Время стирает в песок даже острые скалы.

Все вещи растают, как утром туман над водой.

И звезды погаснут… И люди исчезнут, и страны,

А то, что ты делал добро, – навечно с тобой!

Славен град Ладослав.

Славен да могуч.

Раскинулся среди северных озер, служащих надежной защитой от любого недруга. Богаты купцы ладославские, по буйным рекам сплавляющие товары аж до самых южных морей. Свирепы ватажники-ушкуйники, что в услужении у князя, не раз ходили они набегами на западные и северные земли, неся на острие копья почитание да уважение к роду ладославичей. Обильны зверем да птицей леса вокруг, снабжая шкурой и мясом великий город; полны реки рыбы, а земля урожайна. Все в достатке в славном граде Ладославе. И год от года ширится он, обрастает новыми пристройками, кварталами да округами, что давно уж выплеснулись за крепкие высокие стены кремля. Горд и смел северный оплот, да настолько, что не раз вслух похвалялись местные торговцы, будто вровень стоит их родной город с самим Гавран-градом или Сартополем. Да похвалялись не где-то, а прямо в корчмах оных. И вроде как чесались кулаки у местных намять бока приезжим зазнайкам, а только не решались. Знали где-то глубоко в душе, что не так уж и далеки от истины те слова.

Много люда доброго и не очень приютил у себя под стенами славный Ладослав. Стекались сюда со всей округи и разжившиеся деньгой селюки, чтобы отведать городской жизни, и зеваки, охочие до приключений, и лихие людишки, потому как где, как не в богатом городе, можно работенку сомнительную найти, а где и кистенем в темном закоулке поорудовать. Разный народ стекался в Ладослав да там и оставался.

И не только от богатств земель окрестных да щедрых на злато и каменья руд северных ширился и рос город. Немало положил на то сил князь молодой, лишь пару лет назад вступивший в свои права. А до того всю жизнь посвятил тому старый князь Веспир, лично ходивший в походы военные да подчинявший воле Ладослава излишне гордые, строптивые деревни и остроги окрест. Да и о красоте не забывал дом княжий. Много зодчих выписывали из соседних городов, дабы строили они чудеса да красоты, возводили великие дома и хоромы. Старались приезжие мастера не только за мзду немалую, но и потому как каждый хотел оставить о себе память в веках. А где то сделать, как не в могучем северном княжестве? Вот и росли дома ввысь да вширь, облеплялись дивными узорами да росписью цветастой, резными ставнями, украшениями таких тонких работ, будто и не из дерева слажены были, а из тончайшего заморского шелка. Каждый хоть немного уважающий себя купец норовил не упасть в грязь лицом перед соседями и нанимал зодчих по своему достатку. Кто забором дивным красовался, расписанным былинными сюжетами, кто аляповатой, но яркой пристройкой на крыше щеголял, а кто и крыльцом изразцовым со ступенями певучими. А те, что совсем побогаче, так заказывали себе на подворье прокапывать воды сточные, дабы не в яму отхожую нужду справлять, а чтобы уносили протоки все то, что каждый человек живой делать должен каждодневно. Порой на такое сходились дивиться всеми соседями. Цокали языками, качали головами, чесали в затылках. Завидовали. Бахвалились да кичились кто чем мог друг перед другом люди.

Полны и шумны были верфи, что обильно раскинулись по берегам озер. Теснились, чуть не толкаясь низкими дутыми боками, ладьи, трепетали на ветрах паруса разноцветные, уводящие в дальние странствия очередных торговцев, набежников или искателей поживы. Ломились от добычи портовые склады, запертые на тройные замки, да сбивались с ног княжьи податники, силясь вести учет богатству навезенному.

И на все земли, от ветреной Юзы и до топких Керстов, гуляла молва об отважных и смелых ратниках, дружине княжьей, об умелых воеводах. Верой и правдой служили они и старому Веспиру, а когда ушел тот в Лес, то и молодому Яславу. И дрожали разбойнички лесные, лишь заслышав на дороге залихватскую песню ратников; хоронились по оврагам, по норам остатки диких племен, почитающих пить кровь человечью, дабы силу обрести; бежали прочь чужестранцы-наймиты, желающие поживиться богатствами земли ладославской. Только зверь дикий, дурной страху не ведал. Так на то он и зверь.

Много лет в мире да процветании стоял Ладослав, в согласии с соседями, наперекор недругам, однако ж все когда-нибудь проходит. Так и теперь настали темные времена, и град сей нынче встал первым оплотом перед собравшимися силами ворога. И понимал молодой князь Яслав, что именно здесь, под стенами родными, решиться должна судьба всех земель русских, потому как коль не остановить врага на подступах, то дурной кровью просочатся они во внутренние пределы, заразят собой всю Русь от края до края.

Как вызналось, что напасть иноземная страшна да многочисленна, что идут с воинами-чужеземцами колдуны неведомые, как пошли вести о первых пылающих деревнях да острогах приграничных, то немало советчиков тихих зашептали ему на ухо: дескать, коль сами одолеем мы ворога, то представь, какая молва пойдет о тебе, князь, да о Ладославе. Всех за пояс заткнем. Первыми станем. Однако ж мудр был Яслав не по годам. Нахмурил он брови крутые и молвил слово. Не поддался гордыне, не стал похваляться перед соседними княжествами, а разослал гонцов по всем землям с призывом о помощи, дабы плечом к плечу родину отстоять, а уж потом вместе и победу праздновать. И стали стекаться в славный Ладослав ополченцы да витязи, что властителями были присланы… из тех, кто откликнулся.

Осень уже толкала рыжим плечом засидевшуюся летнюю сестрицу, норовя занять ее место, когда запыхавшиеся гонцы сообщили, что орда ворогов встала стойбищем за дальней излучиной реки Еси, что от Верви на запад течет.

И вот тогда пошла гулять по городу дурная молва: мол, иноземцев тьма. Да такая, что шатры до самого горизонта. Что великие с ними чернокнижники, способные саму твердь земную встряхнуть, что не страшны им ни стрелы каленые, ни волшба, ни нечисть самая лютая. Нет на их пути преград. А там, где шальные воробьи слухов разносят огонь страха, начинаются пожары ужаса. Да и не заткнуть рот люду честному. И вот уже стали по вечерам робко растекаться воины, еще недавно перекрикивавшие друг друга в корчмах о том, кто больше ворогов на копьеце подымет, потянулись обозы с пожитками слабых духом купчишек, якобы на торговые дела, но все ж всё понимали. Редеть стал еще недавно переполненный богатырями Ладослав. Пустеть. И только почти никто из старожилов местных родных домов не бросил. Даже богатые купцы-пошляки[10], которые, казалось бы, имели столько злата, что хватило бы им в новых землях другой город состроить, посовещались меж собой да и порешили: остаемся. Наше здесь все. А коль кто удумает деру дать, то пусть знает, что речные братья – они по всей Руси ходят, не укрыться трусу будет. Кистень всех найдет.

И вот теперь, в десятый день осени, затрубили с княжьего холма горны призывные, закричали по площадям да рынкам глашатаи, что быть сходу мировому.

Князь зовет всех на вече.

На памяти даже глубоких стариков не бывало такого. Ох, люди добрые, что ж творится!

Нависли над Ладославом черные тучи близкой битвы.

* * *

– Ярось! Да Ярось же, поспешай!

Звонкий детский голос, в котором плескалась дивная смесь нетерпения и обиды, вновь раздался из-за высокого забора, и почти сразу же ему вторил другой, более низкий, уже начавший ломаться басок:

– Ну его, соню, Хмань, пропустим все из-за этого захухри!

Последнее слово было произнесено нарочито важно и значимо. По всему видать, было оно подслушано мальчишкой у кого-то из старших. Небось ошивался у реки, отираясь возле ушкуйников, вот и нахватался.

Первый мальчонка, зовущий до того медлительного Ярося, все же не унимался и отказывался идти куда-то без друга. Пусть хоть даже надо было трижды опоздать к важному событию.

