у ичетика на сизой морде, а прямо рожищи! Так и стала свара двух выпивох страхом всей округи. Хорошо, сообразили мужички ко мне прийти, а то быстро бы мостик тот, которому все величие-то – три дощечки да ступенька, стал для всех страшным местом, гиблым местом. А ты лучше меня знаешь, что́ страхи людские могут породить.

Я улыбнулся и придвинул к себе кувшин, который ведунка предусмотрительно оставила на столе. И покосился на притаившегося возле двери Горына: мол, мне ли не знать, как страх в чужих глазах велик.

– И чем порешили-то? Уж не прогнала ли ты чертика? – спросил я, подливая из кувшина в чарку густого, резко пахнущего травами настоя.

– Что ты, – замахала руками Лада, приняв мою шутку за чистую монету. – Поболтали-покумекали мы с рогатым, обиду его я разделила и поняла. И впрямь вышло недобро. Но сошлись на том, что придет Мякитка повиниться да проставится брагой. Чтобы смыть ссору. С тем и разошлись. Я то местным и передала в следующее утро, как они заявились. Наказала все сделать по уму, тогда и перестанет озоровать ичетик. Покивали ходоки, согласились…

Лада вдруг выхватила у меня чарку, глотнула и вновь рассмеялась:

– Решили они, Неждан, идти всей оравой к мостку. – Девица подлила себе еще. – Мол, чтобы черт точно не обидел молодчика, да и убедиться, что вражда закончена. Набрали крынки браги в откупную… Сам понимаешь, что случилось, да?

Я захохотал:

– Небось перепились все. Нашли что удумать. К ичетику, известному любителю залиться до красных глаз, толпой да с бражкой идти.

– Три дня без просыху, – тоже засмеялась Лада. – А потом еще неделю мне бабы местные на пенек заветный дохлых мышей подкидывали. Услужила, мол. Но ничего, обошлось. Быстро все улеглось, в русло прежнее вернулось.

* * *

Мы еще долго сидели за столом, говорили о разном.

Поделился я тем, как сходил проведать Баяна, что узнал, что уразумел. Говорил я без утайки, спокойно, но чувствовал, как тревожится ведунка, как хмурится красивое ее лицо. Поведал я и про Обряд, что задумывали Ведающие, и про уговор с Лихо, и про мое не к месту рождение. Не скрыл я, что оказался лишь пустышкой, чаркой без дна, потому и не таили от меня ничего: нечего было таить. Иногда Горын что-то поддакивал со своего насеста, и Лада слушала его. Я, зная, что они шушукались между собой сразу после моего прихода, хотел было разобидеться, но не смог. Было мне рядом с ведункой так спокойно, что ни перебранки с черепом, ни прошлые свары меня нынче не трогали.

– Думаю, Лада, что лишним я был, лишним и остался, – сказал я, помолчав. – Не стоит мне вылезать, лишний раз долю бередить. Коль дадено было в Обряде дюжину защитников земли русской, столько пусть и делают свое дело. Сама знаешь, что каждый раз дар матушки, чтоб ей пусто было, незнамо чем оборачивается. А какая сила у братьев да сестер моих? И если отмерено встать на страже двенадцати, то коль я рядом встану, то… не перебьет ли это хребет мирозданию? Не порушится ли все то, за что стоим?

Девушка пересела рядом со мной на лавку. Взяв мою руку в свои ладони, она крепко сжала их, заглянула мне в глаза и твердо, как могла только опытная ведунка, сказала:

– Не нам про такое думать, Нежданчик! Да и пустые это все мысли, от них не будет ни толку, ни покоя. Но вижу я, что раз так сложилось, значит, нужно такое. Надобно было, чтобы больше вас в Обряде было на одного. На тебя, Неждан. И значит, должен ты помочь своим братьям и сестрам! – Она придвинулась почти вплотную, почти коснулась моего лба своим очельем и шепнула: – Время ли сомнениям поддаваться, когда земля родная в беде?

– А в беде ли она, Русь наша? – с сомнением пробормотал я. И впрямь, убедили мы себя все, что грядет беда, что вот она – уже на пороге. Ведающие-отступники во главе со старым Баяном понарассказывали баек, и мы приняли это за истину. – Шел я деревнями да острогами, не слышал я про зло грядущее. Живут люди в мире, бед не знают.

