Как волна накрывает песок,

Рвется с ветки листок,

          как горят звезды пламенем,

Так и я за собой все сотру,

Словно птица лечу, не давав обещания.

Шум в деревне мы услышали загодя.

Еще не появились из-за пригорка крыши первых изб, а разноголосый гомон и нестройный хор дудок, гуслей и трещоток уже наполнил округу.

Не надо было долго размышлять, чтобы догадаться, что в селении было великое празднество. Уж никак не меньше свадьбы. И впрямь: стоило мне только пересечь шаткие мостки над неглубоким рвом и ступить за черту ворот, как меня буквально подхватил хоровод ряженых, задорных и изрядно хмельных людей. Передо мной мелькали веселые лица, мне что-то горланили на ухо, куда-то тянули за рукав или же просто хлопали по плечу, так и норовя сунуть в ладонь чарку. Я вежливо кивал, осторожно отстранял очередную залитую брагой плошку и аккуратно протискивался через толпу.

Честно говоря, будь моя воля, я бы обошел эту деревню десятой дорогой, опетляв ее оврагами, но после долгого пути припасы мои иссякли, а потому уже пару дней в животе моем противно урчало и ныло. Ранние лесные ягоды или прошлогодние беличьи схроны спасали мало. Лес, увы, еще не народился дарами. А потому скрепя сердце я решил идти к людям.

Хорошо хоть, уговорил Горына отсидеться до поры в котомке, потому как ведун не ведун, а на доброе празднование прийти с черепом… то дурной знак. Могут и кольями отходить по спине, разомнут гостинцы обдерихи. Мой спутник, конечно, поворчал, но больше для порядку. Сам он все прекрасно понимал костяной своей головой.

Между тем я все же смог пробиться через пестрый человеческий поток и увидал наконец саму причину переполоха.

Так и есть: свадьба.

Богатая.

И, судя по тому, что родичи жениха уже степенно шли к громадному дубу, вокруг которого между могучих кривых корней возвышались истуканы пращуров, шел второй день празднества. Позади остались выкупы, ратные подвиги, уговоры родни и прочие бесчисленные ухищрения, на которые шли близкие невесты, чтобы наставить как можно больше силков. Отмели вениками тропинки до дома молодой, отплакали первую поминальную сестрицы-подружки, пришла пора идти кланяться предкам.

Сколько раз я бывал на свадьбах, от самых местечковых, полудиких и до роскошных княжьих, каждый раз умилялся я этой незримой связи женитьбы с поминками. Оно и понятно: невеста, покидая родной дом, словно умирала для близких, переставала быть частью семьи, уходила под чужую крышу. Чудно, но все же насколько многогранно и плотно вплетены были эти обряды друг в друга. А потому всегда любил я наблюдать за этим, видя двойное дно.

Меня больно толкнул локтем в бок какой-то рыжеватый детина, дыхнул мне в лицо густым смрадом браги и заорал прямо в ухо:

– Экую красоту отдают, а! И кому! Сыночку старосты!

– А кому должны? – невинно спросил я.

Детина только махнул рукой, шумно вздохнул и шатнулся в сторону, мигом растворившись в бурлящей толпе. А я, пожав плечами, принялся разглядывать шествие.

Невеста в белой траурной сорочке шла чинно и степенно, понурив голову. Вел ее под руку отец, кряжистый, загорелый дочерна мужик. Сурово хмурил брови, хорохорился, но, по всему видать, было ему лестно так выгодно выдавать дочу. По лицу его можно было прочитать, как подсчитывает он новые барыши да прибыли. Желательно в мешках зерна.

Следом за ними двигалась родня, мрачная и пасмурная. Первыми, как водится, шли братья, словно живой стеной прикрывая тихую и потемневшую от горя мать. А вокруг роем бешеных дрекаваков носились сестрицы, подруги или же просто наемные плакальщицы. Выли, вскидывали руки к небу. Особо рьяные даже порой падали на колени прямо в пыль, норовя ухватить белые полы рубахи невесты.

А впереди, у древнего дуба, окруженный деревянными идолами и такими же недвижными родичами, стоял жених. Был он хорош собой, белокур, статен и горяч. Даже отсюда я видел, как ему трудно было устоять на месте, не выдать своего волнения. Сразу было ясно, что любит, что не по указке тяти женится.

