Там три Дуба старые,

К ним тропинки узкие,

Корни там твои, сынок,

Что зовутся русскими,

Что зовутся русскими…

Деревня почти догорела.

Черная копоть хлопьями носилась вокруг, то и дело подхватываемая ветром. От остовов немногочисленных строений, которые здесь называли избами, еще тянуло жаром. Пламя пожрало почти все, оставив лишь головешки от бревен да тлеющие еще брусья сводов крыши. Одни лишь печные трубы, высокие и печальные, сплошь в саже, торчали пиками к вечернему небу. Казалось, что даже земля вокруг выгорела, отдавшись огню без остатка. Каким-то чудом не полыхнули ближайшие поля: то ли жухлая с весны трава еще не просохла, то ли ветер пощадил и не разнес головешки.

Удушливый смрад пожарища.

И смерти.

Дюк Миндовг, восседая на своем породистом, помилованном до поры жеребце, замер на вершине холма. Вокруг суетилась прислуга, готовя небольшой победный пир, расставляя раскладные столики, накрывая их цветастыми полотнищами, доставая невесть как припасенные изысканные яства. Длинный как жердь и стареющий уже походный бард водил в воздухе породистым носом и в думах помахивал пером, сочиняя, как повычурнее описать очередной подвиг Дюка. Высосать из паленой деревеньки что-то великое получалось плохо. Бард сопел, хрипел и с опаской косился на всадника.

Дюк со скучающим видом наблюдал, как там, внизу, его люди стаскивали мертвецов в центр деревни, сваливали их на площади, окруженной несколькими деревянными столбами, на которых были грубо вырезаны какие-то лица. Местные божки? Это мало интересовало Миндовга. К чему забивать себе голову чужими, уже отжившими свое устоями? Само собой, занималась такой черной работой, как свал мертвецов, только чернь. Пехотинцы-копейщики, связав в развалы свое оружие, теперь таскали местных жителей. Его верные бойцы дворянского рода и Братья, подчиненные Гуго, подобным себя не оскверняли, а потому лишь наблюдали со стороны.

Еще немного – и запылает очистительный костер, пожирая тела тех, кто не сгорел в собственных домах.

Дюк прислушался к себе. Он так и не мог понять, доволен ли он сегодняшней битвой, которую скорее можно было назвать бойней. Сражения почти не было. Те несколько мужиков с топорами да с десяток молодняка с кривыми то ли рогатинами, то ли копьями, что встали на защиту селения, не в счет. Хоть дрались они с отвагой обреченных, но умирали нелепо и быстро. Нечего и говорить: не ровня какой-то селянин родовому всаднику, проведшему жизнь в сражениях. А потому все кончилось, даже не начавшись. Да и на деревню передовой отряд Дюка налетел быстро и внезапно, выскочив из леса, не дожидаясь ни своих обозов, ни того, пока почти вся деревня разбежится по окрестным болотам и оврагам. Ищи их потом, выковыривай из-под каждого пня. А так почти никто не ушел. Миндовг еще видел, как самые шустрые пытались бежать, но конные рыцари быстро настигли их, так и оставив лежать среди прелого разнотравья.

В этот день Дюк не потерял ни одного воина.

И все же что-то грызло нутро всадника, не давало в полной мере насладиться очередной победой. Но он не признался бы себе даже под страхом ступенчатой казни, что знает причину той кислинки, что портит весь вкус. Хотя она, эта причина, вот – маячит рядом на своей куцей лошаденке, трясет смешными волосенками за ушами.

– Это могли быть хорошие рабы, – неожиданно для самого себя негромко сказал Дюк.

И покосился на Судью.

Впрочем, одного мимолетного взгляда на старика хватило, чтобы настроение Миндовга заметно улучшилось. Потому что теперь, каждый раз взирая на Гуго, он вспоминал ту ночь на постое пару недель назад. И перед глазами мигом вставало искаженное гневом и болью лицо Брата Вечного, полное ярости и… беспомощности. А еще вспоминал он вырезанный на спинке похабный знак. Дюк так и не добился ни тогда, ни позже внятного ответа, что же произошло в шатре Судьи, но этого ему, по правде сказать, и не требовалось. Ему вполне было достаточно, каждый раз глядя на старика, лелеять в памяти ту самую ночь. И мир в этот момент становился светлее, что ли.