Лада потемнела лицом, отвела глаза. Где-то в чаще завыл ночной ветер, зашелестел листвой, заскрипел ветвями. И оттого стало вдруг в избе нашей втройне теплее, роднее и уютнее.

Я вопросительно воззрился на девушку.

– Зря говоришь так, – негромко пробормотала она. – Веют злые ветра, чую я это ясно. Идет гибель с северных окраин, погань лютая. И то, что во мне осело от Пограничья, от яжьего знания, то ведает про беду. Чую зло, а что – то растолковать не могу. И не мор это, не лихорадка… Те по-другому пахнут, что ли. Враги.

– Да что ж наши люди, ворога не били, что ли? – искренне удивился я. – Не тот повод, чтобы обряды вершить да десятки лет к тому готовиться…

– Не зубоскаль, – резко оборвала меня Лада, и я, если честно, оторопел, потому как не замечал ранее за ней такого. Видать, серьезная была беда. – Не подводили тебя ранее Ведающие, нет повода и теперь им не верить! Так отчего ведешь ты себя как мальчишка?

Я не нашелся, что ответить.

Ведунка вздохнула:

– Спать пора. Утро вечера мудренее. Завтра в блюдечко смотреть будем, что в мире творится, прознавать. А сейчас – покой!

И она одним ловким движением погасила лучину.

За окном выл бродяга-ветер, раз за разом заводя тоскливую песню.

* * *

Следующий день прошел в трудах да быту.

Мы долго чинили покосившиеся плетни, нет-нет да и грозясь насадить Горына на одну из жердей и оставить там дозорным. Череп притворно обижался, но долго молчать не мог, а потому вновь и вновь начинал болтать без устали. Коловертыш, крутясь под ногами, больше мешался, однако я сам не замечал, как дело при нем ладилось. Видать, то и имела в виду Лада, говоря о помощи мелкого небыльника.

После мы топили баню (точнее, ту куцую пристройку за главной избой, которую я сначала принял за нужник), и я долго и с удовольствием отмывался от дорожной пыли, въевшейся за время странствий аж под кожу. И Лада, вновь увидев мои шрамы на спине, долго причитала и сокрушалась, охая ничуть не хуже сварливой женушки. Горын и в этот раз не преминул подлить масла в огонь, в красках расписав давнишнее уже мое злоключение в заброшенной бане. При этом он показательно не замечал, как я грожу ему кулаком из-за спины ведунки. Пообещав себе отомстить вредной черепушке, я отбрехался, что это все пустяки, и каждый сделал вид, что поверил другому.

Так незаметно свечерело, и мы вновь расположились в избе за столом. Зная любовь Лады к обрядам да мастерство ее, помноженное на таинства яги, я готов был к самым неожиданным поворотам, а потому, когда ведунка выставила передо мной громадное глиняное блюдо, лишь спокойно спросил:

– Что делать будем? На воду глядеть?

Лада снисходительно покачала головой.

– И как ты дожил до своих лет, такой непутевый? На воду – то гадания бабские. Ты бы еще суженого сел выглядывать с лучиной перед медным зеркальцем. А еще ведун!

И я, пристыженный, счел за благо помолчать до поры.

Лада меж тем принялась шарить в своей котомке, приговаривая:

– Я за то время, Неждан, что здесь обитала, прислушивалась к себе, вспоминала. Бытность свою в Пограничье, страхи свои и боль. И вот что выходит, что не все умения из меня повымело, кое-что я могу. Мало, конечно, очень мало. Горын не даст соврать, какими силами обладает яга, но все же остались крупицы. Наскребем.

С этими словами она выудила и с гордостью водрузила рядом с блюдом… яблочко. Обычное, мелкое, слегка жухлое.

Поймав мой недоуменный взгляд, ведунка медленно, как маленькому, стала втолковывать:

– Яга в мир живых смотрит, чтобы все знать, все ведать. В том ей подмогой черепа волшебные, но не всегда и не каждой яге удается заполучить такого помощника. Дело-то трудное. Да небось наш болтун тебе рассказывал. – Девушка кивнула в сторону снятого с посоха и теперь лежавшего на столе Горына. – И тогда, чтоб в мир смотреть, пользуют пограничницы заговоренное блюдо. Покатится по нему яблочко, откроет видения нужные. Покажет все, что хочешь!

