Мне рассмеяться или плакать, я еще не решил.

Без сожаленья не проходит ни дня.

Я извиваюсь словно змей в оковах собственных сил,

Ведь не родился тот, кто сломит меня.

Топи начались как-то сразу, внезапно.

Вот еще час назад я шел хожими тропами сквозь перелески и чащи, как вдруг все вокруг сменилось на трясины и липкую грязь. Последняя приклеивалась на поршни крупными комьями, тянула назад, не давала двигаться и лишь погодя отпускала свою жертву с разочарованным чавканьем. Пушистые ели и уже нарядившиеся зеленью березки да осины разом уступили место сухим корягам и чахлой мелкой поросли. По кривым веткам и скрюченным, будто больным листьям даже было не распознать, что могло прижиться в сих ядовитых местах. Лужи, казавшиеся обманчиво неглубокими, таили в себе опасность, а дурной смрад, паривший над округой, не сулил ничего хорошего.

И ведь появись заранее какие приметы, то можно было б обогнуть, свернуть. Да только шли те самые хоженые тропы прямиком сюда. И странно было подобное.

– Неужто через такие места люди добрые ходят? – хмыкнул я, щупая концом посоха ближайшую кочку, дабы убедиться, что она выдержит мой вес.

– А то как же, – хихикнул Горын. – Вот так выходят из… Как та деревня звалась, которую мы второго дня покинули?

– Сивляты, – подсказал я.

– Да! Из Сивлят этих, чурами забытых, выходят – и прямиком в болота. Бултых!

Я перескочил через очередную лужу, покрытую ряской, и стал оглядываться в поисках тропки.

– Не голоси, – сказал я, озираясь. – Не хватало еще кикимору или мавок приманить на твое кудахтанье… или кого похуже.

И я, приметив нечто похожее на путь, заспешил туда. Очень уж мне не хотелось дотемна пролазать по этим гиблым местам.

Горын, находясь последние дни в чудесном расположении духа, лишь гоготнул и стал с интересом любоваться мрачными пейзажами. Я заметил, что, после того как он был назначен Ладой путевым черепом, мой спутник изрядно приободрился. Или, может, у него отлегло с того, что нынче при мне был гостинец ведунки, а это должно было помочь мне оставаться дольше… человечным? Я и сам на это надеялся, если честно, и каждый раз вновь и вновь прислушивался к своему нутру, с замиранием сердца ожидая ощутить ту страшную пустоту. Но нет! Чуры пока что были милостивы ко мне. А потому со временем я даже расслабился и тоже, поддавшись настроениям Горына, повеселел.

И даже топи эти, хоть и мерзкие на вид, не казались такими уж лютыми. Нутром я чуял, что шли мы по кромкам, минуя сердце болот. Да и пока нечего было опасаться, окромя как угодить по колено в жижу или загрести полную обувку смачной грязюки. А коль сам ухнул в трясину, так нечего на нечисть пенять. Под ноги смотреть надобно.

Хоть воздух вокруг и полнился дымкой, а все же ясно было, что до сумерек никак не меньше часов трех. Этого было более чем достаточно, чтобы выбраться на привычные тропы.

И впрямь, не минуло и получаса, как мы уже шагнули в сухую желтую пыль дороги. Выйдя из топи так же внезапно, как и угодили туда.

Остановившись у деревянного столбика-подорожника, я выругался.

– Диво какое-то, – хмыкнул я, оборачиваясь и долго глядя назад. – Проволокла нас тропинка, словно показать что хотела.

– Не знаю, Неждан, что там нам хотели показать, но, как говорил старый князь Евлей, сидючи в кустах после обильных пиров, «вышли, и ладно!».

Посмеявшись над недалекой шуткой Горына, мы двинулись дальше.

Путь наш лежал на полуночь. Под Вящеград.

Именно по тем краям, как уверял мой спутник, брел сейчас один из ведунов-лиходеев. Не решаясь говорить про то Горыну, про себя я именно так договорился называть дюжину своих братьев и сестер, детей Обряда. Все же была в этом доля истины: каждый из нас был дитем Лиха, каждый нес в себе частицу ее дара.