А судя по всему, оно самое, это важное, намечалось превеликое. Со всего Ладослава тянулся люд к соборной площади, над которой возвышался холм с княжьим теремом. Спешили по деревянным настилам грузные бабы, несмотря на жаркую не по осени погоду, закутанные в плотные платки и шуршащие юбками. Важно шествовали в окружении служек, младшей родни и огромной толпы вездесущих попрошаек купцы-пошляки, бряцали золотыми поясами, похвалялись тяжелыми дорогими печатями на шеях. Грузными колобками катились к месту схода зажиточные торговцы, держатели лавок да амбаров. Хмуро и молчаливо топали сбитыми лаптями мужики-ремесленники, негромко переговариваясь меж собой да иногда хмыкая в густые бороды при виде какого разодетого как петух купеческого сынка. Маслом в воде текли редкой струйкой ушкуйники-разбойнички, что на хлебах у князя обитались да не гнушались и купцам оказывать тайные услуги за звонкую монету. Высовывались из резных окон высоких теремов девки-молодухи, с любопытством разглядывали суровых речных ватажников, вздыхали тайком, да только быстро прятались в темноту хором, ухваченные за косу бдительными няньками. И носилась, сновала потревоженными мухами многочисленная детвора, буквально бросаясь под ноги прохожим.

И как раз два таких пострела топтались сейчас возле высокого забора у дома мелкого купца-калачника в ожидании некого Ярося, чтоб ему провалиться в нужник и лягушкой подавиться!

Тот, что постарше, тучный крепыш, по всему видать, обладатель ломающегося баска, в очередной раз с тревогой озирался, стараясь хоть как-то разглядеть княжий холм сквозь кривые улочки. Не началось ли? Он переминался с ноги на ногу, порядком косолапя, и уже протоптал босыми ногами в грязи изрядную яму. Иногда он подтягивал не по возрасту, явно даренные с брата штаны и бубнил:

– Да где его кикимора носит?!

После чего каждый раз сплевывал через плечо. На всякий случай.

Второй же мальчишка, помладше своего спутника на пару лет, белобрысый и не по годам рассудительный, спокойно стоял, заложив большие пальцы за ветхую веревку, опоясывающую длинную рубаху. Штанов малец не носил в силу возраста, но поза и повадки были такими взрослыми и размеренными, что даже голоштанность его выглядела достойно.

– Обождем еще, – ответил он на очередной вопрос крепыша и сам уже невольно покосился на холм, когда за забором послышалась возня, и через миг на них сверху чуть ли не свалился еще один отрок.

Видать, тот самый Ярось.

Был он неимоверно всклокочен и перемазан сажей, на щеке расцветала алым свежая ссадина, однако ж в глазах плескались гордость и озорство.

– Ты чего так долго, остолоп? – накинулся на него крепыш. – Вот если из-за тебя что пропустим, то я тебе!

И он показал весьма грозного вида кулак, сунув его буквально под нос чумазому Яросю. Но тот то ли был очень смел, то ли знал, что от тучного друга опасности ждать не стоит, а потому спокойно ответил:

– Не ерепенься, Чиж! Тятя запер в темной, мол, это я вчера всю сметану вылакал. А то не я, то кошак этот дворовый, что от соседа-бондаря к нам шастает. Чтоб его хлевник порубал! Да тятю разве проймешь. Нет, говорит, не пойдешь тогда на собор, сиди и штопай мешки. – Ярось хихикнул и хитро огляделся вокруг. – А я, как тятя из дому, так сразу в печь и по трубе. А там уж по крыше и…

– По дороге добрешешь, – перебил словоохотливого мальчишку Хмань, которого все же стало обуревать волнение. – Айда к холму. А то небось все места на верхах уже заняли сыночки Выдиры.

При упоминании этих самых сыночков мальчишки разом помрачнели, явно имея давний и крепкий зуб на них. Но тут же спохватились, и вот уже вся троица припустила по деревянным мосткам, грохоча по доскам босыми ногами, вливаясь в спешащее к княжьему дому людское половодье.

На широкой соборной площади, что раскинулась прямо у подножия центрального холма, было не протолкнуться. Разношерстный люд – от пестрых купчих до вечно измазанных сажей дегтекуров – толпился, образуя огромный круг. Народ негромко и монотонно гудел, как улей. Шептались, сплетничали, делились домыслами. Новоприбывшим и запоздавшим втолковывали о происходящем, изрядно привирая и приукрашивая. Те качали головами, охали и приговаривали: «Ой, ой, да неужто!» Но уже спустя миг они с видом знатоков баяли следующим запозданцам о том, что же тут творится, само собой, добавляя что-то от себя.

Крыши домов и палат, от оружейной и до ратных конюшен, буквально ломились от распластавшейся на них детворы. Любопытные мальцы не меньше пяти-шести дюжин восседали на перекладинах, карабкались по чешуйчатым, окрашенным в голубой скатам, толкались и боролись за места на трубах, кое-как балансировали на резных лебедях, украшавших бока зданий, лишь чудом не падая, не катясь кубарем вниз, в толпу.

Посреди площади теснились в ожидании знатные жители Ладослава, вхожие в круг совета, а также воеводы и главари братии ушкуйников. Замерли нестройными рядами под хмурыми взглядами истуканов пращуров, к которым не так давно добавили нового, еще свежего и не потемневшего от времени идола, весьма похожего ликом на покойного владыку Веспира.

Все ждали князя.

Ярось, Хмань и тучный Чиж тоже были здесь. Все трое восседали теперь на крутом откосе ближайшей крыши, покрывающей хоромы воеводы Свяна, заняв, наверное, самое удобное место. Отсюда было и хорошо видно всю площадь, и слышно, о чем будет говорить князь и кружные люди, даже несмотря на гомон толпы. За право восседать здесь они крепко сцепились с ненавистными сынками Выдиры и, несмотря на то что уступали числом, вышли из схватки победителями. О том ратном подвиге теперь напоминала распухшая губа Хманя и быстро заплывающий сизым, видный даже на чумазом лице синяк Ярося. И только Чиж отделался лишь ободранными кулаками, да и если так посудить, то именно он и стал залогом победы над противными сынками. Хорошо иметь старшого, крепкого друга.

Мальчишки, коротая ожидание, о чем-то переговаривались между собой, активно жестикулируя, когда вдруг Хмань ткнул пальцем в сторону княжьих хором и звонко закричал:

– Идет, идет!

Толпа загудела, подалась вперед. Люди становились на цыпочки, вытягивали шеи, норовили первыми увидеть, усмотреть Яслава. Среди бессвязного гомона стали различимы отдельные фразы:

– Ну что там?

– Как он лицом? Светел аль хмур?

– Я тебе что, сокол, с такой дали разглядеть?

– Слезь с ноги, дурень, пока бока не намяли!

– Украли, кошель украли!

– Вот твой кошель, дура, с другой стороны висит!

– А я думаю, что…

Взволновался народ, стал выплескивать накопившуюся за время ожидания тревогу, зароптал. Напряглись, насупились стражники, что вкруг соборной площади стояли, перехватили поудобнее копья. Понятно, что железом бы никто в людей тыкать не стал, чай не бунт, не погромы, однако ж отходить излишне рьяных да зарвавшихся по хребту древком – то, как говорится, для порядку всегда можно.

А главное – доходчиво.

Меж тем молодой князь в окружении верных родичей-дружинников не спеша шествовал к площади. От самого порога и распахнутых настежь широких резных дверей до капища предков было никак не меньше сорока саженей, однако спускался Яслав легко, в охотку. Дробно топали тяжелые ратные сапоги по деревянным настилам, втоптанным в землю, бряцали пряжки и застежки на наручах витязей, шелестели металлическими змеями кольчуги, обтираясь кольцами, полыхали бликами в свете осеннего яркого еще солнца шишаки, колыхались походные плащи за спинами родичей. Любо-дорого смотреть. И чем ближе подходил князь к соборной площади, тем тише становилось вокруг. Даже груднички-молокососы, принесенные бабами, перестали голосить. Казалось, что птицы, многочисленные обиталицы любого города, и те замолкли.

Выжидательная тишина.

Что скажет князь, что молвит?

Молодой Яслав шагнул в круг и, коротко кивнув кружьим людям, поклонился в пояс всем, кто собрался на площади, чтя старую, заведенную чуть ли не основателем Ладослава традицию. Потому как завещали предки уважать народ, над которым ты поставлен был, и держать перед ним ответ по всей строгости. После чего владыка проследовал прямиком под круг истуканов и опустился на своевременно поставленный походный трон. Огладил рукой светлую бородку и тронул зачем-то княжий венец, против обыкновения небогатый, но передававшийся от отца к сыну в роду ладославичей, отчего дороже был любого злата во всех сундуках купцов. Голубые глаза князя поглядели на небо, где плыли тяжелые облака, в которые то и дело ныряло светило. Яслав глубоко вдохнул и кивнул: начинайте, мол.