Она осторожно, словно с опаской, коснулась края блюда кончиками пальцев.

– Я не удержалась, – негромко продолжила она. – Попробовала!

Надо ли говорить, что я был в ужасе? В этом вся Лада, ведунка, которая ради любопытства и знания готова на любую необдуманную глупость. Только вырвали ее из лап Кощея и Мары, силой обрубив связь с Пограничьем, а она тут же добровольно ринулась с головой обратно.

И я готов уже был разразиться гневной речью, когда девушка жестом остановила меня.

– Все знаю. Не гневись, Неждан. Коль захочешь, потом обругаешь. А сейчас давай дело делать. Я попробовала и… – Она взяла в руку яблочко. – Труднее, гораздо труднее, нежели все силы яги были бы при мне, но… Смотри в блюдо, ведун. Смотри – и увидишь то, что тебе надобно будет увидеть!

С этими словами она бросила желтый кругляш на глиняный блин.

Невольно я проследил взглядом за ним, не в силах оторваться от кружения. Яблочко раз за разом кувыркалось по самой кромке блюда, но не останавливалось, не скатывалось на дно, а продолжало свой бег.

Дальше, дальше… Открывая потаенное.

Сосны трепетали от порывов налетающего ветра, холодного и беспощадного. Они, несчастные, стояли здесь уже много лет, выдерживая удары стихий. Верные стражи Леса на самой границе, на самом краю.

Чуть дальше, буквально в нескольких саженях от молчаливых великанов, начинался обрыв. Сейчас в зимнем буране трудно было различить, что там, за заснеженной границей. Казалось, что за покатым скосом начинается бездонная пропасть, подобная тем, что описывали в старых былинах. И не разобрать, что в белесой пелене вьюги.

Лишь белая рябь снега.

У самого края стоял человек. Был он не по погоде, легко одет. Изорванная рубаха хлопала на ветру неряшливыми лентами, то и дело обнажая израненное тело. Грязные, задубевшие от мороза портки покрылись ледяной коркой. Ноги его уходили в сугробы по колено, отчего человек казался несуразным, будто обрезанным снизу.

Удары ветра раз за разом били незнакомца в грудь, в спину, норовя опрокинуть, ткнуть лицом в снег. Беги, беги, жалкий человечек, ищи тепла, ищи кров, трясись в страхе перед беспощадной зимой. Но все потуги были тщетны: казалось, что тот не замечал нападок вьюги. Стоял он спокойно и прямо. Словно и не ощущал колючих плетей мороза.

Было в этом щуплом, узкоплечем человеке что-то смутно знакомое. Такое бывает, когда мельком встретишься взглядом со случайным прохожим на шумном торжище, пройдешь мимо, а все думаешь, перебираешь в памяти крупицы прошлого. Где видел? Когда? Кто таков?

Нет, не вспомнить.

Да и надо ли?

Незнакомец склонил голову и что-то долго перебирал в руках. Пальцы его явно плохо слушались, но человек не сдавался. Его мало заботило непослушание бренной плоти.

Его вообще мало что заботило.

Вдруг он, словно почувствовав на себе посторонний взгляд, резко обернулся через плечо. Хлестнул наотмашь взглядом…

Я узнал его сразу.

Как узнают старого врага, безошибочно и мгновенно.

Узкое лицо, искалеченное длинным кривым шрамом. Заиндевевшие патлы волос, некогда перехваченных черной тряпицей. Правда, сейчас он был лишь отдаленно похож на того надменного и самоуверенного гостя, что нагло подсаживался ко мне в придорожной корчме. Он исхудал, был неряшлив и ободран, но больше всего меня поразили его глаза.

Они были полны торжествующего безумия.

И они смотрели прямо на меня.

В меня.

Чернокнижник широко улыбнулся, отчего замерзшие потресканные губы его лопнули, брызнув в нескольких местах кровью. Он повернулся всем телом и махнул рукой. Будто приветствовал друга.

Смотрю, не в силах оторваться.