Вот и шли мы уже долгие долга. Как любят говорить сказители, стоптав три пары лаптей, загнав лучшего жеребца. Правда, лаптей я не носил, а с лошадьми у меня дружба не ладилась. Потому и бродил по миру пешком. Да и кто бродяжке-ведуну за просто так жеребца задарит? Особенно которого загнать можно. Нет, люди добрые, топайте-ка вы ножками.

Поначалу я не совсем понимал, как Горын сможет отыскать тех самых ведунов, а если выйдет такое, то отчего молчал про свои умения диковинные? И, не зная, как применить навыки черепа, я все думал, как сие сотворить. Даже попробовал кинуть его на дорогу, чтобы, мол, катился как клубок, путь показывал. В итоге Горын с криком «Я тебе что, колобок?» обозвал меня охальником и затребовал водрузить его обратно на посох. Что я послушно и выполнил. Череп дулся недолго. Совсем скоро он уже с важным видом зыркал по сторонам, что-то бормотал и потом сказал:

– Туда!

Да так уверенно, что я ни на миг не усомнился.

С тех пор мы так и блудили по миру. Порой Горын приказывал останавливаться и вновь повторял свои бормотания, принюхивания и страшные взгляды, после чего указывал нужную тропу. Я, больше веря слову Лады, нежели черепу, пожимал плечами и следовал вперед.

Мы должны были найти лиходеев.

Холмы сменялись полями, овраги – бурными реками. Мимо мелькали ветхие деревушки, шумные торжища, ощетинившиеся зубьями частоколов остроги, важные городища. И везде теперь мы ощущали повисшую в воздухе тревогу, немое напряжение. Близость беды. И вроде жили люди как до того, делами занимались, ремесло творили, рожали, умирали, ссорились да мирились, но теперь будто простерлась над всей Русью тень. Нависла, преградила путь солнцу ясному.

Я и сам порой поддавался этим чувствам, особенно в поселениях, но все же, имея цель, не позволял себе нынче кручиниться. Уверенный в том, что́ надобно делать.

Это будто бы давало мне сил, бодрило. Когда же мы миновали упомянутые недавно Горыном захолустные Сивляты, то я словно и сам почувствовал близость родной крови. Или же мне лишь казалось и я больше хотел поверить в такое. Ощущение было смутным, сродни тому, когда ты только «высматриваешь» скрытую нечисть, на самой кромке начинаешь видеть кружение Небыли. Но чувство силилось, росло, а потому, когда мы подходили к топям, что теперь оставили за спиной, я был твердо убежден: кто-то из лиходеев рядом.

И вот теперь, миновав столбик-подорожник и вновь поднимая под ногами клубы пыли, я бодро шел дальше. В задумке моей было добраться до следующего после Сивлят селения. Судя по вспаханным полям, и там и тут попадавшимся путевым меткам, недалече должна была показаться какая-нибудь деревушка. Мысленно предвкушая скорый отдых и, возможно, теплые харчи, я невольно припустил и даже стал мурлыкать под нос подслушанную когда-то припевку.

В моем деле добраться засветло да без приключений до обжитого места было редкой удачей. Вот и сейчас, когда дорога вильнула поворотом, ныряя за холм, я последовал по ней и остановился в растерянности.

Передо мной начинались топи…

– Так, – хмуро проворчал я. Настроение мое быстро портилось вместе с тем, как улетучивались грезы о доброй похлебке и относительно сухом сеновале. – Это как вообще?

– Еще одно болото, ведун. Так бывает, – подначил меня мой спутник, но, напоровшись на злой взгляд, счел за благо умолкнуть.

– Так бывает, – раздраженно вторил я, – если бы мы с тобой оказались где-то в землях волотов, под Ладославом или же в предместьях Хытрого острога. Вот где через шаг то озерцо, то болото, то трясина. Но никак не близ Вящеграда. Здесь не степи, конечно, но и не северные окраины.