Дюк не удержался, хмыкнул, что не укрылось от цепкого взгляда Судьи. Но Гуго, даже если и понимал, что так забавляет всадника, не показывал того.

– Нет, мой Дюк. – Старик покивал головой с таким сокрушенным видом, что впору было и впрямь поверить, что ему жаль тех несчастных внизу. – Это язычники! Они недостойны принять истину Вечного. Даже если мы силой склонили бы их в лоно Его, то яд старых обрядов, яд старых помыслов никогда не вытравился бы из них. И те твари, с которыми живут они в мире, вместо того чтобы выкорчевать эту погань, лишнее тому подтверждение.

Гуго воздел вверх сухонький старческий палец и завопил:

– Как змеи станут таиться они по ночам, в темноте, будто мыши почитать будут свои устои. Но самое страшное, что проникнут исподволь, подло и коварно омрачая чистоту веры в Вечного. Испоганят, исказят все, что им будет дадено!

Дюк, который не любил фанатичных речей Судьи, поморщился.

– Здесь много земли. Чтобы работать на ней, нужно немало людей, а местные дикари все же лишние руки. Руки, которые знают свои поля…

– Сюда придут наши кметы! – резко перебил его Гуго. Кажется, старик вошел в раж, совершенно забыв, кто перед ним. – Кметы, рожденные и взращенные под дланью Вечного! С чистыми помыслами и под нашей чуткой заботой!

Судья, немного придя в себя, осекся, принял прежний безобидный и даже растерянный вид и добавил тише:

– Не стоит пытаться приручить волка, мой Дюк, когда во двор можно привести послушных псов. Волка же надо убить!

– Когда-то все псы были волками, – задумчиво пробормотал Миндовг, но старик сделал вид, что не расслышал.

Тем временем внизу, у столбов, из груды тел образовался уже добротный курган. Гуго привстал в седле и махнул рукой, смешно взметнув широкий рукав рясы. Пара Братьев кинулась к горе покойников, и каждый швырнул несколько факелов. Пламя занималось медленно, нехотя, словно оно уже устало, пожирая деревню, и теперь, изрядно переевшее, лишь облизывало трупы, лениво тлея на окровавленных одеждах. Дюк вновь поморщился, заранее чувствуя запах паленой плоти. Нет, он не был брезгливым, годы суровых походов вымели почти всю дворянскую мишуру, но этот приторный запах каждый раз вызывал у всадника легкую тошноту.

– Что с тварями? – спросил Миндовг, чтобы отвлечься от неприятных ощущений.

– В округе уже извели, – коротко бросил Гуго, с плохо скрываемым наслаждением наблюдавший за разгорающимся погребальным костром. – Пока ваши бравые вояки тут сражались с пахарями, Братья тоже времени даром не теряли.

Дюк пропустил мимо ушей явно намеренную колкость и про себя лишь отметил, что раньше Гуго себе такого не позволял. Чувствует себя ущемленным после позора в шатре? Или же, наоборот, решил показать, кто держит печать Дома в этом походе? В любом случае пока что всадник решил оставить этот выпад без внимания.

– Всякую дрянь уничтожили на корню по всей округе, – продолжил Гуго. Если он и был раздосадован тем, что его стрела не достигла цели, то виду не подал. – Кое-какая сельская нечисть норовила скрыться в болотах, но мои люди дело свое знают. Не упустили. Заодно и диких духов пожгли в той дубраве.

Судья коротко мотнул ушастой головой, указывая на ближайший лесок. Дюк проследил взглядом, куда указал старик, и долго рассматривал скрюченную, будто высохшую, умершую чащу. И теперь он осознал остро и ясно, что сидело в нем занозой, непонятным и неприятным глубинным чутьем.

Тишина.

Лишь легкий гул костра, ржание лошадей да шум возни прислуги за спиной. Да еще скрип пера барда, поймавшего наконец вдохновение.

