Ни шагу назад – бремя эксперимента

Сковало тебя по рукам и ногам,

И вынужден ты быть вдвойне милосердным

Ко всем этим людям, как должно богам.

– Ведун! Стой, ведун! Да веду-у-ун же! Погоди ты!

Я обернулся на крик.

От чахлого перелеска, что раскинулся по правую руку от поля, ко мне спешил какой-то мужик. Издалека трудно было его разглядеть, да и солнце, не по-весеннему яркое, било прямо в глаза, но голосил он так, что распугал всех птиц в округе. И теперь вспорхнувшие из трав потревоженные стаи воронья с недовольным граем носились над моей головой.

Остановившись, я с тоской смотрел на бегущего. Небось какой-нибудь бедолага из ближайшей деревни со своей кручиной. Прознал от вездесущих мальцов о бредущем мимо ведуне и теперь спешит за помощью. Брату молотило на ногу упало? Приструнить овинника. Доча-дуреха на заигрывания местных молодчиков отвечает излишне открыто? Происки босорки. Кумушка почем зря языком мелет? Так то никак иначе, что кикимора шалит. А кому с этим разбираться? Так ведуну! Вон как раз один такой и идет.

Покосившись на Горына, я проворчал:

– Как думаешь, какую беду несет?

– Какую бы ни нес, – наставительно заскрипел череп, вглядываясь в фигуру вдалеке, – вся наша. Ведун ты или не ведун?

– Ведун, – вздохнул я, стараясь подавить в себе липкое и холодное раздражение.

Тем временем торопыга успел уже достаточно приблизиться, и теперь я мог рассмотреть несчастного. А по-другому его назвать никак не выходило. На его сухом теле болтались рваные обноски, перемазанные засохшей грязью так, что с большим трудом различались в них некогда очень богатые одежды. Расшитая узорами алая когда-то рубаха теперь представляла из себя сплошной пласт бурой корки, из которой торчали пучки жухлой травы и веток. Рванина штанов, которые в былые славные времена могли стоить никак не меньше трех отщипов серебра, теперь имела самый жалкий вид. А на ногах был лишь один сапог. Зато богатый, из мягкой кожи, с щегольски загнутым носком, обитым медью. Кушак мужик где-то потерял, как и шапку с кожушком, если такие когда-то имелись при нем. Все же весна, свежо еще. Лицо бедняги, обветренное и осунувшееся, также было порядком измазано грязью и налипшей землей. Задыхаясь, он добежал до меня и буквально рухнул в дорожную пыль.

– Ограбили его, что ли? – шепнул череп без особой уверенности. – Ватажники?

– Тогда он точно не у того защиты искать вздумал, – так же шепотом вторил я спутнику.

Между тем мужик, жадно хватая ртом воздух, все же набрался сил и выплюнул несколько слов:

– Баба… Белая баба!

Он поднял на меня голубые глаза, полные неподдельного дикого ужаса.

– П-помоги!

И я лишь застыл с открытым ртом, понимая, что передо мной уже мертвец.

Он плелся за мной битый час. И все бубнил, бубнил.

Сначала были мольбы, потом посулы, потом угрозы, и вот теперь лишь монотонное и почти отрешенное «помоги!». За это время я узнал, какой я великий и достославный, после же мне были обещаны злато, серебро и каменья драгоценные, надел земельный под Ишем-градом и пять – нет, шесть – коней. Породистых! Чуть погодя выяснилось, что я тварь бездушная, черное племя и сын полоза. А там уже дошло и до того, что как минимум меня надо высечь батогами до кровавой каши на спине, а еще лучше сдать славным ратникам да некоему воеводе Печоге, который, кстати, старый знакомец мужичка и не откажет тому в удовольствии лично запытать гнусного ведуна до лютой смерти. Но вскоре я вновь становился хорошим… и так по кругу. Но мужик все же выдохся и теперь плелся за мной по пыльной дороге.