И только тогда толпа вновь загудела.

Первыми речь держали представители воинства. Согласно обычаю именно им, людям топора и булавы, давалось начинать любой собор. Вперед вышел один из воевод, нет, не тот, кому принадлежали хоромы, на крыше которых притаились, замерев, мальчишки, а другой – седой уже дядька, давно разжившийся немалым пузом, по которому явно не раз добавлялась в боках богато украшенная золотыми бляхами кольчуга. Хмыкнул в белесые вислые усы, откашлялся:

– Собрались мы здесь, люд честной, потому как время темное настало. Под самыми воротами у нас враг, враг могучий, страшный! Не удержали его ни остроги приграничные, ни разъезды. Как прознали мы про напасть сию, то дал наш светлый князь Яслав Веспирович весточку братьям своим, что на тронах в соседних землях восседают. Полетели соколы, поскакали гонцы, понесли слова князя ладославского. Немало явилось воинов на зов. – Язык у словоохотливого воеводы был хорошо подвешен, и видно было, что горазд он был умение свое использовать. Говоря, дядька медленно шел по кругу лицом к народу. – Однако ж одно дело – на словах победами хвастаться, а другое – когда ворог, считай, у тебя на пороге. Припустили жидким недавние богатыри, спешно под покровом ночи разбежались прочь из Ладослава, оставив нас наедине с иноземцами…

– Кое-кто и остался, – выкрикнул кто-то из толпы.

– Остался! – согласившись, кивнул пузатый воевода. – И за то вам низкий поклон. Однако ж мое слово такое, что нет у нас сил, чтобы сходиться раз на раз с супостатами в чистом поле. Тем более что не знаем мы ворога, не видели в деле их колдунов черных. А потому…

От группы кружных старцев, княжьих хранителей знаний и мудрости, шагнул высокий тощий старик. Колыхнулись длинные темные одежды. Блеклая, почти до самой земли борода чуть ли не возилась в пыли. Дернул кустистыми совиными бровями, блеснул на воеводу черными заплывшими глазками:

– Неужто храбрый Песятя, про ратные подвиги которого знает и стар и млад, а чей поход на Ихтополь всего с двумя дюжинами молодцов пересказывают все без перечету сказители, испугался каких-то волшбарей? Немало по землям Руси таится еще черных колдунов, но так и наши доблестные ратники давно знают, какой укорот на сию пакость находить! Не мне тебе рассказывать, славный Песятя, что у страха глаза велики. Набрешут с три короба, да еще и приукрасит каждый от себя. Да разве ж напугают какие-то чаклуны заезжие отважных витязей великого Ладослава?

Толпа одобрительно загудела. То там, то здесь раздались хлопки. Знал старик, на что давить.

Воевода, спокойно слушавший мудреца и не обративший ни малейшего внимания на ропот, повернулся к говорившему. Усмехнулся.

– Правда твоя, Вещий Яр, негоже на слухи да пересуды опираться. Потому и сказал я, что вызнать бы надо силу вражью. И в том не трусость, а наука есть военная да сметка ратная. Ты небось читал про то в своих свитках.

Народ взорвался хохотом.

– Как уел старого, а?

– А Песятя-то еще ого-го, за словом за пазуху не лезет!

– Так его, дядька!

На крышах, раззадориваемые смехом толпы, начали оглушительно свистеть мальчишки. Но стоило воеводе поднять руку, как разом все стихло. Видать, немалым почетом пользовался старый ратник у местного люда.

– Говорю я, что ратных сил у нас меньше, чем у ворога, и неизвестно, чего ждать… – вновь заговорил Песятя, но его оборвал негромкий голос князя.

– Что ты предлагаешь, дядька? – спросил Яслав.

– Запереться! – быстро ответил воевода, будто только и ждал этого вопроса. – Люд окрестный схороним за стенами городскими, заколотим все ворота, порубим мосты надо рвом. Припасов да оружия хватит надолго. Опять же, не взять им нас в круг: добрая вода да озера рядом. Годами можем сидеть, пока…

– Есть толк в твоих словах. – Князь поднял руку, останавливая дядьку. – Но слухи про колдунов черных могут и против нас сработать. Потому как не знаем их силу. Да и сам знаешь, спалить город – дело нехитрое, и людей своих коптить заживо я не дам.

Притих воевода, не найдя, что ответить светлому князю. Подавленно молчала толпа.

– Да что ж, молодцев наших на пустой убой отправлять? – громко вскрикнула в тишине какая-то баба, и народ вновь зашумел, забурлил.

Князь поднялся с трона. Медленно, с достоинством. Бряцнул богатыми доспехами, ослепил ближний люд бликом с золотого зерцала на груди в виде лика солнечного, выкованного.

– Не пойдет так. А потому и собрались мы здесь с кружными людьми, чтобы при вас, честной народ, решать все. Без утайки, без недомыслия. – Говорил князь спокойно, но чувствовалась в его голосе властность, пела сила. Не по годам был крепок духом молодой Яслав.

Согласно загомонили в толпе:

– Молодец, княже!

– Чтит традиции!

– Весь в отца, Лес духу его!

– А что скажет купечество?

Последний выкрик заставил князя легко обернуться. Взвился алым крылом богатый плащ, расшитый каменьями. Глянул Яслав на группу кружных людей от торговых рядов.

– Да? Что? – Голубые глаза владыки буквально вонзились в присмиревших купцов, прищурились хитро. Держите, мол, ответ перед людом простым, толстосумы.

Представители торговых артелей при княжьем дворе некоторое время шушукались, словно дети, выбирая того, кому выпадет отвечать. Но под пристальным взглядом князя вопрос очень быстро решился, и вперед шагнул грузный, но крепкий еще мужчина средних лет. На нем был роскошный кафтан алого бархата, расшитый золотыми нитями и отороченный мехами в самых неожиданных местах, отчего купец невольно напоминал зайца на линьке. Он важно прошествовал к князю и заговорил высоким голосом:

– От имени торговой братии мы предлагаем решить вопрос золотом.

– Откупиться? – помрачнел Яслав, и каждый, кто хоть немного знал князя, уже несся бы наутек, стремясь покинуть город.

– Нет-нет, – поспешил оправдаться купец, мигом поняв свою оплошность. – Я говорю о том, что мы можем заплатить наймитам. На свете немало людей, любящих и умеющих сражаться за злато. Мы сами, чего уж таиться, пользуемся подобными… кхм… услугами.

Он уважительно кивнул в сторону главарей ушкуйников и продолжил:

– Так почему бы нам не нанять армию матерых головорезов? Думаю, что за хорошую долю или северные набежники со стылых островов, что за Хладным океяном, или степняки-лошадники с южных окраин, или дикари-сыроядцы с пэшских краев с радостью примут такое предложение. Пусть вместо наших сынов погибают другие… за щедрую плату, конечно.

Князь прошелся вдоль трона, заложив руки за спину.

– Хорошо твое предложение, да только запоздалое, как целебный отвар мертвецу. Нипочем не поспеть наймитам к нашим стенам ни с севера, ни с юга. Небыстрое это дело – о цене уговориться. – Он остановился, нахмурился. – Да и сам знаешь, Брада-купец, какого сорта такие люди. Кто знает, не заплатят ли им больше иноземцы, и тогда под стенами Ладослава может оказаться в два раза большее войско. А что скажут наши речные братья?

С этими словами он обернулся к разбойникам, от которых тут же выступил невысокий узкоплечий мужичок с изрезанным шрамами обветренным лицом. Повадки его сразу выдавали в нем опасного и жестокого бойца. Он с силой протер ладонью бритую наголо голову и хрипло просипел:

– Мы не шибко умелые до хитростей военных да планов сложных, но знай, что наши ладьи и наши топоры всегда с тобой, князь. В том наше слово крепко, потому как лишь в Ладославе наш промысел держится, а значит, и будущее. За него и будем воевать, коль надо.

– Благодарю, Ингбра, – кивнул Яслав и замолчал.

Притихла и толпа.

Лишь легкая рябь шепотков нет-нет да и пробегала по людскому морю.

Чем отзовется?

– А ведуны? – вдруг раздался чей-то визгливый голос. – Где те, про кого молва идет по всей Руси? Те, кому предначертано остановить зло непотребское?

– И где они? – вскинулся Вещий Яр, спешно подойдя к краю толпы и стараясь взглядом найти горлопана. – Скажи, где они, спасители? Что-то ни здесь, ни со стен городских их не видно. Может, под подолом у бабы твоей поискать?