Горын решил отмолчаться, а потому я не нашел ничего лучше, как витиевато выругаться, и, со злобой обстучав только обсохшие поршни о землю, двинулся через трясины…

Сумерки уже свалились с неба густым мутным покрывалом, когда мы все же вновь выбрались из трясин на дорогу. Порядком умаявшись, я, как только шагнул на более-менее сухую почву, скинул с себя котомку и долго дышал, втягивая прохладный вечерний воздух. Посох с притихшим Горыном я аккуратно примостил к столбику-дорожнику.

– Понатыкали, – злился я, отдышавшись. – Лучше бы указатели поставили или путевые камни.

– Не скажи, – подал голос задумчивый Горын, внимательно разглядывая деревянный истукан. – То сейчас эти столбики лишь мерой служат, а раньше, говорят, хранили они крупицы Небыли, служили, чтобы…

– Если и была в них когда-то сила нечистая, то вся повыветрилась! – оборвал я спутника. – По крайней мере, я не чую ничего. А себе я верю.

С этими словами я перекинул котомку через плечо, показавшуюся вдруг неимоверно тяжелой, схватил посох и двинулся прочь. Внутри меня все еще теплилась надежда добраться до деревни хотя бы к ночи.

Горын, клацая на навершии челюстью, задумчиво провожал взглядом скрывающийся позади столбик.

– Сам понимаешь, дело нечисто! – пробормотал Горын.

Я ничего не ответил, лишь смотрел вперед. Туда, где в ночи искрилось в мутной воде отражение звезд. Нарывы кочек, поросших травой, будто с издевкой услужливо освещала Луна, а коряги, выглядевшие в потемках как лапы чудищ, покачивались, зазывали: иди, ведун, иди! Что тебе еще одни топи? Пустяк.

Я скинул котомку и сел прямо на землю.

Еще несколько мгновений назад казалось, что вот уже вынырнет из-за поворота деревушка. Я будто даже слышал аромат каши, лай собак, вечерние перебранки девиц, запирающих скот, видел белесые клубы дымков, валивших из печных труб, ощущал…

Но вот дорога вильнула, и я вновь стоял перед чехардой кочек, трясины и луж, упершись в топь.

Спорить с Горыном, что дело было нечисто, даже и не стоило. То, что что-то морочит нас и водит за нос, я уже понял. Но я, сколько ни прислушивался к чутью, не улавливал ни крохи кружения нечисти. Нет, где-то там, в ночной булькающей топи болот, я смутно ощущал присутствие мелких небыльников. Копошились в своих камышах шишиги, возился под гнилым пнем коряжник, где-то вдали едва различимо ощущалось присутствие стайки мавок, но это было лишь эхо, призрачное веянье, а никак не то, что могло бы закружить, заблудить. Такое я бы почувствовал остро и ясно, чай не первый год исходил родные земли из края в край.

А значит…

А чуры его знают, что это значит, кроме того, что кто-то дурит мне голову.

– Что думаешь? – спросил я у Горына, покосившись на верхушку посоха. – Кто водит?

– Кто бы ни водил, – уклончиво ответил череп, – а пока круг не разорвем, не выйдем, сдается мне.

– Или будем ходить здесь до последнего браслета, – пробормотал я. И, почувствовав на себе вопросительный взгляд спутника, пояснил: – Да так, сказка одна была… В детстве, помню, Стоян рассказывал нам, соплякам, на ночь.

Я хлопнул себя по коленям и выразительно вздохнул.

– Одно ясно, мой костяной друг. – Я постарался придать голосу бодрости. Получилось плохо. – Что мы не в кружении времени. Потому как в первые топи мы входили еще днем. А дальше к вечеру, а теперь вот… В том, что таскает нас через одну и ту же трясину, я почти уверен. Уж больно все похоже. Да и начинаются болота внезапно.

– И кончаются, – брякнул Горын.

– И кончаются, – согласился я с очевидным.

– Делать-то что будем, родное сердце? – с ехидцей спросил череп.

– Понятно, что чего-то от нас неведомый кто-то или что-то хочет. Или же на что-то указывает, – развел я руками. И чуть погодя добавил: – Или же просто озорничает…

Мой спутник хмыкнул и блеснул огоньками глаз.