Я пытался отогнать надоедливого спутника, но тот ни в какую не шел прочь, видимо, надеясь хоть как-то охраниться рядом с очельником. Можно было бы назвать меня бесчувственным, но нет. Точнее, не совсем так. Пусть меня и мало трогало горе встречного, но коль была б вероятность помочь, то не отказал бы, потому как крепко помнил ведунские наказы старших да и доброго дела не чурался.

Но я был бессилен.

Как, впрочем, и любой ведун, чаклун, чаровник или даже сам царь-колдун из детской сказки про Жар-птицу.

О чем я, само собой, мужичку доходчиво объяснил.

Но ужас приближающейся расправы и скорой гибели совсем лишил несчастного разума. Он искал спасения и хватался за любую, даже самую призрачную, надежду.

Мне трудно было винить его в том.

– Я тебе повторяю, – повернулся я в очередной раз, устав слушать бубнеж. – Не могу я тебе подсобить. И никто не может. Одно твое дело теперь, коль ты и впрямь видел Белую бабу… Злые дела свои вспомнить, у ближайшего круга пращуров повиниться в них да надеяться, что услышали чуры тебя, а потому участь твоя будет не шибко страшной.

Сказал я и понял: не слышит. Ничего не слышит.

Махнув рукой, я развернулся и зашагал дальше, в гневе вбивая посох в сухую землю. Горын от этого клацал челюстью, но молчал.

Пересекая поле, думал я, как мне отделаться от обреченного человека. Очень уж не хотелось быть очевидцем того, как заберет бедолагу предвестница. Помню, что меня, еще мальца, до ужаса пугали поучения наставников про Белую бабу. Мол, иногда явиться могла она к несчастному, и значило то, что уготована тому смерть скорая. Забирала его баба через три дня и три ночи. Говорили, что являлась она только к тем, кто тяжкое зло совершил и раскаянья не чувствовал, но приходила лишь тогда, когда тому срок был скорый в Лес идти. Перехватывала она свою жертву у яги и с собой забирала. А куда? То никому не ведомо. Позже, много позже, копаясь в записях Ведающих, находил я заметки, что выглядит Белая баба так: станом как девица, в платье белом, погребальном, а ликом же черна и страшна, как старуха мертвая, волосы ее сухие, словно живые, вьются над головой… Домыслы то были или побасенки, потому как одно знал я крепко: никто не может более увидеть предвестницу, кроме того, за кем она явилась. И ни изгнать, ни спровадить ее нельзя. Оно и понятно: мыслимо ли отворотить судьбу?

Потому и старался я отвадить мужичка.

* * *

Вечерело.

Над полями постепенно угомонились птицы, чуя скорую ночь. Тени становились длиннее, а в синие краски небосвода стали добавляться розоватые и густые желтые тона.

Близился закат.

– До ночи, видать, постой не найдем, – прикинул я, щурясь на медленно заваливающееся за край полей солнце. – Свернем в лес, там схоронимся. Не хватало еще в полях ырку повстречать.

– И то верно, – скрипнул Горын. – Дело баешь.

Как ни странно, говорящий череп не производил на несчастного мужика никакого впечатления. Он, казалось, вообще впал в бредовое состояние, что-то бормоча себе под нос и поводя по сторонам безумными глазами.

Еще раз глянув на мужика и плюнув в сердцах, я свернул с дороги и стал пробираться через высокую траву к возвышающейся неподалеку чащобе.

Не прошло и часа, как мы вошли под своды первых ветвей. Лесок был не сильно густой, не поросший ивняком и кустарником, а потому пробираться через него можно было достаточно легко. Походив меж деревьями, я быстро нашел несколько неглубоких засечек на коре. То был хороший знак – значит, где-то поблизости или домовина, или закуток охотничий. А любой странник или же заплутавший знал, что по негласному укладу всегда там можно и припасов найти, и огнивом разжиться. Да и крыша над головой никогда не бывает лишней, от дикого зверя уберечься. Все лучше, чем на прелой хвое ночь коротать.

Особо не обращая внимания на притихшего приживалку, я двинулся вглубь чащи, туда, где, как я полагал, была заимка. И верно: не успело стемнеть, как мы вышли к древней землянке.

