Больше никогда, никогда, никогда

С этого пути нам не отступить.

Только никогда, никогда, никогда

Одиночеств нам не разделить.

Жаль, что никогда, никогда, никогда

Боль твою бинтом не перемотать.

Мне ли не знать, ах, мне ли не знать…

– Ты снова такой, как прежде…

– Нет. Не совсем.

Темнота. Уютная, добрая. Родная. Какая бывает только в безлунную ночь, когда ты забираешься под теплую шкуру, или набитую соломой мешковину, или на печь, пышущую жаром. Устраиваешься, долго возишься… не ради удобства, а просто потому, что приятно копошиться. Словно обустраиваешь свой маленький мирок, ладный и тихий. Хорошая темнота.

Домашняя.

Мне трудно было вспомнить это ощущение дома. Так, лишь призраки далекого детства, осколки воспоминаний.

– Не спорь, любый. Такой. Я чувствую.

Женский голос, тихий и ласковый, течет в темноте. Баюкает.

Почему-то вспомнилось видение, давний морок, где я, находясь на грани гибели, спасая ту единственную, говорил во мраке с Лихом.

Тогда все было иначе, и все же…

– Пустота ушла, Лада. Я вновь способен чувствовать. И… я чувствую неизмеримую горечь. Я ошибся, ошибся страшно и необратимо. Во всем, родная, во всем, в чем только можно!

Кажется, я кричу, но темнота не пугается, темнота гладит меня нежной маленькой ладонью, безошибочно найдя во мраке щеку. Она шепчет, успокаивает:

– Все ошибаются, милый. Да и как было знать наперед, как обмануть недолю…

Я замолкаю надолго, пытаюсь справиться с тяжестью, сковавшей грудь. Я совсем не помню последних… дней? Лет? Будто в дурмане, в тумане я брел наугад и вернулся туда, где меня ждут. Но… ничего больше не будет прежним.

Мне тяжело, но мне надо знать.

– Расскажи мне. Расскажи мне все.

Темнота глубоко вздохнула, будто собираясь с духом, и, помедлив, заговорила.

Ведуны победили, одолели ворога, изничтожили темную рать, да только… Видать, у Лиха были свои задумки, всех она переиграла, всех объегорила. Кто знает, может, и тогда, много лет назад, именно одноглазая видениями да предзнаменованиями указала Ведающим, что делать, куда путь держать, но то мои домыслы, не более. А может, и просто усмотрела свою выгоду в Обряде…

Как бы то ни было, то, что творилось как оборонение супротив врага, сыграло против самого мира. Перекрутила Лихо предначертанное, исковеркала.

Ты, Неждан, был лишним. Но необходимым. Изначально на тебя все и завязала одноглазая, потому как не сладили бы сами дети Обряда, как было задумано, но и… Ты, ведун мой милый, стал той самой хворостинкой, сломавшей хребет мирозданию: слишком много стало лихой силы в одно время в одном месте, слишком сильно выкрутили вы руки самой судьбе, заставив плясать под вашу дудку долю и недолю, Быль и Небыль, и… мир не выдержал. Мир треснул.

Теперь, Неждан, живое и мертвое порознь встали. Царство Мары, Лес, оказался закрыт, отрезан. Некуда идти теперь усопшим, не забирают души-ведогони яги, не сводят через Пограничье на ту сторону…

Идут по земле слухи, ведун, плохие слухи, будто не упокаиваются более мертвецы, не находят вечный покой, а поднимаются нежитью злой, душегубами. И неважно теперь, верно ли погребли, все ли обряды соблюли, все едино… Оно и понятно: когда некуда ведогоню податься, то мечется он безумным духом, возвращается в пристанище былое.

Лес закрыт.

Говорят, уж не знаю кто, что даже самого Кощея, мужа Мары, прочь выбило назад, в мир живых. Да я, любый, и сама чую, что нет больше во мне связи с той стороной и что та безлицая, чья крупица во мне еще осталась, воет от горя, словно дитя, от матери оторванное.

И больно, и страшно.

Сколько прошло с той поры? Я и сама не знаю, Неждан. Мой домик, мой маленький островок… Здесь все дни сливаются в один. Просто однажды вернулся ты.

И остался.

А кругом – кругом теперь мертвяки вернувшиеся да нежить лютая. Ей нынче раздолье. Но беда – она, как водится, одна не ходит. Открывается сильнее дорога в мир Пагубе, повылазили злые люди. Все чаще на дорогах видят чернокнижников да ведьм: перестали таиться по темным оврагам да схронам лесным…

Князья русские меж собой ссоры разводят да свары, у каждого теперь своя правда, каждый думает, что лучше других знает, лучше ведает, как родные земли защитить от напасти. Пока лишь бранятся, да чует мое сердце: дай срок – и за топоры возьмутся.

Пустеют села, деревни, тянутся люди под защиту стен городских, крепостных да острожных, но толку чуть. Не остановят тяжелые засовы да частоколы дубовые ни смерть, ни черную волшбу.