Кто-то в гуще людей засмеялся, кто-то хихикнул, но все это быстро смолкло, потому как тягостные думы носились сейчас в головах народа. И ведь действительно, где? Получается, пустышкой оказались все сказания. Яйца выеденного не стоили, лишь раззадорили люд, вселили надежду.

Старик гордо подбоченился, победно озирая притихшую толпу.

– Выходит, нет решения… – начал было кто-то со вздохом, но вдруг людская стена дрогнула, пошла сперва рябью, а там и разлилась в стороны, пропуская вперед пришлых. И вновь потянулись головы любопытных из задних рядов, свисли с крыш мальчишки, рискуя точно свернуть себе шеи, зароптали, заволновались горожане.

По мосткам шли незнакомцы.

Было их не больше дюжины. Хотя вот коль не полениться да пересчитать, то дюжина и будет. Или больше? Да, точно! Как есть больше.

На одного.

По виду были они совершенно разные, будто случайные люди в толпе. Мужчины и женщины. Вот идут два громадных бугая, держась поближе друг к дружке и даже двигаясь одинаково. Резкими тягучими шагами ступает крепкая по виду девушка-смуглянка, бьет по толпе наотмашь диким взглядом. Семенит, забавно покачиваясь из стороны в сторону, пухляш, напоминающий спешащего по поручению сына пекаря, и дальше, дальше. Разные, непохожие.

Случайные.

Но толпу не обманешь! Побежал шепот, стал расти, силиться:

– Смотри, очелья!

– У всех?

– Глаза протри. Ведуны!

– А впереди-то, впереди, смотри какой, глазищи страшные.

– И на палку череп насадил, словно чернокнижник какой!

– Ой, люди, что будет!

– Цыть, баба!

Волнуется народ, жмется ближе к стенам домов да заборам, давая дорогу пришлым. Веет от незнакомцев чем-то чужим, пустым… страшным. Хотя ведуны же – помощь и опора в мире. Те, кого в дом впустить да приютить – значит блага от Были и Небыли себе притянуть. Да только…

Таких впускать не то что в дом, а даже за городские ворота не хотелось.

А на́ тебе, добрались, и не задержал никто, слова не сказал.

Вышли в круг ведуны, остановились.

Замерли.

Смотрит князь на чужаков, смотрит народ ладославский. И как бы невзначай кладут ратные люди руки кто на рукоять меча, а кто и на обмотку кистеня. Мало ли.

– Отчего ж нет решения? – заговорил передний из чужаков, тот, что был с черепом. Высокий, худощавый, закутанный в промасленный старый плащ, напоминал он облезлого грача. Да и выглядел совсем юнцом. Безбородый. Лишь легкий пушок все силился пробиться над верхней губой да редкая щетка волос на подбородке.

Однако молодой князь сразу уловил, кто именно из всех пришлых держит главное слово, глянул внимательнее, поджал губы. Не так и молод был говоривший: уже изрезали первые морщины обветренное лицо, проложили глубокие канавы между черных густых бровей, а глаза приобрели ту спокойную колючесть, ту уверенность, что приходит только лишь с большими годами или с большими невзгодами. Обманчив был вид у грача.

– Есть. Всегда есть, – продолжил он. Голос его был тусклым, бесцветным. Будто и неживым. Или же обладателю его было неимоверно, ужасающе скучно, и лишь какая-то нелепая необходимость заставляла его говорить. А так бы прилег во-о-он там, у завалинки, да прикорнул. – Надо только на него решиться.

И внезапно грач поклонился в пояс сначала идолам пращуров, а после и князю.

– Гой еси, Яслав. Пришли мы тебе в помощь. Встречай.

Его примеру последовали остальные ведуны, приложив руки к груди и отвесив земной поклон.

Молча.

Молодой князь смотрел на чужаков, а в голове его билась пойманной птахой только одна мысль: «Вот так выглядят те, кого описывают в сказаниях да пророчествах? Надо бы приказать всыпать всем гуслярам в городе плетей от души. Привирают!»

Обладатель черепа на посохе словно прочитал его мысли и, криво усмехнувшись, сказал:

– Какие уж есть, князь!

За спиной, вновь слившись в единый рой, озадаченно гудела толпа.

– Говорю тебе, князь, не торопись губить людей. Сначала мы пойдем. – Ведун, который назвался Нежданом, повторил сказанное не раз. Вот уже битый час он втолковывал собравшимся на площади людям, кружным боярам и самому Яславу одну простую истину: больше не надо ничего решать.

Но князь хмурился, роптали приближенные и недоуменно бубнил народ за спинами пришлых.

– Посиди отдохни, меда испей с родичами-витязями. Вон у тебя их сколько, – терпеливо продолжил странный безбородый то ли юноша, то ли уже мужчина в летах. Нет, не определить. Тряхнул головой, разметав длинные, забранные очельем темные волосы. – Заприте засовы и ждите. А мы сходим первые.

– А потом? – недоверчиво прищурился молодой князь. Что-то пугало его в этих странных людях, заставляло холодеть, судорожно сглатывать, а сердце будто сковали ледяными оковами.

Неждан вздохнул, как показалось на миг Яславу, с затаенной горечью и болью, но лишь на миг, и почти сразу к тому вернулось бесстрастие.

– Потом, – слово это далось ему с некоторым трудом, – потом ничего не будет. Будете жить-поживать да добра наживать…

И он внезапно замолк, крепко стиснув губы. От князя не укрылось, с какой силой он при этом сжал чуть ли не хрустнувшее древко посоха, аж побелели костяшки. Темнишь, чужак, ох темнишь!

И тут как нельзя кстати вмешался позабытый до поры Вещий Яр, мудрец верный. Накинулся бешеным коршуном на щуплого грача, заплясал вокруг, вскидывая крылья-рукава, заклекотал грозно:

– А почем нам знать, что вы те, кем назвались? Что вы та самая дюжина спасителей, что Русь от иноземцев избавят? Что не соглядатаи вы ворожьи, что явились сюда вызнавать да вынюхивать? Чем докажете, что вы могучие колдуны, кому предначертано зло обороть?

Князь успел увидеть, как дернулся было один из ведунов позади Неждана, хотел выйти вперед, но еле заметного движения грача хватило, чтобы низкорослый пришлый тут же отступил назад. Лишь дернул щекой гневно, поправляя что-то под криво заштопанной, когда-то белой рубахой. Нож? Нет, не похоже.

– Соглядатаи, – медленно и протяжно повторил Неждан. Смотрел он на старика холодно и чуть насмешливо. Даже уголки губ дернулись в легкой улыбке. – Нет, дедуля, мы не соглядатаи. Не с руки нам такое. Да и сам подумай, как остынешь: коль были б мы вызнаватели, то шли бы так открыто, да еще и назвавшись оборителями, чтобы внимание к себе привлечь? Нет, просочились бы мы в город, как вода сквозь сито, прятались бы в толпе, высматривали, да так, что ты, зоркий такой, и не приметил бы.

Он чуть повернулся к яростно сопевшему Вещему Яру.

– Что ведуны мы, доказывать нет смысла. Коль очельям нашим не веришь, то дело твое. Тебе потом перед Былью и Небылью ответ держать, не нам. – Неждан повернулся к Яславу и легко, даже весело добавил: – А коль не те мы, кем назвались, то изрубят нас иноземцы в куски, и всех делов. Ты-то что теряешь, князь? Дай нам счастья попытать.

Молодой владыка долго думал, теребя рукой бородку, и все же спросил:

– А коль такие вы могучие, то зачем сюда явились, зачем дозволения испрашиваете? Шли бы сразу на ворога, и вся недолга!

Кружные бояре одобрительно загудели: мол, ох князь, ой голова, как уличил пришлых. Однако ж Неждан и остальные ведуны остались невозмутимы.

– Как «для чего»? – искренне удивился грач. – Чтобы ваши по незнанию в спину нам не ударили…

И, обведя всю соборную площадь режущим, пронизывающим взглядом, добавил:

– И чтобы мы с незнанки их не перебили под горячую руку.

Над площадью повисла густая тишина.

Но уже через миг раздался тяжелый грохот и плач. То один из детворы, что гроздьями сидела по крышам, все же не удержался и сорвался с чешуйчатого настила, рухнув прямо на людей внизу.

Народ загомонил, заголосил нервно. Послышались бабьи крики.

– Убили!

– Что? Где?

– Живой?

– Да это ж младшой Ярось, калачников сын.

– Расшибся?