Я не успеваю увидеть, что у него во второй руке, когда он роняет свою ношу. Просто выпускает из ладони. Кусок грязной, засаленной тряпицы летит вниз, подхватывается порывом ветра, вот-вот готовый вспорхнуть, унестись. Из него выскальзывает маленький кругляшок, бухается в снег, наполовину уйдя в белую крупу. И прежде чем порывы метели заметают его, я успеваю разглядеть… Медяшка. Зеркальце?

Старое, изрядно закопченное зеркальце.

Глупая безделушка.

Чернокнижник смотрит мне прямо в глаза и одними губами шепчет:

– Осталось только умереть…

Я понимаю, что не могу слышать этих слов из-за воющей вьюги, из-за того, что колдун далеко, из-за того, что меня не было там в то время, в том месте.

Но я слышу их. Четко и ясно.

Миг – и чернокнижник, продолжая улыбаться, делает шаг назад. И обрыв, бездонная пропасть, полная ледяной мечущейся крошки, поглощает его.

Я смотрю на край провала, туда, где только что был человек.

И вот теперь его нет.

Сосны хлещут кривыми ветвями по налетающему ветру, силясь отбиться, выстоять. И нет им дела до того, что где-то внизу лежит на камнях, заметаемое снегом, исковерканное тело.

Лишь белая рябь кружит над краем…

Видение выпустило меня разом. Легко и быстро.

Я отшатнулся от стола, часто дыша и не сразу совладав с собой. Когда я перевел взгляд на Ладу, то с ужасом заметил, как черты ее плавно и будто нехотя возвращаются к человеческим. Яга уступала место ведунке.

– Но как же? – с хрипом прошипел я. В пересохшее горло будто набили пыли. – Это же чернокнижник… Зачем?

Девушка, уже приняв свой обычный облик, только пожала плечами.

– Мне то неведомо, любый мой. Блюдце посчитало это важным для тебя, вот и показало. Я лишь помогаю протягивать нить, но не знаю, куда ведет клубок. У Мары всегда должен быть Кощей, Неждан…

Лада замялась и добавила чуть погодя:

– А прошлого ты изгнал.

Она замолчала.

Молчал и я. Понимал, зачем показаны мне были вьюга, обрыв и одинокий человек на самом краю. Чернокнижник шел к своей цели и, кажется, моими, глупого ведуна, руками он достиг ее. Прежний Кощей низвергнут, трон у ног Мары пустует, и самое время было занять его. Что ж, водят меня все как хотят. Чернокнижник, Лихо, Ведающие. И я как кукла-плетенка на веревочке: тащат меня по пыли, куда рука дернет. Только вот веревочек много, каждая на себя тянет… Много ли?

Я замотал головой, гоня дурные мысли. Даже если и так, пошел бы я другой дорогой? Оставил бы любимую на вечную участь сопроводительницы мертвых в Лес? Безликой закопченной тварью в домовине серой бесконечность коротать? Вот и нечего размышлять! Ладу вызволили, а чьими заслугами – то дело заднее.

Постаравшись улыбнуться, я глянул на ведунку. Та, видимо тоже истратив немало волшбы, нашла в себе силы ответить мне взаимностью, и только теперь я приметил бледность ее губ и сошедший с щек обычный румянец.

Непросто давалась яжья наука.

Лада неуверенно поднялась, качнулась. Я было кинулся ей на помощь, но она лишь помотала головой.

– Не тревожься, любый. Устала. Завтра будем снова смотреть.

И, прочитав в моих глазах тревогу, добавила:

– Так надо, ведун!

* * *

И снова был день, полный дел насущных.

Мы с Ладой общались как ни в чем не бывало, ни разу не вспоминая о том, что показало блюдце нам прошлым вечером. Ни разу не упомянув, что оно может показать сегодня.

Горын, заимев на правах прошлого приспешника Лады уважение коловертыша Бяки, возлежал на пне с видом, достойным князя, и раздавал неуклюжему небыльнику поручения. По большей части они были совершенно бесполезные и дурацкие, но имели одну замечательную особенность: они занимали Горына. А это позволяло мне побыть вместе с Ладой в относительном уединении.

День шел своим чередом, но вечер близился неумолимо.

И вот уже мы вновь собрались за столом.

Позади остался ужин, приготовления, и сейчас мы замерли над блюдом, не решаясь начать.