В неистовом буйстве толпы (по такому случаю съехались все окрестные деревни) это тихое течение невесты к неподвижному жениху смотрелось еще более мрачно и траурно. Как гадальный венок, утекающий меж стремнин по буйной реке. Тоже мертвым укорот.

Наконец молодые воссоединились и встали возле алтаря, низкого широкого камня, грубо отесанного и глубоко вросшего в землю. Родичи замерли по обе стороны, образуя широкий полукруг, и к жениху с невестой вышел старик в богатых одеждах. Скорее всего, уважаемый знахарь или другой ведающий человек. А может, по такому случаю затребовали у князя из ближайшего града мастеровитого гадателя или мудреца. Серебра потратили небось тьму.

Не поскупился староста.

Мне не было слышно отсюда, что бубнил старый щеголь, да в том и не было нужды. Обычные заверения, клятвы пред ликом предков и друг другу. Вот уже старик подпоясал молодых, плотно перехватив обоих одной лентой. Повернулся к идолам, что-то выкрикивая, а после одним умелым движением сорвал алую ленту и повязал на одну из ветвей дуба. Мол, теперь их доля связана воедино и пращуры тому порука.

Чуть погодя невеста склонилась и медленно сняла с жениха один из сапог.

Левый, если от меня смотреть.

Перевернула и вытащила из обувки несколько монет.

И в тот же миг вся округа взорвалась таким радостным ревом, что, казалось, сама земля заходила ходуном. Родичи с обеих сторон кинулись обниматься да целоваться. Хлопнули, открываясь, новые бочки с медом и брагой, и понеслись над деревней веселые песни.

Смотря, как зардевшиеся и слегка смущенные молодые в сопровождении бабок и устланиц брачного ложа идут в одну из изб, я невольно споткнулся взглядом об одного мужичка. Низенький, неказистый, даже кривой. И почти сразу в голову ударила знакомая чуйка.

Нечисть.

Хотя здесь и было полно всяких небыльников, как и в любом другом селении, и наверняка те же дворовые да домовые сейчас гуляли не меньше людей, но все же один из следов ощущался особо остро.

Я стал искать давешнего мужичка в толпе, но того уже и след простыл. Щуплый, низкорослый и узкоплечий, ничем он не выделялся из толпы. Такой же хмельной, такой же покачивающийся и голосящий. Если бы не хитрый цепкий взгляд, на мгновение встретившийся со мной.

Шагнув было вперед в желании отыскать подозрительного коротышку, я вдруг налетел на скалу. Точнее, сначала мне так показалось. И лишь подняв взор, я понял, что передо мной был тот самый хмурый загорелый мужик. Отец невесты. Он долго смотрел на меня мутным уже взглядом, а после, приметив очелье, растянул усищи в широкой улыбке и забасил так, что у меня заложило уши:

– Ба! Ведун! Вот уж хороший знак! Люди добрые! – Он схватил меня за руку и стал кружить вправо-влево, видимо показывая упомянутым добрым людям. При этом я телепался, как тряпица на ветру, чудом не выронив котомку и посох. – Предки благоволят союзу моей… ик… моей Срединки и… В такой день к нам пожаловал ведун, благой человек! Это знак…

Он голосил, размахивал руками и мной, а после под одобрительный гомон толпы потащил меня в большой богатый дом, как я подозревал, хоромы старосты. Там, скорее всего, сейчас начинался пир для родичей, близких и почетных гостей. И меня, кажется, только что заимели в качестве такого гостя.

Что ж, живот мой радостно заныл в предвкушении яств, и я мигом забыл про странного коротышку. Даже если нечисть, то явно не зловредная, а уж тем более не мертвяк какой. Подобные твари не таятся, сразу в своем кружении плетут беду. И потому я не стал особо спорить, дав затащить себя на гуляния.

Внутри хором было, кажется, еще больше людей. По крайней мере, чтобы протиснуться нам вглубь, даже здоровенному мужику из моего сопровождения пришлось изрядно попотеть и поработать локтями. Я лишь просачивался в освобождающийся небольшой коридорчик, увлекаемый бдительным отцом невесты.