– Не-е-е, лишь спину ободрал!

– Ох, люди, что творится!

И как-то за общей суетой и не заметили, куда с соборной площади подевались пришлые ведуны. Отвлеклись стражники, бояре, простой люд, не уследил даже князь. Казалось, вот только сейчас стояли напротив, не больше пяти шагов, а уже глядь – лишь видна дюжина фигур, удаляющихся вниз по улице к восточным воротам. Нет, не дюжина, больше.

На одного.

– Предупредили, значит, – хмыкнул князь и, дав своим родичам указ, спешно двинулся вверх по холму в палаты, даже забыв объявить о конце вече и поклониться народу.

* * *

Ночлег в Ладославе ведунам удалось найти далеко не сразу.

Любой корчмарь, если не бывший на площади, то уже наслышанный про страшных пришлых, начинал плести околесицу и всячески отнекиваться, да так, что сразу было видно: спорить бесполезно.

Они и не спорили.

Разворачивались и шли дальше.

А жизнь города вокруг них постепенно входила в обычное русло. Если можно назвать обычным положение почти осажденного града, когда в нескольких верстах встала лагерем вражья сила, лютая и беспощадная. Но хоть тревога и витала над Ладославом, однако повседневные заботы никто не отменял: товар сам себя не продаст, зерно само себя в амбар не свезет.

Поначалу ведунов сторонились, если не шарахались, однако ж очень быстро люди пообвыкли, стали все меньше обращать внимания, а там, глядишь, и толкнет в плечо какой спешащий по делам плотник. Еще и обернется, чтобы обложить бранью, но нет, приметит очелье, осечется и пустится дальше. И часа не понадобилось жителям, чтобы принять в себя пришлых.

И тем не менее корчмари наотрез отказывали в ночлеге. Даже в сарае койку не сдавали.

Лишь когда чужаки совсем было отчаялись и собирались ночевать в поле, все же подвернулась небольшая забегаловка на самом отшибе, у пустыря с помоями. Хозяин без лишних расспросов и подозрений пристроил всех разом. То ли блаженный был, то ли дела ему не было до того, что творилось за стенами его покосившейся древней едальни.

Лиходеев это вполне устраивало. Да и, к слову, много ли надо было, коль с первой зарницей уже пора выдвигаться в путь?

Чего тянуть-то? Не ратники ж они, чтобы доспехи править, оружие точить да коней выхаживать. Все, что надо было, при них. С тем и шли.

Темный двор позади корчмы выходил прямиком на пустырь. Да и подворьем назвать это было затруднительно. Так, месиво никогда не подсыхающей грязи, неряшливая свалка подгнивающих и порядком плесневелых дров, груда ломаного хлама, в котором еле угадывались остатки не то коромысла, не то ухвата и треснувших крынок, кадок и прочей утвари да пару покосившихся плетней, таких же неряшливых и древних, как и весь двор. Ночь, безветренная и безлунная, пожирала тьмой почти все вокруг, и лишь отсветы факелов на дозорных башнях, пара из которых видны были отсюда, да еще запаленная над входом лучина позволяли хоть что-то разглядеть. А то пойдешь так до ветру и свернешь себе шею. Не самая славная гибель… если смерть вообще может быть славной.

Неждан медленно затворил за собой дверь и застыл на пороге. Теплый огонек лучины нервно подрагивал, потрескивая щепой, дрожал и плясал на лице ведуна, отчего оно казалось вылепленным из воска, ненастоящим. Чуть постояв, словно в нерешительности, мужчина, похожий на грача, неспешно прошел к покосившейся гнилой колоде, видимо служившей постояльцам местом отдохновения, и осторожно присел. Сон бежал Неждана, да и, к слову сказать, он и забыл, когда толком с наслаждением забывался надолго. Так, лишь урывки, дрема, когда тело и разум уже отказывались служить окончательно. Вот и теперь, пока остальные лиходеи спокойно спали, уставшие и выбившиеся из сил после долгой дороги, ведун не мог заставить себя даже закрыть глаза.

Последнее время Неждан почти не выкидывал из головы слова Лиха, услышанные в мертвой деревне несколько недель назад. С тех пор успело произойти столько всего. Встреча с остальными детьми Обряда под Глумом, недоверчивое знакомство, споры, убеждения. Чуть не дошло до того, что все решили разбегаться – каждый искать своей правды, и лишь тогда Неждан показал, что такое настоящий Зов и что таится за ним. Добавив, что только так, рубя в полную руку, можно одолеть тех, кто вторгся в родные земли. Показал немного, всего щепотку той мощи, что могла открыться остальным. И они увидели, они задумались.

Они остались.

Нельзя сказать, что такая наука давалась лиходеям легко – слишком уж глубоко сидели в них правда и опаски, взращенные Ведающими, – но они старались. Неждан понимал, что им еще очень и очень далеко до нужной поры, но это было уже хоть что-то. Да и времени толком не оставалось. Слишком многое приходилось делать в спешке, наобум, на бегу.

Вот и делали. Как умели.

А после была дорога.

Вечная подруга любого ведуна. Только в этот раз одна на всех. Каждый из лиходеев, привычный к одиночеству, чувствовал себя неуютно, старался держаться обособленно. Так и шли они редкой цепочкой, будто незнакомые друг с другом люди. Кроме разве что бугаев Урюпы и Насупы – этих двух разлучить могла разве что срочная необходимость отбежать в кусты.

Странное дело, но на пути им почти не попадалось нечисти. Даже мелкие небыльники вроде луговичков или моховиков куда-то подевались, попрятались. Что уж говорить о каком-нибудь блуде или полуднице – тех и след простыл. И чутье ведунское молчало, будто и не было его. То ли решила Небыль обходить стороной странное сборище обладателей заветных очелий, то ли бежала прочь в страхе перед грядущей бедой. Недаром же шли слухи по Руси, будто черные колдуны при иноземцах губят небыльников почем зря. Вот небось и хоронились.

А как вошли в Ладослав, тут чутье у всех лиходеев и взбунтовалось. Плотный город, много подворий, много дел, да и нечисти, что в быту обитается, валом. Вся юркая, хваткая, не таится, кружение свое чуть ли не напоказ выставляет. Легко уловить, углядеть. И не раз, не два по пути до соборной площади на опустевших улочках замечали ведуны то деловитого домового, сидящего на завалинке, то спешащего куда-то красноглазого овинника, то прыгающих по крышам прокудов. Последние, мелкие пакостники, резвились вовсю, пока дома остались без хозяев, малюя углем на стенах похабные каляки и пиная верещавших от такого обращения кур. Поначалу слегка ошалели ведуны с непривычки-то. Но быстро попустились.

Стольный град севера, большая суета.

Да и не до того им было…

Неждан вновь замер надолго, уставившись невидящим взглядом куда-то себе под ноги. Который день он старался найти в себе хоть что-то, искорку чувств, даже боли, ведь понимал он рассудком, что слова, сказанные Лихом, обрекали его на вечные скитания, на одиночество. Решишься ли войти во встречную деревню или остановиться на ночлег у гостеприимных хозяев, зная, что за спиной твоей кружится, ждет своего часа вихрь недоли? И никогда не угадаешь, когда вырвется, пойдет крушить чужие судьбы, чужие жизни, как бурелом. Искал в себе ведун страх, печаль, отчаяние, наконец. Искал – и не мог найти. Лишь холодный разум и уверенность в собственной правоте.

Не это ли плата для Лиха за дар?

Может, оттого и наказывали остальным детям Обряда не поддаваться Зову, не слушать манки одноглазой…

Ой, не все ли равно теперь?

Неждан будто между делом поднял из грязи сухую веточку, покрутил в руках. Сучок как сучок, из вязанки хвороста небось выпала. Однако ж ведун продолжал пристально разглядывать палочку, вертел между пальцев. И после произнес негромко:

– Выходи уж, чего таиться. От тебя несет как от развороченного погоста за версту!

Против обыкновения, Неждану не пришлось долго ждать, пока нечисть соизволит объявиться. Почти сразу тьма у дальней кучи хлама дрогнула, и от нее отделился хрупкий силуэт. Маленький и кривой.

Миг – и в небольшой круг, который очерчивал робкий свет лучины, безнадежно борющейся с ночью, шагнул Алчба.

Вид у полена был удручающий. От былой залихватской и задорной нечисти не осталось и следа. Все деревянное тельце было покрыто какой-то вонючей жижей, кора местами подпалилась, а кое-где и висела струпьями, обнажая светлое нутро. Руки-веточки безвольно болтались, чуть ли не шаркая по земле. Даже зрачки в единственном глазу плавали как-то отрешенно и потерянно.