– Что будет в этот раз? – почему-то шепотом спросил я и поднял глаза на Ладу.

Ведунка промолчала. Лицо ее было вновь сосредоточенно и серьезно. Она готовилась.

Выдохнув, я кивнул.

И покатилось яблочко по глиняной кромке, побежало, наворачивая круг за кругом.

Круг за кругом.

Дым.

Черные клубы лениво тянутся к серому небу. Будто тяжело им, густым, подниматься, покидать бренную землю. Хотя ничего больше там их не должно держать: нет больше радости, нет веселья. Жизни нет. Покидай, горький дым, те места, где ты родился. Совсем скоро догорят избы, истлеют остовы амбаров, остынут сиротливые ребра порушенных частоколов.

Нет, не хочет. Ползет низко над лесами, пока не приметит там, вдали, свою родню.

И так дальше, дальше, до самого горизонта, кажется, что до самого Хладного океяна клубятся над землей русской черные крылья пожарищ.

Идет ворог в родные края?

Нет! Он уже здесь.

Уже попирают сапоги иноземцев поля и дороги отеческих мест, роют землю копыта завоевателей, несется в воздухе речь незнакомая.

Я видел.

Они шли со многих сторон. Малыми ручейками просочившись через дозоры границ, сливались они сначала в реки, а после в бурные потоки. Множились, полнились. Вот-вот хлынет безудержное половодье врагов, захлестнет, поглотит все. До самой Невидали.

Нет, пока рано. Не время.

Ждут чего-то недруги, копят силы.

Они шли.

Я видел странных людей в черных длинных платьях. Людей с пустыми глазами и притворно добрыми лицами. И я чувствовал в них силу, незнакомую, чужую, чуждую. И кричала, извиваясь от боли, стрыга, и неслись в панике сквозь трясины дикие мавки, и издавал последний предсмертный треск пущевик, становясь просто трухлявой корягой.

Летят, тихо посвистывая, длинные удавки, блестят странным светом. Не вырваться нечисти, не сбежать. И выходят вперед маленькие люди, прячущие руки в широких рукавах… А в глазах их таятся страшные твари.

Я видел, как погружаются сияющие руки в сущность небыльников, превращая живое в мертвое, а мертвое в ничто. Не распадалась сущность Небыли, уходя искрой в природу, чтобы потом вновь явиться чем-то или же раствориться и напитать мир. Нет, просто часть Небыли пропадала.

Была – и нет.

И каждый раз мир становился чуть серее, бесцветнее.

И трусили неказистые лошадки людей в черных платьях рядом с закованными в сталь реками вражьих воинов.

Горели деревни, пылали остроги, впитывалась в землю человечья кровь.

Чахли леса, сохли болота, трескались, выветриваясь, камни, исчезали духи.

Я видел, как летели вестовые соколы, как спешили, не щадя коней, гонцы, разнося дурные вести. И стоял над землями русскими вой десятков, сотен боевых рогов, призывающих, голосящих: «Враг здесь!»

Собирались ополчения, шли из деревень юноши, снаряженные дедовскими копьями да топорами, стекались бойцы в княжьи уделы. Ехали конные дружины девиц-варяжек, неистовых воительниц, что считали себя наследницами былинных богатырш-поляниц. Шли по дорогам и тропам, кто по одному, а кто и толпой, хмурые мужики-ветераны, кто давно покинул службу ратную, решив доживать старость в мире да покое. Знать, не судьба.

Идут люди Руси Сказочной по зову князей вставать за себя да за родичей на защиту.

Виделись мне небольшие битвы передовых отрядов или же просто отчаянных сорвиголов, что решали сами выступить против иноземцев, виделись поля печальные, полные мертвецов. И парило, галдело воронье, чуя поживу. То-то пополнится Поле Бранное новыми мертвецами для бесконечных битв.

Быть беде.

Хотя отчего же «быть» – вот она, уже не то что в сенях – в горнице развалилась, ноги, в грязи измазанные, на лавку закинула. Не прогнать.

А еще виделось мне, будто в небе длань указующая шестипалая. Ткнет вниз пальцем сухим. То в одно место раз, то в другое. И там, где показала она, видел я людей в очельях приметных. Шли они, спешили, чувствовали: пора!

Ведуны.

Нет, не просто ведуны.