– Очень сузил ты круг размышлений, ведун! Вот прям до зернышка!

– Цыть, болтун, – шикнул я на язвительного Горына. – В любом случае идем вновь топями. Только смотри в оба. Теперь наша цель не пройти через, а поглядеть, что внутри приметного…

С этими словами я подобрал пожитки, перехватил поудобнее посох и шагнул вперед.

Луна, повиснув в черном небе, с безразличием освещала топи.

Нет ничего хуже, чем оказаться ночью на болотах.

Совершенно непонятно, куда идти, куда ступать. Места эти, даже днем блудные, в потемках превращаются в непроходимый ведьмин круг, таящий в себе во сто крат больше смертельных опасностей. С замиранием сердца я делал каждый шаг. Осторожно, на ощупь проверяя почву сначала посохом, а после уже ногой, перенося вес постепенно, не спеша. Любая кочка могла уплыть в нетвердой жиже трясины или, того хуже, оказаться домиком шишиги или хребтом кикиморы. И тогда уж проблем не оберешься! В лучшем случае обдадут склизкой грязью и порядком истаскают в вонючем перегное, а в худшем…

Бороться с нечистью не хотелось, но коль встал бы вопрос выживания…

Я запретил себе отвлекаться и продолжил пробираться через топи.

Горын, чьей задачей было среди коряг, осоки и камышей высматривать дорогу, полыхал огоньками глаз. И мне казалось, что они сейчас выглядят ничуть не хуже болотных огоньков.

– А чудно было б, если бы на твои зенки приманился бы какой селянин заплутавший, – шепнул я и тихо усмехнулся.

– Схарчили б его, и всех делов, – скупо ответил Горын, продолжая с вниманием выглядывать путь. И я не сразу сообразил, шутит ли мой спутник.

Уж больно обыденно и деловито это было сказано.

Так мы прошатались по трясинам несколько часов, прежде чем глазастый череп вскрикнул. Кажется, он приметил конец высокой травы, и вскоре мы действительно из последних сил выползли на дорогу. Я буквально валился с ног, но понимал, что в поле, хоть и окраинном, лучше не оставаться.

Подперев спиной столбик-дорожник, я тяжело съехал вниз по гладкому деревянному колышку. Даже через рубаху и плотный кафтан я ощущал тепло идолка, нагретого солнцем за день.

– Сейчас отдышусь, и двинем к овражку какому-нибудь, – устало бормотал я. – Утро вечера мудренее, а коль опять морок заведет, то уж лучше днем по трясинам ползать, чем так.

Я неопределенно указал в сторону шелестящих поодаль болотных трав и собрался было вставать, когда Горын шикнул на меня с посоха.

– Не спеши, родное сердце! – загадочно сказал он. – Есть у меня одна мыслишка. Ну-ка, поди, что шепну. Да не елозь ты!

С этими словами он заставил меня прислониться ухом к своей челюсти и забубнил еле слышно.

Я долго слушал спутника и кивал. После же, ничего не говоря, размахнулся и влепил ладонью со всей силы по дорожному столбу, да так, что рука моя враз онемела. Почти тут же я плюнул на ладонь и от души врезал второй раз по несчастной деревяшке. И вот тогда случилось диво!

Из столбика прямо на дорогу выпал… анчутка.

Мелкий чертик, лысый как коленка, отчего рожки на его лбу смотрелись одиноко и жалко. Он кубарем покатился по земле, поднимая клубы пыли и пачкая на спине и загривке густую шерсть. Забавные его портки моментально изорвались о мелкие дорожные камушки, но анчутка тут же вскочил, злобно семеня копытцами и от негодования крутя хвостом петли.

– Ты чего бьешься? А? – пропищал чертик, грозя мне кулачком. – Вот я тебе! Думаешь, раз ведун, то можно биться? Маленьких обижать?

Я спокойно наблюдал за гневом небыльника, после чего негромко ответил:

– А ты думаешь, что можно за просто так добрых людей морочить? – Я угрожающе подался вперед. – Ты почто на меня дурман наводишь, а?