Подойдя, деревяшка плюхнулся напротив ведуна. Прямо в липкую грязь.

Вздохнул тяжело, с хрипотцой:

– Гой еси, ведун.

– И тебе, – с ноткой удивления ответил Неждан. Было странно видеть небыльника таким. И куда только подевалась личина и кривляния юродивого, ужимки да прибаутки? Сейчас перед ведуном сидел измотанный донельзя, изможденный Алчба.

Отчего-то вспомнилось ведуну, каким могло стать страшное полено, как обернулось оно в громадный пень, чуть не погубивший Неждана в той самой деревне. И будто вновь все возвращалось к той ночи. Вот и Алчба пожаловал… Случайно ли?

– Надо чего? – недружелюбно бросил ведун, отведя взгляд от гостя и вновь покручивая в пальцах сухую ветку. Бревно невольно тоже стало следить за ритмичными движениями руки собеседника, поводя зрачками за кончиком сучка, но тут же встряхнуло головой, заморгало. Будто сбивало морок.

– Просить я тебя пришел, Неждан, – без обиняков начал Алчба, и вид его при этом был таким жалким, что ведун сразу и безоговорочно поверил: не лукавит. И немалой гордости стоило деревяшке прийти на поклон. – Отступись!

Лиходей в удивлении даже приподнял брови. Видимо, ночь для неожиданностей еще только начиналась. И Алчба, собрав последние силы, затараторил:

– Отступись, ведун! Или кем ты уже стал, я не знаю. – Полено говорило спешно, нервно, то и дело боязливо озираясь. – Уходи! Я… я еле ушел. Все не вызнал, но скажу тебе одно: то, что задумала хозяйка, пострашнее любого нашествия иноземцев будет. Толком я не прознал лютого, хитра одноглазая, но чего накопал, того хватит, чтобы понять: грядет ужасное! Неждан! Бросай все и беги! Девку свою зеленоглазую забирай, и хоронитесь куда подальше, хоть за тридевять земель, хоть за южные моря аль Большой камень. Там своя нечисть, свои уклады. Хозяйка туда не сунется. Только отступись…

Лиходей молчал. Крутил веточку. И не то что не было ему что сказать или спросить у ночного гостя, просто… ему не было до того никакого дела. Ни малого ни большого.

И Алчба это понял, замолк. Потупил взор, рыская глазом под ногами-прутиками. Поднялся тяжело, чуть ли не скрипя корой.

– Грозить я тебе не буду, – добавил он погодя. – И пугать. Вижу, что не по плечу ты мне уже, не остановить тебя. Много в тебе хозяйского, плещется до краев.

Он надолго замолчал, часто дыша и слегка похрипывая. Смотрел на темную грязь под ногами ведуна.

И вдруг сорвался, заскакал, замахал деревянными тонкими ручонками почти перед лицом Неждана, завизжал:

– Ну и Пагуба с вами со всеми! Вершители хреновы! – Он впал в истерику, чуть ли не бился в падучей, глаз его налился дурным цветом, и внутри плескалось подступающее безумие вперемешку с ужасом. – Ломайте! Крушите всё. Тащат вас, будто куклу-плетенку за веревку по земле, куда хотят швыряют! А вам хоть бы хны! Дурень ты, да, ты! Но меня вы не втянете, нет! Нет! Что будет… да что будет – и неважно. Оставьте себе свои земли вонючие, Быль и Небыль вашу поганую. А я прочь, прочь, пока одноглазая не достала! А она пытается, о, пытается! Не мое это – до конца вечности по болотам прятаться, палкой гнилой прикидываться, от каждого скрипа вздрагивать. Нет, нет! Прочь, подальше, куда глаз глядит. А вы тут пляшите, но уже как-нибудь без меня.

Алчба угас так же внезапно, как и вспыхнул. Утер лапкой проступившую у широкого рта пену, вновь всхлипнул.

– Уйди, – тихо и скучно бросил Неждан, даже не удосужившись отвлечься от своей веточки. И небыльник понял, что больше он ничего не добьется от странного человека, который, казалось, давно уже был не здесь.

Бревно с досадой махнуло рукой и побрело обратно во тьму, тяжело волоча уставшие ножки-прутики. Шагнуло за границу света и тьмы.

Пропало.

– Неважно, – чуть погодя пробормотал бесстрастно Неждан. – Ничего не важно. Сделаем дело, а дальше… жить-поживать да добра наживать.

И он улыбнулся так страшно, что огонек испуганной лучины дрогнул, метнулся прочь.

Погас.

Вдали за городской стеной начинало заниматься робкое зарево.

– Пора, – спокойно и сухо сказал Неждан и легко поднялся.

Где-то заголосил всполошившийся петух. Не спалось кукарекычу.

Тяжелые тучи заволокли темное небо, грозя пасмурным утром.

Город еще спал, и в предрассветных сумерках дома выглядели черными махинами, однако ж уже легко, не поджигая факел или сушняк, можно было угадать очертания улиц, заборы и даже деревянные помосты, устилавшие дороги.

Собирались легко, без лишней суеты. Перекусили походно, незатейливыми припасами, кто что имел, да и покинули старенькую покосившуюся корчму. Хозяин, дядька странный, наотрез отказался взять хоть отщип серебра за постой, замахал руками, запричитал:

– Что? Куда? Да чтоб с ведунов мзду взять? Что ж я, дурной? Мне ж потом или домовой в молоко напрудит, или кикимора дверью пальцы отдавит! Идите с миром уж!

Неждан пожал плечами и, махнув братьям и сестрам, толкнул тяжелую дверь едальни. В самом деле, не силой же вкладывать плату взбалмошному хозяину.

Лиходеи неспешно шли к восточным воротам, сворачивая по кривым закоулкам, выныривая на дороги, обходя колодезные сборища. До дозорных башен-сторожек, топорщащихся по обе стороны массивных и широких ворот, оставалось не меньше десяти дюжин шагов, когда ведуны разглядели в предрассветных потемках толпу, перегородившую проход.

– Бить собрались? – с сомнением спросил один из странников, покосившись на Неждана. Точнее было сказать, что склонившись, потому как ростом он был сильно выше, даже выше «близнецов», не обделенных в размерах. Однако ж при этом был он тощ и сухопар, как оглобля, да и двигался из-за этого неестественно, широко размахивая длинными ручищами при ходьбе, и со стороны могло показаться, будто это небыльник-жердяй нацепил на себя длинную рубаху да штаны темного сукна и щеголяет по дороге.

Неждан лишь покачал головой.

– Не похоже. Идем.

И они двинулись дальше, как и раньше, цепью.

Подойдя ближе, лиходеи с немалым для себя удивлением обнаружили, что собравшиеся в столь ранний час люди пришли их… провожать. Народу было сильно меньше, чем на соборной площади, однако и сейчас набралось около двух-трех сотен. Кто-то был даже с детьми, заспанными и медленно моргающими.

При приближении ведунов толпа расступилась, дала дорогу, образовала широкий проход, и, двигаясь через образовавшийся живой коридор, потрясенные дети Обряда видели, что многие из ладославцев чертят в воздухе обережные знаки на удачу, на добрый путь, какие обычно шлют в спину уходящим в бой ратникам или отплывающим в набег ушкуйникам. Утирали слезы бабы, не таясь. Мужики постарше смотрели одобрительно хмуро, как смотрит на витязя сына старик-отец, скупо обнимаясь перед расставанием. Молодые же девки да парни переглядывались кто испуганно, а кто с надеждой.

Уже почти дойдя до заблаговременно распахнутых непривычно услужливыми стражниками ворот, Неждан приметил на одной из крыш троицу детей, притаившихся перепуганными воробьями. Крепыш покрупнее и два совсем еще малыша. Один из них, растрепанный и, кажется, перемазанный сажей, отсюда и не разглядеть в потемках, баюкал в лубке поврежденную руку.

Увидав, что кто-то из ведунов приметил их, ребятня радостно замахала руками, да так яро, неистово, что на миг Неждан испугался, что кто-то из пострелов вновь скатится вниз. И сам вздрогнул от того, каким живым оказался этот испуг.

И забытым.

Лиходеи шли по разъезженной дороге, все дальше уходя от Ладослава.

За спиной смолкли, в последний раз гулко ухнув, закрывшиеся ворота.