Скаты крыши, уходящие под дерн, давно уже поросли мхом и травой. Темные доски, которые еще кое-где виднелись, были порядком подгнившие и трухлявые. Схрон этот, выкопанный и срубленный, наверное, еще во времена царя Гороха, все же выглядел достаточно добротно и не норовил вот-вот обрушиться на головы случайных гостей.

Кое-как протиснувшись внутрь через узкий покосившийся проем, я огляделся. Неверного вечернего света еще вполне доставало, чтобы увидеть, что к чему. Было тут все скупо, но ладно. Пара скамей, грубо срубленных из толстых стволов, небольшая колода, служившая столом, да под невысоким потолком навесной кладник для припасов. Чтоб мыши да мелкая живность не погрызли. Медведь – тот, конечно, бы достал, но, чтоб не было ему сюда ходу, проход в землянку перегораживала крепкая на вид дверь. Да и лаз был, надо сказать, такой, что косолапый даже с зимовья не пробрался бы.

Мне с моим ростом пришлось пробираться в три погибели. Заглянув в припасник, я с удовольствием обнаружил внутри пучок прелой расщепы, пару лучин и весьма увесистый шматок мяса, сушенного по методам степняков. На ощупь хоть и было оно таким твердым, что впору клинья в ладью вбивать, но я знал, что стоит только немного помучиться, срезав пласт, да кинуть его в бурлящую воду, как станет оно мягче пуха.

Поблагодарив вслух прежнего постояльца и поклонившись в дальний угол темным идолкам пращуров, непременному атрибуту каждой охотничьей заимки, я стал обустраиваться. Уж где-где, а на лесном постое про такое забывать не стоило: коль не угодишь чурам, то обязательно беда какая будет. На яму с кольями не вывели бы, конечно, но вот дым в срубе застить так, что ночевать невозможно, вполне учинить могли. Так что лучше лишний раз спину погнуть да в ладу быть.

Совсем затихший мужичок, про которого я даже немного подзабыл, пристроился на дальний край лавки и теперь лишь с опаской поглядывал на дверной проем. Кажется, сейчас он, укрывшись под какой-никакой крышей, почувствовал себя в меньшей опасности.

Я лишь покачал головой и, примостив посох с Горыном на лавку, принялся разводить огонь в маленькой печурке.

Ночь уже вовсю властвовала снаружи махонькой лесной хижины, залив мраком все окрест. В печи тлели угли, играя под низкими сводами багряными бликами и пуская на бревенчатый потолок землянки страшные тени от свисающих жухлых трав, корней и сушеных грибов. Я, плотно перекусив оставленными гостинцами (еще раз благодарность неведомому предшественнику), блаженно развалился на лавке.

Мужик, не двинувшись с места и даже не удосужившись хоть попытаться очистить бедовые свои одежды, так и сидел на краю скамьи встревоженным щеглом. Пару раз я окликал его, предлагал поесть, но он лишь мотал головой и все норовил отодвинуться подальше от двери. И потому в конце концов я оставил эти попытки.

– Сколько с той поры минуло? – после долгого молчания все же спросил я.

Мой сосед недоуменно воззрился на меня. Я вздохнул.

– Когда видел ты ее?

Я намеренно не стал упоминать имя Белой бабы, чтобы вновь не вогнать в ступор хоть немного оклемавшегося бедолагу. Тот долго шевелил губами, возводил глаза к грязному потолку и наконец выдавил:

– Третьего дня. Да, аккурат третьего дня. Я ехал по торговой дороге с Верес… проведать родню ездил. У жены там мать… была. Я обратно конный ехал, один. И вдруг… она!

Он шумно сглотнул, и я заметил, как тряслись мелкой дрожью его руки.