Ни трели птиц, ни шелеста листвы, ни стонов ветра в поле. Будто природа вокруг онемела.

– Вы, дорогой мой Судья, такими методами все земли загубите, – поморщился в третий раз Дюк, брезгливо поджав губы. – Вот изведем мы дикарей, приедут принимать наш подвиг король Витлоф, лорд Бранх и другие семьи Дома. Приедут смотреть – и увидят вот это. И спросят: а где те богатые наделы, щедрые земли да недра, золотом полные? С кого, интересно, спросят? А если с визитом надумает приехать сам Судья Судей Вечного, преподобный Пшеш?

Последнее Дюк бросил как бы невзначай. И попал. Лопоухий Гуго разом посерел, лицо его осунулось, и весь он, показалось, сжался, будто улитка, стараясь втиснуться в свою черную рясу. Недаром ходили слухи, что лишь святой Пшеш, кроткий милый старичок, может нагнать страху на любого из Судей. Видать, даже на такого зверя, как Гуго, управа есть.

«Вот тебе, старый дурень!» – не без злорадства подумал всадник.

Однако Судья очень быстро взял себя в руки, покряхтел и, заглядывая снизу вверх в лицо Миндовгу, лелейно промурлыкал:

– Мы же уговаривались, мой Дюк, зовите меня Гуго. Матушка звала меня… Ах да, я вам уже говорил. – Он хихикнул притворно и вдруг разом вцепился холодным взглядом в опешившего всадника. Не отвести глаз, не убежать, не скрыться.

Добавил медленно и жестко:

– Это пока что так. Когда исчезнут все твари, сгниют их пристанища, чтобы не было у нечисти даже маленькой лазейки спрятаться, искоркой улизнуть, тогда и очистится природа от этой пагубной связи. Оживет земля, вырастут новые леса, вернутся свежие воды. Только уже без порождений диких этих земель, а такие, какими задумывал их Вечный. Правильная природа. Чистая!

Дюк слушал Гуго, пытаясь унять в себе раздражение и презрение к этому фанатичному кровожадному старикашке. Больше всего сейчас хотелось ему выхватить шестопер и размозжить эту плешивую лопоухую голову, словно перезрелую тыкву. Но он смотрел в холодные глаза Судьи, стиснув зубы до скрежета, и не двигался.

В конце концов, впереди еще много дел. Дел, в которых мерзкий Гуго и его верные псы более чем необходимы. Как бы ни относился к ним всадник, Братья Вечного были надежным щитом от любой нечисти. Необходимое зло. Все же тебе не обязательно любить свой боевой молот, чтобы крушить им врагов. Это просто орудие.

Впереди еще много земель. До их цели – места встречи с другими дозорными воинствами – никак не меньше пары месяцев пути. И это если двигаться теперешним хорошим темпом, не увязая по верхушки колес повозок в грязи, как было в первые недели вторжения. Местные вожди небось уже собирают ополчения. Варвары любят решать все в главной битве. Что ж, им доставят такое удовольствие.

Когда Гуго наконец решил, что его присутствие рядом с досточтимым всадником не нужно, и, пришпорив свою клячу, потрусил вниз, к костру, Дюк посмотрел ему вслед и процедил сквозь зубы:

– Когда-нибудь ты мне будешь не нужен, Гуго, которого матушка ласково звала Гугеш.

И рявкнул через плечо одному из личных стражников:

– Труби сигнал. Выступаем!

Слуги, которые только закончили все приготовления к пиру, начали вздыхать, но одного хмурого взгляда хватило, чтобы вся челядь тут же принялась за сборы.

«Достопочтенный Мстивой и сиятельный Шмра будут ждать меня у развилки большой реки, неподалеку от града русов со странным названием Вьялище. Там и порешим!» – думал Дюк, наблюдая, как в деревне спешно собираются его воины, заслышав трубный глас.

Где-то рядом восторженно вздыхал походный бард, довольный своей новой балладой о славном Дюке, светлоликом Гуго и коварных ордах дикарей.

Судья, уже порядком отъехавший, вдруг обернулся, с неприязнью покосился на стихоплета, и в его глазках на миг показался голодный зверь.