* * *

Воинства Дома Цветка решили встать лагерем на холме по правую руку от какого-то озерца, больше похожего на лужу. Ниже оставалось широкое поле, за которым начинались леса, перелески и, по доносам разведчиков, далее шли предместья одного из крупных городов местных земель. Кажется, Ладослав или Ладлоствар… Это было не так важно.

Несмотря на раннее время, а рассвет вошел в силу лишь с час назад, Дюк Миндовг Ливский уже был на ногах. Покинув свой шатер в одной лишь белой как снег сорочке и узких хлопчатых панталонах, он всматривался вдаль, туда, где замер в испуге, ждал град Лидлс… Тьфу, напасть с этими названиями дикарей.

«Не столь важно, – подумал всадник, поежившись от внезапно налетевшего осеннего ветра. – После победы назовем его как подобает… Если не спалим дотла, конечно».

Лагерь еще спал, сонмом разноцветных широких шатров распластавшись в разные стороны, будто развалившееся на земле чудище. Лишь дозорные, выставленные в обязательном порядке, иногда покрикивали друг другу для проверки, но больше чтобы не задремать, согнать зевоту. Знали вояки, что стоит сомкнуть глаза, как сразу откуда ни возьмись появится старик Гуго, и тогда от батогов не отвертеться. Чуял, что ли, мерзкий плешивец дрему? Впрочем, все те мысли если и звучали, то даже не между собой, а так, в голове, и те шепотом. Мало ли что умеют эти Братья Вечного.

Дюк поднял глаза к серому, затянутому свинцовыми тучами небу и втянул утренний воздух породистым носом. Что-то тревожило всадника, соринкой в глазу, камушком в дорогом сапоге мешая насладиться предчувствием первой крупной победы. А ведь он ждал этого так долго. Трясясь в опостылевшем седле, приказывая жечь очередную деревушку, подвернувшуюся по дороге, или же с налету захватывая и вырезая приграничный острог. И то сказать, не крепости, а одно название. Но вот теперь прямо перед ним раскинулось поле, на котором вскоре должна была состояться битва, великое сражение, покроющее их, благородных предводителей похода, вечной славой и сулящее несметные богатства, земли. И впору было б мечтательно прищуриться, улыбнувшись сытым котом, однако… проклятая соринка смутного предчувствия беды.

Это началось вчера после вечерней трапезы. Вдруг все вокруг стало раздражать достойного Миндовга, тревожить. Имея за плечами немалый военный опыт, он привык доверять своему чутью, а потому трижды гонял в разные стороны отряды дозорных, проверяя, не таится ли где в засаде враг, не задумали ли варвары какую хитрость. И трижды верные воины возвращались ни с чем, разводили руками. Но тревога не покидала Дюка.

Оттого и замер он теперь перед своим шатром, встав ни свет ни заря после недолгого забытья. Всматривался вдаль, надеясь хоть там увидеть причину своего раздрая.

В очередной раз отогнав верного пажа, робко пытавшегося накинуть на господина теплый плащ, Дюк хотел было дать отмашку нести завтрак, как вдруг будто бы что-то померещилось ему возле леска, там, на дальнем краю куцего поля. Он прищурился, силясь разглядеть хоть что-то в неверной рассветной дымке…

– Хорошее утро, мой Дюк, – раздался внезапно чуть не у самого уха слащавый елейный голос Судьи, и всаднику стоило больших усилий не вздрогнуть и не выругаться грязно, а потому он лишь крепко стиснул зубы и процедил:

– Судья Гуго. Что ж в столь ранний час?

И Миндовг с неприязнью покосился на щуплого старикашку.

– Да как же, господин, всё заботы, заботы. Да и время ли спать, пока на земле под сенью Вечного остаются дикари да варвары! – залепетал Судья, возводя очи к серому небу и скорчив на морщинистом личике гримасу такой скорби и сострадания, что увидь его сам Вечный, то непременно бы тоже зарыдал и преисполнился.

Постаравшись избавить себя от хульных мыслей, Дюк лишь кивнул и тронул свое лицо, почти сразу неприязненно отдернув руку. Колючая щетина неприятной щеткой уже обрамляла подбородок.

«Надо бы позвать цирюльника!» – подумал Дюк, но тут вновь что-то будто трепыхнулось в далеком перелеске. Олень или кабан шарит. Или же?..

Не это ли твой камушек в сапоге, Миндовг Ливский, почетный всадник Дома Сокола?

Лагерь уже бурлил.

Визгливо трубили тревогу походные горны, грохотали железом надеваемые доспехи, бряцало оружие, ржали лошади, сновала взволнованная челядь. Движение словно в разворошенном муравейнике. Но не базарная суета, больше похожая на панику или сумбур, нет – деловитая срочная подготовка. Выучка верных воинов, подчиненных лордам, от личной охраны и до самого последнего кмета-лучника, не вызывала сомнений. А что нет-нет да кому-то шлем на ногу упадет или взбрыкнувший конь под зад копытом саданет? Так то везде случается.

А среди всего этого водоворота застыли неподвижными статуями три человека. Дюк Миндовг, Судья Гуго и лорд Мстивой. Последний, впрочем, не особо-то и стоял, а похаживал туда-сюда, грузно переваливаясь на жирных ногах и не забывая при этом то и дело откусывать от немалых размеров оленьего окорока. Струпья холодного застывшего жира падали и марали его замечательную, тонкого шелка и дивной вышивки рубаху, но достопочтенный лорд совершенно не обращал на это внимания. В мелких свинячьих глазках, заплывших и недвусмысленно намекавших на излишнее пристрастие владельца к крепкому вину, плескался гнев.

– Что это такое? Почему меня, великого лорда земель Усстийских, главу ордена Кошачьей Длани и особо отмеченного Домом Цветка, будят в такую рань? – От негодования редкие рыжие усики Мстивоя топорщились и трепетали, а синюшная бритая лысина пошла бисером пота. – Да еще и трубами! Трубами! Словно какого вшивого стражника-простолюдина! Я вас спрашиваю!

И он несколько раз взмахнул оленьим окороком, едва не угодив по лбу Судье. Старик лишь чудом уклонился и слегка улыбнулся разом осекшемуся и побледневшему лорду.

– Мы искренне сожалеем о таких неудобствах, – замурлыкал Гуго, но в каждой мелодичной нотке, в каждом слове можно было различить холодное шипение змеи. – А заодно благодарим досточтимого Мстивоя, что напомнил нам о своих регалиях и званиях. Такое внимание к деталям обязательно будет отмечено мной в подробном докладе главе Дома Цветка. Однако ж у нас с Дюком появились подозрения в скором начале битвы. И вам, дорогой лорд, вряд ли хотелось пропустить столь славное зрелище, не так ли?

Мстивой закашлялся, долго силился продышаться и лишь после того, как один из служек поднес увесистый бурдюк вина, дав лорду промочить горло, ответил хрипло:

– Д-да, Судья Гуго. Вы, несомненно, правы. – И, решив как можно скорее перевести разговор в другое русло, развернулся всей тушей к полю. – Так и где наши враги?

Дюк, до того с легкой неприязнью наблюдавший за выходками лорда, коротким жестом махнул рукой, указывая на дальний лес. Мстивой долго, очень долго вглядывался, после неопределенно хмыкнул и, покосившись через плечо на Миндовга, вздернул бровь и спросил:

– Вы, верно, шутите, всадник? Я вижу там только копошащуюся кучку каких-то бродяг. Хотя, может, то страшное войско, что напугало вас, Дюк, спряталось за ними?

Он хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на ласковый взгляд Гуго.

– Не вам ли знать, лорд, что нельзя недооценивать врага, – кротко бросил Судья и попал точно в цель. Жирное лицо Мстивоя посерело. Он что-то невнятно пробормотал и, совсем поникнув, насколько могло позволить его грузное тело, встал подле Дюка. На Судью он старался больше не смотреть и вообще норовил слиться с пейзажем.

Миндовг про себя усмехнулся. Да, умело мог бить старик. Одним словом приструнил шумного и склочного жирдяя. Он мог себе это позволить. Хотя мало кому прощал буйный Мстивой, лорд земель Усстийских, лишнее напоминание его позорного поражения в битве при Йашке, когда разношерстный сброд взбунтовавшейся черни наголо разбил всю его элитную конницу, а сам лорд вынужден был спасаться постыдным бегством, переодевшись в ближайшем хлеву в селянку. Ох, больших трудов стоило тогда отмыться от дурнины досточтимому лорду. В прямом и переносном смысле.