Прав оказался Горын. Не чуял я небыльника, потому как спрятался он в предмете. А коль схоронилась нечисть в чем, то и прознать про нее трудно. Как заберется, бывало, кикимора домовая или злыдни где в хате, и ходи размахивай можжевельником, чтобы напугать да выгнать. А так даже и искать без толку. Вот и анчутка наш до поры прятался в столбике-дорожнике. Вот только как я морок не почуял? Уж для такого надобно было бы чертику нос высунуть, чтобы ворожбу навести.

– Какой морок, дядька? – в свою очередь удивился анчутка. – Мы таким хитростям не обучены. Да и мигом ты б меня унюхал! Вон какой большущий, злющий, ведунющий. Сразу б ух, бах, словом жечься б стал! А так я тебя чик прыг-скоком к столбику, чтоб перед топями. А сам сюда, ждать-поджидать, когда глупый человек из трясин выберется.

И чертик гнусно захихикал, прихватывая себя за мохнатый живот. Очень, видать, веселило его «прыг-скок, и поджидать». Припомнил я, ходили промеж ведунов слухи, что анчутки, мелкая нечисть, что в изобилии водилась чуть ли не везде в диких местах, имели потаенное умение: будто могли они вмиг обернуться из одного места в другое. Судачили меж собой ведуны, да на том и заканчивались споры, потому как никто ни разу не имел твердых доводов в пользу оных рассуждений. А мне верилось мало, потому как анчутки издавна были небыльниками из самых низших – озорники и простаки.

– Это как же ты меня прыг-скок-то смог? – с недоверием спросил я.

– Как-как, – утирая проступившие от смеха слезы, аж присел на корточки чертик. – Мне ж, чтоб тебя обернуть куда, лишь коснуться надо. Я из деревяшки выглянул, пальчиком тронул, и вот мы там. А я шасть обратно уже в тот столбик-дорожник, и глупый ведун меня не чует. Так-то! Смешно, весело. Ведун в грязи по болотам лазает. Хи-хи!

Он вдруг разом осекся, огладил виновато лысину и пискнул:

– Ты ж меня больше лупить не будешь, дядька ведун?

– Не буду, – пообещал я. Почему-то у меня не получалось злиться на этого забавного небыльника, даже несмотря на проведенные в топях часы. – Только можешь со мной сделать еще раз прыг-скок? Очень уже хочется глянуть.

Анчутка нахохлился, важно выпятил впалую грудь:

– Ладно, так и быть. Все же потешил ты меня знатно. Только смотри, слово давал не драться более!

Оставалось серьезно кивнуть, чтобы окончательно успокоить малыша.

Я ожидал, что чертик будет готовиться, проводить обряд или выстраивать свое кружение, но вместо этого малыш подскочил ко мне на своих копытцах, протянул лапку и…

Моргнув, я сначала подумал, что ничего не произошло, и вопросительно уставился на довольно скалящего зубы анчутку, пока не глянул вперед – и обомлел.

Прямо передо мной в ночи начиналась топь.

Точно! Те же проклятущие трясины!

Я даже сразу приметил памятный трухлявый пень, по виду напоминавший развалившегося на стуле жирного купца. Долго я так и стоял, только хлопая глазами и разевая в немом удивлении рот. Вот так просто! Миг – и мы за несколько верст от далекого столба-деревяшки.

В восхищении я повернулся к анчтуке:

– Вот это да! Меня, взрослого мужика, да со всей поклажей… Скажи, малек, а ты вот так куда угодно можешь… прыг-скок?

Явно польщенный, чертик даже засмущался и совсем перестал опасаться. Он выпятил нижнюю губу и не спеша протянул:

– Ну-у, не куда угодно. Я там побывать должен прежде. Ножками топ-топ. А когда глазки увидели, тогда уже и прыг-скок. Но я свои места люблю, далеко не хаживал.

И тут мне пришла в голову шальная мысль. Подмигнув Горыну, я спросил:

– Раз ты такой знаток здешних мест, авось подскажешь, а не попадался ли тебе недавно еще какой ведун? Может, шел мимо?