– Прямо передо мной, – продолжил мужик чуть погодя, собравшись с духом. – Парит в воздухе, ведун! Будто дух! Сама статная, платье белое колышется, до земли не достает, а лицо… черная маска мертвой старухи, ведун! И глаза… Потянула она ко мне руку… Со страху я с коняки рухнул и кубарем в овраг. А дальше плохо помню. По лесам метался, в норах хоронился, а потом глядь: ты через поле идешь. Я к тебе и рванул…

Он помолчал и тихо добавил:

– А ты…

И мужик махнул рукой с такой горечью, что мне невольно стало совестно.

– Значит, последняя ночь, – просипел с лавки Горын, стараясь, чтобы его не услышал мужик. – По рассвету предвестница явится за ним.

Я кивнул.

Вдруг дверь в землянку с грохотом распахнулась, выбитая мощным порывом ветра. Холодный, леденящий поток заметался под сводами, дунул в печь, расплескав сноп искр и унося с собой хрупкие остатки света. И почти сразу мир вокруг нас погрузился во тьму. Утонули во мраке, сливаясь в единый слипшийся ком, коренья, бревна, скамьи и кладник. И лишь в дверном проеме блестел холодный свет луны, разрываемый тенями качающихся ветвей.

И в тот же миг раздался душераздирающий крик.

Мужик, очертания которого я еле мог различить, забился, вдавился в самый дальний угол и, судорожно отмахиваясь руками, бился в истерике.

– Уйди! – орал он, переходя на истошный визг. – Прочь!

Я переводил взгляд с корчащегося от ужаса тела на дверь.

На пустой дверной проем.

И понимал, что сейчас, невидимая для меня, там замерла Белая баба.

Ждала.

Раньше срока она бы не забрала этого несчастного, но и довести перед гибелью свою жертву до седых волос ей было, видать, в радость.

Мужичок уже лишь скулил, пуская слюни и находясь в полуобморочном состоянии. Он дергал ногой, мелко сотрясаясь всем телом, и, кажется, напрудил под себя.

Даже представить себе я не мог, какой ужас он испытывал, что видел там, в проеме, буквально глядя в лицо своей скорой гибели.

Разом шагнув вперед, я захлопнул дверь и накинул тяжелый засов-корягу. Запалил лучину – спешно, торопясь. Вот робкий желтый огонек заплясал на кончике, весело затрещав и разбрасывая искры от щепы.

– Ветер, – хрипло сказал я, стараясь хоть как-то подбодрить содрогающегося в рыданиях человека. – Просто ветер.

Притулив палочку с трепещущим огоньком на ржавый подвесок, я отошел к двери, якобы проверить засов. Не забыл при этом прихватить с лавки и Горына.

– Может, если бы он ума лишился, оно и к лучшему, – шепнул я черепу, дергая корягу за сук. – Себя потеряет, забудет, оно легче будет…

– Ты почем знаешь? – злобно прошипел Горын. – Может быть, хоть постараемся ему подсобить?

Я озлился:

– Лично я не припомню ни одного укорота супротив Белой бабы. Это ж как против яги или Мары с голым гузном выступать! – выругался я и ехидно добавил: – Может, ты чем подсобишь, что подскажешь? Сам баял: мол, много веков помню, всякое видел. Давай, выручай, древний ты наш!

Череп надолго умолк. Он скрипел зубами, вращал глазами-огоньками и что-то бормотал. Я же от пустой злобы бесцельно раз за разом дергал запор.

За моей спиной тихо поскуливал побитым псом мужичок.

– Мало, конечно, толку, но вспомнилось мне такое! – внезапно забормотал Горын так, что я невольно вздрогнул.

И на мой вопросительный взгляд он затараторил:

– Совсем забыл я. Да и, по правде, думал, что не пригодится никогда. Давнее дело было. Когда-то, много веков назад, еще до богатырей, говорят, ходила по земле дочь Мары. То ли неприкаянная была, то ли упустила ее Владычица, а может, искала, как вернуться, заблудилась, да только тот дом, куда она входила, мертвым становился, потому как несла она саму смерть. И не было от нее спасения, и не было ей разбору, в чей дом прийти. Долго жили в страхе люди, иссякал род человеческий, а потому взмолились они чурам да пращурам. Услышали рыдания наследков своих предки, собрали силы могучие и отправили в мир коня златогривого. Чтобы уберег он род людской. И тот дом, перед чьим порогом ударил он копытом, становился недоступен для дочери Мары. Потому как был тот конь противоположность гибели. Так с тех пор и повелось, что вешать стали люди подкову над дверьми, дабы отпугнуть смерть.