Вскоре я был усажен на одну из скамей, втиснут чуть ли не насильно между каким-то купчишкой и веселым курчавым молодчиком – судя по обожженным крупным ручищам, кузнецом или молотобойцем. Оба также были изрядно хмельные и шумные. Загорелый усач стал что-то громко вопить, безуспешно силясь перекричать гул собравшихся, но вскоре отвлекся на что-то и совершенно забыл про меня. Я был этому искренне рад, не желая привлекать лишнего внимания, а потому, сгрудив котомку и посох к стене за скамьями, я с вожделением воззрился на столы, ломившиеся от снеди.

Здесь были и печеные гуси, и рубленые потроха, и самого разного рода пироги. Немерено котлов, от которых валил пар, манили завораживающими запахами, и стоило только догадываться, какие чудеса местных кухарок таят они под глиняными крышечками. Приметил я тут и длинные деревянные доски с томящимися на них щуками, карпами и мелкой рыбехой. Плошки поменьше были завалены кашами. А у главных столов распластался печеный кабан, попавший в окружение мореных яблок, солений и пряностей. Точнее, от самого кабана уже оставалось нещадно мало былого величия, потому как срезались с него пласты сочного мяса с завидной регулярностью. Ну а все это великолепие разбавлялось кувшинами, ладьями и ведрами терпких напитков.

Решив не упускать момент, я шустро пододвинул к себе блюда, что были поближе, и стал набивать рот. Я даже особо не разбирал, что запихиваю в себя, столь велик оказался мой голод. В моей утробе довольно быстро пропадали яства, да так, что купчишка по соседству отвлекся от очередной здравицы, одобрительно покосился на меня и хохотнул по-отечески:

– Ишь оголодал, ведунчик. Кушай, кушай, вон какой тощий, щуплый, что твоя осинка.

Я покосился на добряка и коротко кивнул, не отвлекаясь ни на миг от поглощения еды.

Между тем вокруг меня гудел народ. Пир уже вовсю разгулялся, быстро перейдя от чинных поздравлений в почти непрерывные возлияния, шумные пожелания обильного потомства молодым и прочие поводы наполнить и осушить чарку. Самих молодых, как и водится, здесь не было: им нынче уготовано до самого завтрашнего дня выполнять свои новые брачные обязанности. Ну а мы тут все всячески этому способствовали, раз за разом поднимая здравицу. Чтобы предки услышали и помогли жениху и невесте.

Я уже изрядно набил живот, а потому теперь вяло жевал длинный кусок соленого мяса, вполуха слушая размышления курчавого кузнеца по поводу правильного распаления горнила. Тот заплетающимся языком что-то втолковывал непонятно кому. Я на всякий случай поддакивал и подливал себе меда. В пузе уже порядком поубавилось пустого места, а в голове немного шумело от выпитого. Гул пира убаюкивал, обволакивал, а потому меня стало клонить в сон, и я уже подумывал, как бы улизнуть из хором старосты, найти какой-нибудь сеновал и порядком отоспаться, когда…

Знакомое чутье ударило резко и внезапно, давая понять, что неподалеку не просто нечисть, а нечисть, которая самым наглым образом использует свое кружение. И, судя по тому, что я мог это ощутить, была она совсем рядом. Разом сбросив с себя дрему, я стал водить взглядом по соседним лавкам. И совсем скоро вновь наткнулся на давешнего щуплого коротышку. Тот сидел напротив какого-то уже изрядно подвыпившего толстяка и с азартом подливал тому из кувшина. До краев. Я был готов поклясться пращурами капища, что еще минуту назад никакого мужичка тут и в помине не было.

Почувствовав на себе мой взгляд, мужичок приветливо улыбнулся, обнажив ряд мелких зубов, и приподнял лихо сбитый набок валёнок[2], под которым внезапно обнаружились небольшие рожки, торчащие по сторонам широкого, с залысинами лба.

Мужичок шмыгнул носом, так сильно задрав его, что на миг мне показалось, что у него поросячий пятачок, подмигнул мне и продолжил спаивать несчастного толстяка.

Я настолько опешил от наглости нечисти, что пару минут просто наблюдал за ним, открыв рот. Но, очень быстро вернув себе самообладание, кое-как выбрался из-за стола и двинулся прямиком к щуплому и его упитанному знакомцу.

Пока я проталкивался через гурьбу народа, стараясь не упустить из виду эту парочку, коротышка успел влить в свою жертву уже несколько чарок. И к тому моменту, как я все же добрался до нужной мне скамьи, состояние толстяка было плачевным. Он клевал носом, что-то бессвязно бормотал и пускал слюнявые пузыри.