Анчутка при моих словах разом помрачнел. Глаза его потемнели, а на мордочке появилось выражение крайнего недовольства и обиды. Он сложил ручки на груди и отвернулся.

Я не торопил.

– Как же! – чуть погодя все же соизволил заговорить он. – Развелось вас, ведунищ, тут. Будто намазано! Пару дней назад тоже шла тут одна, спешила куда-то… с очельем. А я лишь хотел подшутить, в костер ей грибов-вонючек подкинуть… А эта пыня[4]…

Он вновь сердито засопел, да так громко, что я стал опасаться, как бы чертик не лопнул.

– Она… – Анчутка лишь махнул ручкой с такой досадой, что мне и впрямь стало жаль малыша. – С тех пор и прячусь по столбам, от беды да от вас подальше. И тебя я решил поплутать, чтобы отыграться.

Я присел рядом с насупленным чертиком и слегка тронул того за крохотное плечико.

– Не держи зла, – мягко сказал я. – Не разобралась, может, ведунка та или испугалась. Со страху-то можно много глупостей наделать. А ты вон какой… Вот и наделала бед сгоряча.

Анчутка, которому явно понравилась мысль, что он напугал аж целую очельницу, развернулся и важно кивнул.

– Может, ты и прав, дядька! Я такой! Я как-то целого кабана застращал!

Я всплеснул руками в притворном восхищении, желая поддержать хвастунишку. И, решив, что пора, задал самый важный вопрос:

– А может быть, ты, малыш, покажешь мне, где ты видел ту ведунку? А уж я-то ей все выскажу, как порядочных чертиков обижать! А? Прыг-скок?

Анчутка с мгновение размышлял, но все же зазнайство взяло верх, и он гордо пискнул:

– А чего нет-то! И покажу. Даже наведу, где она сейчас сидит. У-у-у, дылда! – Он слегка осекся и добавил уже тоном ниже: – Только я с тобой к ней не пойду. Мало ли…

Я согласно кивнул. Разберемся, мол.

Анчутка подскочил ко мне, смешно перестукнув копытцами, протянул лапку – и мир моргнул.

* * *

– Значит, пришло время.

Костер потрескивал, увлеченно пожирая подкинутые недавно сухие ветви. Я сидел прямо на земле, подстелив под себя дорожный плащ, а напротив, освещаемая в ночи оранжевыми бликами огня, сидела… моя сестра.

Я не знаю, можно ли было сказать, что я представлял ее себе совсем другой, потому как даже и не задумывался никогда, как бы выглядели остальные лиходеи. А посему была она… какой была. Обычная ведунка, коих немало бродит по дорогам Руси Сказочной. Походные одежды, пыльные и порядком потрепанные, всенепременная котомка с записями, оберегами и прочим полезным в нашем деле припасом. Вместо посоха – небольшая, не длиннее трех локтей, коряга. И, конечно же, очелье, окольцовывающее голову. Была она крепка телом, выше и плечистее той же Лады, но не массивна. Ее еще нельзя было записать в мужи́чки, но и в хрупкие девицы она тоже не годилась. Черные волосы были сплетены в тугую длинную, по пояс, косу. На узком скуластом лице, несшем наследие жителей степных окраин, горели холодным огнем черные как ночь глаза. А тонкий нос и узкие, плотно поджатые губы лишь добавляли ощущение постоянного напряжения. Была она сдержана в движениях и жестах. Даже когда я, перенесенный анчуткой за соседние деревья, вышел к костру девушки из ночного мрака, лишь дернула рукой.

Впрочем, этого вполне хватило, чтобы возле моего лица вспыхнула маленькая раскаленная игла, целившая мне прямо в глаз. Укорот для незваных гостей, значит. Особенно для тех, кто появляется внезапно и при помощи всякой мелкой нечисти.

Об этом мне и было сказано скупо и сухо.

И лишь увидев мое очелье, девушка дозволила подсесть к костру.

Игла, впрочем, пока что следовала за мной.

И я стал говорить. То, что знал.