Злые, древние чудища поднимаются…

Последние слова отозвались смутной тревогой. Мало что осталось в памяти с того поля, с битвы, а когда способность мыслить вновь вернулась ко мне, то пусто было навершие моего посоха. Пропал верный спутник, вечный укор на палке, друг костяной, Горын.

Потерял? Выбросил в беспамятстве?

И вспомнились отчего-то слова черепа далекие, случайно оброненные, про детей любимых…

Я слушал темноту, и внутри меня с каждым словом все холодело, но не тем льдом безразличия, что сковывал мою душу последнее время, а той изморозью ужаса от содеянного. Когда понимаешь в полной мере, что натворил, но назад не поворотить ничего, не вернуть.

Не исправить.

Все, все тварь одноглазая предусмотрела, все просчитала.

Права темнота небось: и Ведающим она угляд нужный подсунула, и под Обряд именно к себе навела. И тащила меня, дурака, по белу свету, потихоньку, исподволь прогибая под себя, подменяя мои мысли своими, нужными. И никогда не узнаю я ответа, мог бы я противиться… мог бы? Хозяйка вела меня под руку от чащи к чаще, от горы к полю, окуная, словно слепого щенка, в опасности. Расти, лиходей, развивай дар. А так удачно подвернувшаяся Лада лишь помогла в задумках. Ведь куда, как не спасать любимую, в первую голову кинется глупец-ведун? Все для того сделает, все исполнит.

В одном лишь просчиталась Лихо, что я готов был всего себя отдать ради свободы любимой, еле успела одернуть, выволочь за волосы, не дать влить весь ведогонь в изгнание Кощея…

Вытащила меня, опустошенного, без части души заветной, единственной.

Но и то в итоге обратила себе в пользу.

Перестал я, пустой, заботиться думами да терзаниями о правоте своей, открыт был теперь чаяниям одноглазой, будто пустая береста. Черкай, пиши что хочешь.

Она и писала.

И я послушно выполнял все, что шептала мне матушка, не спрашивая себя более, верно ли оно аль нет, добром ли отзовется или бедой. Я просто шел от цели к цели, по указке переставляя ноги.

Прав был Алчба, деревяшка гнусная, ох прав. Хоть и не было у нас с ним дружбы да лада, а все ж явился, силился предупредить… Да разве можно ж было докричаться до меня того? Все равно что в колодец орать – даже кругов по воде не пойдет, лишь эхо…

А теперь…

Теперь я лишь выброшенная кукла, навечно обреченная скитаться по дорогам мира. Я сыграл свою роль.

– Не кори себя, милый! – шепчет нежно мгла, и я чувствую прикосновение теплой руки к моей. – Не надо! Нет в том твоей вины, не перехитрить, не найти укорот на хозяйку.

Я не спеша, но твердо высвободил свою ладонь.

– Не сидеть же тут вечно, даже не попытавшись что-то выправить… – Я надолго замолчал, вспоминая последние слова одноглазой. Открыться ли темноте? А чего таить-то? – Да и не выйдет. Сказала мне мать при нашей последней встрече, что «награда» моя теперь – вечно скитаться без устали, потому как следовать за мной неотступно будет тень судьбы исковерканной, бить наотмашь будет. И не сыскать отныне покоя нигде, потому как, что бы ни делал я, с кем бы ни остался под одной крышей, неизвестно, как недоля ударит… А уж коли я силу применю… Есть она еще во мне, чую, не ушла никуда…

Я в злой досаде лишь махнул рукой. Глупый жест в кромешной тьме, ненужный, пустой.

– Одноглазая хотела исковеркать мир… – пробормотал я потрясенно. – То-то ей теперь будет великая потеха, великий разброд.

Темнота молчала.

– Пойду я, – много позже тихо сказал я. – Нынче передо мной бесконечная дорога. Насколько сил хватит, буду миру помогать, хоть как-то во благо применять знания да умения… Может, где и отыщу, как содеянное исправить. Потому как не будет мне отныне покоя.

– Я с тобой… – спешно заговорила тьма, но я тут же остановил ее.

– Нет! Никак тебе нельзя рядом быть, потому что… – Я нежно улыбнулся, и сейчас меня мало заботило, видит ли это мгла. – Потому что ты – все, ради чего я еще живу, любава. А коли рядом будешь, то никак я тебя не уберегу от себя самого, от недоли, по пятам идущей. И тебя изломать может… А второй раз любимую потерять, упустить я не могу.

Темнота молчит. Она все прекрасно понимает, но боится она не за себя, а за меня. Так было, наверное, всегда, с самой первой нашей встречи у ворот княжьего дома много лет назад. Целую вечность назад.

Темнота гладит меня, нежно целует.

Шепчет тихо:

– Ты всегда знаешь, где тебя ждут.

– Я всегда буду возвращаться, любимая… Всегда.

Я уходил.

В другой, чужой, незнакомый мне мир.

Иди, ведун, лиходей, вот она…

Дорога.