Вот уж кого не ожидал я повстречать на свадьбе, так это опивня. Обычно эта нечисть промышляет по корчмам да питейным – в силу более постоянного потока жертв. Эти шустряки по большей части небыльники незлобные, более озорные, да и, честно говоря, никогда не понимал я целей их кружения. Спаивали выпивох, предлагая пить на спор, да и всех делов. Хотя бывали случаи, что доводили они тем самым кое-кого до смерти. Со злого ли умыслу или попросту от неразумности, то не знаю. Но случалось.

В любом случае бедолагу-толстяка надо было спасать.

Нагло присев прямиком рядом с коротышкой, я мимоходом отобрал у него чарку, которую он вновь намеревался сунуть несчастному, и негромко сказал:

– Ты чего озоровать удумал, рогатый? Чего тут забыл, а? Аль не знаешь, что перепивший на празднике всю радость попортить может? Хочешь перед домовыми ответ держать, чертяка?

Я как бы невзначай поправил ведунское очелье. Намекнул, мол, не только перед местной нечистью можно ответить.

И вновь удивило меня поведение опивня. Коротышка нимало не смутился, лишь снова усмехнулся и очень ловко выхватил у меня чарку обратно.

– Да я что? Я ж свары не чиню. – Он пригубил из кружки, не сводя с меня глаз. – Без злого умысла все, ведун! Вот с дружком моим новым выпиваем, только губы обмочить. А чтобы веселее было, так об заклад бьемся, кто больше браги одолеет.

– Очень занятно такие споры затевать, когда тебя хмель не берет, да? – прищурился я. То, что сии небыльники были невосприимчивы к выпивке, знал каждый. И вряд ли бы связывались с ними даже самые заядлые выпивохи, коль могли бы различить за случайным собутыльником эту нечисть. – Спаиваешь просто дурней, вот и весь сказ.

Я нахмурился и надвинулся на коротышку.

– Коль не захочет, – легкомысленно махнул рукой мужичок, как бы случайно чуть не съездив мне по лицу чаркой, – не станет пить. Я силой не заставляю, ведун.

Меня лишь хватило на то, чтобы прошипеть:

– От людей отстань, остолбень!

– А с кем же я тогда пить буду? – притворно накуксился небыльник, выпятив нижнюю губу. – Одному никак нельзя!

– Я с тобой выпью, – вздохнул я. – Только без закладов! И…

Я посмотрел на совсем уже скисшего толстяка и добавил:

– И мужика отпусти.

Опивень с хитрецой глянул на меня, поразмыслил с минуту и кивнул.

Как по чаровству передо мной образовалась полная чарка.

* * *

До рассвета оставалось никак не более часа. Еще чуть, и первые неугомонные петухи заголосят на всю округу, в это утро рискуя попасть в ощип, потому как только недавно затихли последние нестройные песни, угомонились самые стойкие гулены. И лишь теперь тишина мягким саваном легла на деревню.

Мы сидели с опивнем за краем деревни, привалившись спинами к частоколу и свесив ноги в то, что кто-то гордо называл рвом. На деле же это больше походило на канаву с вечно стоячей после дождей водой, убежище местных свиней. Сидели по-простому, прямо на траве, лишь чудом не соскальзывая в яму. Я и не заметил, как пролетели все эти часы, день сменился вечером, тот – ночью, и вот нынче темная красавица должна была уступить место умытой заре. Очень быстро в голове моей все события смешались в чехарду из здравиц, криков, обниманий и братаний. Чарка сменялась чаркой, кувшин – кувшином, а я все пил и пил. И, порядком уже хмельной, я о чем-то много рассказывал опивню, размахивая руками и то и дело хватая его за куцую душегрейку. Потом грустил, пел песни, вплетая свой голос в нестройный вой людей, а после смеялся какой-то совсем уж дурацкой шутке, услышанной краем уха. И, наверное, впервые за долгое время цепи, что стягивали мое нутро, лопнули, отпустили до поры. И, забывшись в бражном дурмане, я смог отринуть все. И плыл мир вокруг, унося меня в хмельное забытье.