Братья и сестры.

Дюжина.

Летят вороны, быть беде…

Я отстранился от блюда и долго глядел, как яблочко, замедляя свое кружение, приближается к центру, кувыркается нелепо, замирает.

Проспал ты, ведун, горе великое. Пока в царство Кощея бегал туда-сюда, пока над долей своей слезы лил да себя искал, горе незаметно подкралось. За спиной встало, улыбается.

Мы долго сидели, не произнося ни слова. Каждый думал об увиденном.

– Ты права, – наконец сказал я, – выбора нет. И неважно, был ли я в Обряде задуман или нет. Коль есть во мне силы даденой, то пустить ее надо на доброе дело. Искать надобно остальных, говорит что-то во мне, что вместе нам быть потребно.

Лада коротко кивнула.

– Чую я, любый мой, что зло то изничтожить хочет все, что нам дорого, и Быль и Небыль. Видится мне, что созывают князья да старейшины силы со всех городов и острогов, что будет великая битва. И будет много крови. И там будет решаться, кому править в наших землях, а кому в забытье уйти, стать прахом. – Девушка тронула меня за руку. – Ищи дюжину ведунов, Неждан, ищи! Коль такова твоя доля, так тому и быть. Если правы были Ведающие, то на ваши плечи ляжет бремя, каким исход будет.

Лада поднялась, прошла к печке и долго шептала что-то, глядя на огонь. Заговаривала? Чары плела?

– Чтобы родичей найти, тебе Горын сгодится, – негромко сказала она вдруг, не поворачиваясь ко мне. – Пусть хоть раз силы свои применит, а то зря я его, что ли, с такими трудами выкапывала по старым курганам, да, головешка?

Череп только клацнул челюстью, соглашаясь.

* * *

Я гостил у Лады уже три дня, все не решаясь оставить ее, не в силах заставить себя собираться.

Оттягивал я миг расставания то ли оттого, что страшился шагнуть за черту Леса и вновь потерять в себе что-то людское, доброе, что оживало во мне в присутствии Лады, то ли оттого, что где-то в глубине понимал, что разлука эта может быть долгой, бесконечно долгой. Вечной?

А потому я из раза в раз перебирал поклажу в котомке, правил перевязь оберегов, перелистывал записки Ведающих, копаясь в ворохе бересты. Но как-то утром, поймав на себе взгляд ведунки, я ясно и спокойно понял: пора!

Мы прощались на окраине поляны, у самой кромки чащи. Казалось, что еловые лапы тянутся ко мне, норовят утащить, поглотить, растворить в огромном мрачном мире, ставшем вдруг таким чужим и враждебным. И только Лада, хрупкая девушка с зелеными глазами, уберегает меня, держит.

Мы молчали.

Казалось нам, что любые слова будут неправильными, лживыми, лишними. А потому наши глаза говорили все за нас.

Я коснулся ее лба, как касался много раз. Наши очелья соприкоснулись, едва слышно зашуршав истертой тканью.

Ведунка погладила меня по щеке и ласково улыбнулась.

– Я буду ждать тебя, любый мой. Всегда!

«Я вернусь», – промолчал я.

– Вот. – Девушка достала из-за пояска небольшой оберег-самовязку. – Это частичка меня, прядь моих волос. Пусть она всегда будет с тобой…

Она замялась на миг, сглотнула, будто подавляя в себе всхлип.

– Я буду с тобой, – твердо добавила она. – Я же сразу увидела, как ты пришел, что с тобой неладно. А после и Горын многое рассказал. И потому… держи при себе этот оберег, чтобы я всегда была с тобой. Ты сам видишь, что, лишь когда мы вместе, ты становишься прежним.

Я не сказал ни слова. Стоял, катая во рту привкус горькой правды.

«Да, любава, – молчал я, – я меняюсь».

Ведунка резко подалась вперед и вжалась в меня, крепко обхватила руками. Я ласково и бережно обнял ее. Так мы и стояли, больше не произнеся ничего.

– Как родной ты мне стал… – одними губами прошептала она такие знакомые, такие далекие слова и ласково улыбнулась.

Лес быстро сомкнулся за моей спиной, разом скрыв из виду поляну, диковинную избу и ту единственную, ради которой я готов был сделать все.

Я вернусь.