Про Обряд, про нашу долю, про беду, что на Русь пришла, про то, что решил я отыскать всех детей Ведающих, дабы вместе нам сойтись да дать отпор врагам. Умолчал я лишь про себя, что лишним я был наследком. Не надобно было про такое пока знать сестрице.

Девушка слушала, и на лице ее не выражалось ничего. А я нет-нет да украдкой и поглядывал в черные глаза, все старался усмотреть, что же такого в ней, какой была она, та, что с детства знала свое назначение, в которую вкладывались все силы и умения Ведающих, чтобы развивать дар. Одна из дюжины выкованных вострых копий.

Я смотрел, я хотел увидеть, и я признавался себе, что завидую. Искренне и неистово.

– Значит, пришло, – еще раз повторила она. – Гнездарь постоянно толковал, что когда-нибудь наступит тот миг, когда надобно нам будет сойтись всем, встретиться, взяться за руки да дать бой последний. Я и сама уж поняла, что близок час. Знаки кругом, братец!

Признаться, я никаких знамений не видывал, а может, просто не был обучен тому. И я счел за благо только кивнуть.

– Что ж, будем кликать остальных. – Она легко поднялась с земли, прошла вокруг костра и, склонившись, подбросила еще пару веток в радостно запевший огонь. И, не поворачиваясь ко мне, добавила: – Айса.

Назвалась, значит.

– Неждан, – ответил я, раздумывая, как плавно ложилось степное кочевое имя на эту скуластую девушку. По лику Ведающие детей, что ли, разобрали? Кого в северные земли к Бусе, кого в болота южные, а кого и в жаркие степи.

Ведунка кивнула каким-то своим мыслям и вернулась на место.

Ночь замерла вокруг костра и двух молчаливых людей, двух порождений Обряда.

Я чувствовал, что мы были разные, что не было у нас с Айсой того общего, скрепляющего единства. Кажется, то же ощущала и она.

Чуть погодя я, все еще косясь на блестящую иглу, про которую ведунка, кажется, забыла, осторожно начал:

– Скажи, сестрица, а часто ли ты силы пользуешь, что от рождения дадены? – Вопрос был глупый, наугад. Уж больно хотелось мне понять, что же такого воспитали старцы в каждом из правильных, нужных лиходеев.

Ведунка удивленно вздернула бровь.

– Как учили, так и делаю, – сказала она и все же махнула рукой, чтобы убрать свою волшбу от меня. – В нашем ремесле пользую до кромки, чтобы не перешагнуть за край, не поддаться Зову. То, сам знаешь, сызмальства с нас требовали наставники: как только шепоток услышал – руби связь непременно.

– А иначе что? – подался я вперед, забывшись.

– Как «что»? – хмыкнула Айса. – Знамо что. Закрутит мать, заведет, и пропадешь. Это главный наказ.

Я покивал задумчиво и решил все же еще допытаться:

– А скажи-ка, сестра, как дар у тебя проявляется, как пользуешь его?

Спросил и замер. А вот сейчас как озлится, как погонит. Или же заподозрит чего, потому как и мне положено б такое знать, коль верно исполнял наказы Ведающих. Но нет, Айса спокойно ответила:

– Да как все мы, Неждан. В добром деле подмога, от опасности защита. Дело привычное, сам смотри.

С этими словами она протянула руку в сторону, куда-то во мрак. Я, проследив за ее движением, долго вглядывался в темноту, смотрел. Смотрел, пока не увидел…

Застывший мрачный лес с виду оставался таким, как был, но что-то в нем неуловимо стало меняться. Дрогнула листва на ветвях, треснул еле слышно внутри ствол подгнившей березы, медленно пополз из земли корень, один, другой. Часть мира ломалась, коверкая свою суть, переиначивая то, что было ей предначертано. И вот уже лопнула кора у пня, брызнув щепой, и несколько из них щелкнули так криво, так неудачно, что угодили прямо в… взвывшую вдруг тьму. Притаившаяся в ночи молодая стрига-людоедка страшно закричала и, не разбирая дороги, ломанулась мимо нас сквозь чащу. При этом она зажимала жирную морду ладонями, из-под которых текла густая черная кровь.