Помню лишь, как я бессвязно посылал на уд Лихо, отчего люди вокруг боязливо плевали через плечо и норовили отсесть подальше. И их можно было понять: ведун-то, может, и найдет укорот на безумную нечисть, а вдруг зацепит? Нет, мы люд простой, нам эти свары между Былью и Небылью ни к чему. Отсидимся в сторонке. Их можно было понять, но я не понимал. А потому чуть пару раз не полез в драку, и тут надо отдать должное опивню: он удержал, отшутил, уберег.

И мы снова пили.

Много.

Мой сображник не отставал, отправляя в себя чарку за чаркой. Тоже буянил, веселился, подзуживал и горланил песни, но теперь я, даже будучи весьма хмельным, видел, как все это притворно. И не укрывалось от меня то, что это было делано, шуткуя. Так порой дети прикидывались излишне перебравшими меда, подражая или передразнивая кого из старших. Не зная, не понимая это состояние, они лишь повторяли внешнее поведение. Как вода в корыте лишь отражает лицо человека, не становясь им. Да и то хлопни ладонью по глади, взболтай – и пошли круги, ломая образ. Вот так и опивень лишь гримасничал, примерял на себя хмельную личину.

И мы пили.

Уж не помню, как мы добрались до частокола.

Но вот теперь с предрассветной свежести и ночного воздуха меня немного попускало, и мы просто разговаривали с этим забавным небыльником – пьяницей, неспособным опьянеть. Толковали обо всем на свете, баяли шутейки, веселые и грустные былички, вспоминали каждый свое. Точнее, больше говорил я, но казалось мне, что ведем мы с опивнем душевную беседу, что мы с ним старые и добрые знакомцы. Наверное, в этом и был дурман коротышки – расположить к себе.

Или это попросту действие браги.

Я уже почти сполз по бревнам частокола, мутным взглядом смотря на робкую розовую полоску вдали. Опивень же уже продолжительное время ковырялся с мехами, норовя откупить деревяшку-пробку. Откуда он выудил свою заначку, судя по бульканью, полную до краев, я не успел заметить. Да и чему удивляться: чтобы у опивня – и не было выпивки? Глупости говорите, дорогие мои! Я порой косился на него, но помогать не спешил. Чувствовал, что мне на сегодня хватит.

Вдруг где-то за полем послышался женский плач. И только теперь я понял, что повторялся он уже не в первый раз. Тихий, далекий, едва различимый. Неужто в беду кто попал? Или нечисть какая лютует?

Я резко вскочил…

Точнее, мне показалось так, а на деле я завалился набок, икнул и сполз-таки в ров, измазавшись липкой грязной жижей. Пока я выкарабкивался, опивень не сводил с меня насмешливого взгляда.

– Чего зубоскалишь? – заплетающимся языком сказал я. – Слышишь? Плачет кто-то. Может, беда! Надо поспешать!

И я принялся подниматься на ноги, опираясь о частокол. Тело слушалось необычайно плохо.

– Ой, не дергайся, ведун! – Небыльник наконец-то одолел закупорку мехов и теперь с нескрываемым удовольствием втягивал носом-пятачком бражные ароматы. – Нет никакой беды.

– Как нет? – возопил я и махнул рукой в ту сторону, откуда, по моему разумению, доносился плач. – Оглох?

– Это улишица, негораздок[3] ты этакий. – Он отхлебнул, смачно почавкал губами и довольно кивнул. – На дальнем погосте воет.

– Кто? – ошарашенно спросил я и не удержался, сполз обратно в траву.

Про улишиц я, само собой, слыхивал, но все думал, что это выдумки. Уж больно странной казалась мне такая нечисть, что описывалась у Ведающих. Да и заметки те были обрывочные и разные, больше походившие на слухи да сплетни селян.

– Красноглазая, – между тем продолжал наставительно опивень. – Плакальщица из лесных. Душевная баба… хоть и с башкой коровы. И с хвостом. В шерсти вся. Это получается, ведун, что она корова. Хах!

Коротышка захохотал и протянул мне выпивку. Я лишь скривился и отстранил подношение.

– Только на двух ногах ходит, – продолжил мой собеседник. – Как я. Как ты… нет, не как ты сейчас.