Я нахмурился, пытаясь понять сказанное Горыном.

– Но то лишь старая былина, Неждан! – добавил с сомнением череп.

– Но подковы люди и по сей день вешают, – задумчиво сказал я. – Истоки этого обряда давно выветрились из памяти, но привычка осталась. И водружают люди вновь и вновь заветную дугу лошадиную над проемом, сами не ведая того, что творят.

Я глянул на верхнюю перекладину входа, а после кинулся на пол, копошась в прелой листве и хвое, заглядывая под лавки.

– Хижина ветхая, древняя, но промысловые люди – народ суеверный, – бормотал я, ползая на коленях. – А потому когда-то случайный охотник или бродяга обязательно бы подвесил подкову. Да только бревна сгнили давно, обветшало все. Но была, была! Вон и щель от клинышка есть.

С этими словами я кивнул на дверной проем. Горын, грубо брошенный мной на одну из скамей, только присвистнул.

Я шарил по земле, обдирая пальцы, пока вдруг не нащупал прохладный влажный металл. С победным видом я выудил из грязи и воздел над головой старую, изрядно проржавевшую подкову.

– Неждан, – с опаской пробормотал череп, – это всего лишь былина, сказание. Мало ли что люди делают по старым устоям. Да и Белая баба не дочь Мары, кто знает, возымеет ли на нее такой укорот действо?

Я долго смотрел на Горына и после спросил холодно:

– А какой у нас выбор?

И тот ничего не ответил.

– Из избы ни ногой! – Я говорил медленно, раздельно, после каждой фразы долго вглядываясь в грязное лицо мужика. Понял ли? Услышал ли? – К двери не подходи. Подкову заветную не трогай, то твой единственный оберег! Я укорот поставил, внутрь теперь Белой бабе ход заказан!

Бедолага часто-часто затряс головой, давая понять, что уяснил, а после попытался бухнуться мне в ноги. Он что-то бормотал, и из глаз его катились крупные слезы, оставляя на грязных щеках размазанные борозды.

– Полно! – отведя взгляд, бросил я. – Наружу тебе хода нет. Я сделал что мог. Что сделал ты, чтобы нагнать на себя бабу… то я не знаю. Да и не мое дело.

Я отстранился и, взяв вещи, быстро вышел из землянки.

Меня встретил серый лесной рассвет и плывущий туман.

В кронах деревьев защебетали первые птицы.

– Ты оставил его медленно умирать.

Мы шли сквозь чащу, стараясь выйти на дорогу. Деревья, словно морочая нас, водили по кругу, а дымка, нависшая повсюду, не давала распознать дорогу.

Я ничего не ответил.

– Рано или поздно у него закончатся припасы. Дождевая вода в сточной бочке. – Горын говорил спокойно, отрешенно, будто подводил черту. – И он… В лесной землянке будет лежать мертвец, умерший в страхе…

Я больно ударился плечом о невесть откуда выскользнувшую из тумана ветвь и зашипел.

Куда смотрит леший? Добрый человек блуждает почем зря.

Я прислушался к своим ощущениям. Нет, проказ нечисти не чувствовалось. Просто проклятая дымка морочила и водила за нос.

– Лучше бы ты прирезал несчастного… – сухо добавил Горын.

Я остановился, внимательно посмотрел на своего спутника и сказал:

– Он просил помочь укрыться от Белой бабы.

Тут я приметил впереди небольшой просвет и, улыбнувшись, вновь глянул в блеклые огоньки черепушки и добавил:

– Я помог.

Горын не стал больше спорить, доказывать или браниться, а просто продолжал смотреть мне прямо в глаза.

Я отвел взгляд первым.