Я лишь успел разглядеть толстое неуклюжее голое тело, обмотанное местами грязными тряпками, да перевязь человечьих черепов на бедре. Трофеи. Небось гадина таилась в отдалении, чтобы дождаться нашего сна и напасть. С одной стороны, видать, сильно оголодала по весне нечисть, но и не настолько, что понимала: кидаться в честный бой против двоих ведунов себе дороже. И надо сказать, что я ее совершенно не чуял.

А вот Айса – поди ж ты.

Я смотрел на ведунку с долей восхищения и… сочувствия.

Потому что видел, как тяжело далась девушке эта волшба. Она хрипло дышала, на лбу и кончике носа проступил мелкий бисер пота, руки ее тряслись. И все это лишь для того, чтобы запустить щепками в глаз людоедке?

И голос в моей голове, голос, явившийся незаметно и тихо, сказал насмешливо:

«Это так они используют мой дар? В страхе не поддаться на Зов, не наломать дров лишь водят ладонью по воде? – Голос сокрушенно вздохнул. – Надсаживаясь уберечься от беды, Ведающие не взрастили силу. С этим? С этим, Неждан, вы собираетесь остановить половодье врага? Щепочками? Ты посмотри на эту девчонку, ведун, она почти без сил. А теперь представь, что сделал бы ты всего парой слов наговора, когда ты открываешься моему Зову, когда в упоении купаешься в нем? Что бы сделал ты? Один лихой выпад, один щелчок пальцев, и эта жалкая нечисть расплескалась бы комьями грязи по округе, даже не обернувшись бесплотным духом! Ты бы…»

Глядя на пытавшуюся собраться с силами ведунку, я понимал, что голос кругом прав. А тот меж тем продолжал нашептывать, баюкать:

«Ты, мой мальчик, должен повести их, показать, как надо. Как надо крушить врага. Без оглядки, отдаваясь этому без конца. Нельзя нанести смертельный удар наполовину! О да! Ты научишь их».

Как ни странно, но в этот раз я не пытался гнать шепот Лиха из своей головы. Пусть ненавистная тварь и была мне врагом и обид былых я не забыл, но сейчас, когда пришел наш черед, черед лиходеев, выбирать союзников и оружие не приходилось.

Я кашлянул, стараясь не усмехнуться, и сказал:

– Добро, сестра. Хорошая сила. А уж когда мы вместе все соберемся, тогда-то она и разгорится в полный рост.

Ведунка уже пришла в себя, вновь поджала губы и молча кивнула. И в этот момент я осознал просто и ясно: соберем всю дюжину и направим дар как одно целое. Где-то внутри меня теперь было понимание, как это сделать. А может, оно было там всегда.

– Помоги мне, – с нажимом заговорил я, стараясь придать своему голосу властные нотки. И Айса, эта гордая дочь степей, стала внимать. – Найдем всех братьев и сестер. Ты…

Ненадолго я прислушался к забормотавшему что-то Горыну, на которого ведунка не обращала никакого внимания, будто и не видела. Кивнул – уяснил, мол, – и продолжил:

– Ты пойди к острогу Лесному, что под Большим камнем. Как мне тут верно подсказали, там должен обитаться еще один из детей Обряда. После же ступай в Яри Персть – там кто-то из братьев. Далее…

Я говорил, передавая указания черепа, а Айса слушала и кивала. Вдруг почему-то я стал для нее тем, кто мог ответить на самый страшный и главный вопрос: что делать?

– Накажи всем идти до осени к Глуму, – закончил я. – Там встретимся все. Я же пойду на север других из братьев да сестер искать.

И откуда только взялась во мне эта уверенность, эта непоколебимая правота? Такая, что заставляет слушать, внимать, располагает к себе. Уж не дареная ли с чужого плеча?

Впрочем, сейчас это меня интересовало мало.

– А теперича давай на покой, – добавил я. – Поутру в путь.

И улыбнулся Айсе.

Где-то вдали, уже еле слышная, завывала от боли стрига-людоедка.