Он снова хохотнул и теперь сам приложился к мехам. Пил опивень долго и шумно, глотая и жмурясь. Продолжая корчить из себя пьянчугу. Наконец, оставив в покое свое пойло и аккуратно закупорив чурочкой горлышко, он бросил с ленцой:

– Как человек ходит, говорю. И глаза красные, знамо дело. Чтобы, значит, прозвищу соответствовать. Или наоборот. – Опивень громко пустил ветры. – Давно она тут. Я как в эту деревню перебрался, так и она поселилась спустя весну. Устал я, знаешь ли, от скитаний по корчмам, решил осесть в одном месте. А тут селение большое, веселое. Праздники опять же…

– А улишица что? – прервал я болтуна.

– А чего? – пожал плечами коротышка. – Как обустроилась, так и давай выть. А чего воет – чуры ее разберут. Поначалу местные-то боялись. В ночное ходили с дубьем да кольями, искали зловредную нечисть. Да им потом местный знахарь быстро растолковал, что к чему. Умный старикашка оказался. Он и меня приметил, между прочим. Хорошо, гнать не стал.

Теперь я понял причину наглости опивня. Хамоватый небыльник принял добро знахаря за покровительство, а потому считал теперь, что ему никакие ведуны не указ. Вот уж точно как дитя малое.

– А там и пообвыкли селяне, – хихикнул коротышка. – Ну, плачет и плачет. Есть, как говорится, не просит.

– А чего плачет? – тихо спросил я, вслушиваясь в далекие рыдания. Было в них столько тоски и безнадежности, что у меня защемило сердце.

– Кто ж ее разберет! – Опивень вновь потянулся к мехам. Видимо, он не мог долго быть без дела. – Может, о недоле своей печальной, может, о былом. Знаю только, рассказывали луговички, что каждую ночь ходит она на погост и ждет, пока какой-нибудь мертвяк из земли не вылезет.

– И что? – Я подался вперед. Уж коли нежить при деле, то явно недоброе чинить собирались.

– Да ничего! – передразнил меня мужичок, еще раз с надеждой протянув выпивку. Но я вновь отказался. – Вылезает к ней мертвяк, садятся они вместе на холм погребальный, обнимутся и давай вот так плакать. До первых петухов.

– И все?

– И все. А как зорюшка забрезжит, так мертвяк к себе в упокой забирается, а улишица на заброшенную мельницу спешит. Там она вроде обитается.

Я молчал и долго смотрел вдаль, в поле. Туда, где рыдала красноглазая демоница. Плакала, обнявшись с мертвецом.

– Ты это, – чуть погодя прервал тишину опивень, – не трогай ее, ведун. Она безобидная совсем.

Я повернулся к коротышке.

– Как ты, что ли?

– Как я, – с гордостью подбоченился тот, при этом чуть не выронив заветные меха. Но вовремя подхватил и заискивающе кивнул. – Может, все же по глоточку?

Я вздохнул:

– Давай уж. По последней.

Очнулся я только днем.

С трудом понял, что нахожусь я нынче в каком-то амбаре, на стогу прелого сена. Голова гудела, а во рту было так погано, словно ел я три дня лишь похлебку лембоев, знаменитую тем, что кидали они туда все подряд: от кореньев до улиток и червей. Тело напоминало о вчерашних гуляниях, и я понимал, что это не пройдет даром. Однако ж на душе мне стало легко. То ли выговориться надо было, то ли пар спустить, почудить.

Куда делся коротышка-опивень, я тоже не мог вспомнить. Да оно и к лучшему.

Вещи мои обнаружились здесь же, хотя я готов был поклясться, что оставил их вчера в хоромах старосты и более не трогал. Но ладно вышло, не пришлось тащиться через всю деревню на их поиски.

Я быстро собрался, ополоснул лицо у ближайшего колодца и, стараясь ни с кем не заговаривать, покинул деревню. Страшился я лишь одного: что заставят меня остаться на третий день празднества. Этого я, боюсь, не выдержал бы.

Уже порядком отойдя от селения, я остановился у придорожного пня, достал Горына и бережно насадил на навершие посоха. Черепу хватило одного взгляда на мою помятую морду, чтобы все понять, хихикнуть и не вдаваться в подробности.

Путь мой лежал прочь, но почему-то не уходил из головы далекий плач несчастной красноглазой демоницы.

О чем она рыдала из ночи в ночь, от какой тоски страдала? Как много еще неизведанного все же было на дорогах нашей Руси Сказочной, как много черных углов, в которых… что?

Да и стоит ли лезть? Мало ли что таится в темноте.