А тут проглотил обиду. Оно и понятно. Кто решился бы вступить в открытую свару с Судьей Братьев Вечного? А потому Дюку на мгновение немного стало жалко толстого Мстивоя. Стоит теперь понурый, даже окорок перестал жевать.

– Э-э-э, какое замечательно хмурое утро, чтобы проломить десяток-другой варварских голов, а, всадники? – К троице на окраине лагеря быстрым шагом шел крепкий рослый мужчина. Ловко просачиваясь сквозь канитель снующих туда-сюда воинов и прислуги, он приветственно махал ручищами, в одной из которых уже был зажат самого чудовищного вида клевец. Сам же идущий был абсолютно гол, и бежавший за ним следом паж все охал, семенил, то и дело врезался в других людей и не поспевал, не поспевал прикрыть срамные места господина.

Впрочем, сиятельного Шмру, победителя трех турниров короны Скадов и героя сражения при Касалии, где он один самолично удерживал мост от наседающих толп приспешников Рагдара Конногривого, да будет имя его проклято в веках… так вот, сиятельного Шмру его нагота совершенно не тревожила.

Был он, как всегда, в прекрасном расположении духа, и никто из ныне живущих не мог припомнить, чтобы вечно бодрый Шмра хоть раз хмурился или тем паче грустил.

– И вам, досточтимый лорд, утречка доброго, – слегка поклонился Судья, тряхнув топорщащимися за ушами буклями волос. – Рад видеть вас в добром настроении.

И, повернувшись к остальным, Гуго вкрадчиво спросил:

– Что думаете, славные всадники?

Дюк, которого ни на миг не покидало дурное предчувствие, лишь оглядел собравшихся и промолчал. Крепко стиснув зубы, он все всматривался в кромку леса, где копошилось с десяток человеческих фигурок. Казалось, им дела не было ни до грозного войска на холме, ни до суеты в стане лордов, ни до вообще чего-либо на свете. Маленькие, словно муравьи, силуэты возились вдалеке. И было во всем этом что-то непонятное, такое, что очень не нравилось сиятельному Миндовгу.

«Совсем измотался, вояка? – обругал себя всадник. – Погоди, вот покончим с отребьем здешних земель, дарует Дом Цветка надел богатый, вот и заживешь. А пока нечего раскисать, будто слякоть на вонючих улицах Бруго!»

Тем временем Мстивой, немного оправившийся от поражения, вновь вернул себе былое самообладание и заголосил:

– Сдается мне, дорогие мои, что к нам выслали переговорщиков. Откупиться думают или сразу в ножки пасть. – Он зычно хрюкнул, топорща рыжие усики, и куснул стылый окорок, тем самым показав, что полностью вернулся в доброе расположение духа.

– Ох, господа, – весело заголосил голый Шмра, все же отогнавший пинками надоедливого служку. – Давайте только без этого. Обсуждения, переговоры, торги… Это ужасно скучно. Если вы спросите мое мнение, то я всегда предпочитаю болтовне хорошую рубку!

С этими словами сиятельный всадник лихо махнул клевцом, изображая карающий смертельный удар по невидимому врагу. После чего оба лорда вопросительно воззрились на Дюка, но тот, погруженный в свои думы, лишь неопределенно пожал плечами: мол, коль удастся взять город без боя, то хорошо. Сберечь людей опять же, а казнить и наводить свой порядок легче, уже войдя за крепостные стены.

– Коль великие господари всадники позволят вставить слово скромному Брату Вечного, – негромко заговорил Судья, и по тону его, по излишне обходительной манере знающему человеку было сразу понятно, что ничего хорошего ждать не стоит. И вновь Дюку почудилось, будто зашевелилась в маленьких глазках Гуго страшная голодная тварь. – То скажу я так…

Старик мигом перестал ласково улыбаться, выпрямился и достал из широких рукавов рясы сухонькие ручки. Теперь он был именно тем, кем и являлся, – беспощадным и опасным человеком, готовым на все, на любые поступки ради достижения своих целей. Спа́ла личина, обнажив истинное нутро Судьи.

Брат Вечного оглядел невольно попятившихся лордов холодным взглядом и сухо процедил:

– Нет места под оком Вечного всем тем тварям и людям, кто неугоден Ему. Нет и не будет! – Судья приподнял кустистую бровь и, моментально возвращая на сморщенное лицо маску безобидности, лелейно добавил: – Я надеюсь, что досточтимые господа услышали мои слова.

Про себя Миндовг мельком подумал: «А занятно, кто именно взвешивает „угоду“ Вечного, кто именно решает о праве на существование…» Но почти сразу всадник откинул дурные мысли, обругав себя за уже не первую крамолу за это утро. И все мысли остались глубоко внутри Дюка.

– Как не понять, дорогой Брат, – решивший вернуть расположение Судьи, Мстивой уже махал одному из своих пажей. – Отправлю с десяток самых резвых конных. И то большая честь для черни, кхе-кхе! То-то будет потеха.

И уже через четверть часа от лагеря, продолжавшего гудеть, будто рой диких пчел, отделилась группа наездников, гремя доспехами и оружием.

– То-то будет потеха… – одними губами прошептал Дюк, все больше чувствуя, как над ним самим, над всем войском нависает что-то страшное, неотвратимое.

– Легкие привилегии, мой друг, вот что это! – Старший рыцарь-ланс[11] по прозвищу Пихарь слегка развернулся в седле, улыбаясь. Был он уже немолод и прошел не через один поход, заслужив почетное право навесить на копье треугольный стяг и командовать конным десятком. А это было чуть ли не верхом мечтаний для мелкого дворянина из давно разорившегося рода, в чьих сундуках можно было найти разве что дедов шестопер да ржавую кольчугу. И этим рыцарь был несказанно горд. Даже свое, на первый взгляд, похабное прозвище он получил не из-за страсти до падших девок, а от большой любви в схватке продавливать, пропихивать копье в нутро врага чуть ли не до самой своей ладони. И эта забава, хоть и безрассудная, надо сказать, сыскала ему некоторую славу среди братьев по ремеслу.

Пока лошади шли легким шагом, Пихарь, развернувшись вполоборота, болтал с молодым Густавом. Парнишку только в этом походе приставили к их лансу, а потому сопляк все еще дергался перед каждой вылазкой. Хотя, надо сказать, нынешний рейд в восточные земли выглядел просто прогулкой на фоне старых ратных кампаний. С кем доводилось биться-то? Кметы местные да дикари в деревянных то ли крепостях, то ли хлевах. Кому рассказать – засмеют. Хотя тут опять же смотря как приукрасить. Эту науку Пихарь усвоил давно, уяснив, что подвиг – он только наполовину дело, а вот как подать его, от того зависит многое. За иной рассказ и в трактире нальют лишнего герою, и какая-нибудь служаночка не будет сильно ломаться да докрикиваться братьев с кольями. Вспоминая последнее, рыцарь-ланс довольно улыбнулся, обнажив кривые зубы. Из тех, что остались.

– Да не трясись ты, малой! – весело бросил он, поправляя натирающий щеку кольчужный койф. – Дело плевое. Туда-обратно, считай. Изрубим крестьян, что во-о-он у того лесочка, да и назад. Лорд Мстивой обязательно отметит, может, даже перстень пожалует, смекаешь? Говорю ж: легкие привилегии!

Молодой Густав улыбнулся через силу, однако весь его скованный вид, бледное юношеское лицо и нет-нет да и шумное сглатывание показывали, что сам младший рыцарь ни капли не разделяет легкомыслия старшего по лансу. Стараясь взять себя в руки, он теребил попону и то и дело проверял притороченное к седлу копье.

Поняв, что увещевания никак не помогают, Пихарь сплюнул в высокую траву и, ловко развернувшись, пришпорил коня. Остальные рыцари, следуя за командиром, пустились в легкую рысь. Гул копыт, ухающих по сухой еще, не сильно размытой дождями земле, эхом разносился по полю. Несмотря на хмурое утро, не было ни ветерка, а потому высокий, чуть не в круп лошади, сухостой словно замер, недвижный. Пихарь, обычно чуждый глубоких дум, поймал себя на мысли, что мир вокруг выглядит завораживающе, чарующе. Свинцовое фиолетовое небо, желтоватый монолит поля и далекая полоска рыжего уже местами леса, жалкого и куцего, как и те людишки, что копошились впереди. Но рыцарь-ланс не любил подобной поэзии, справедливо считая такие развлечения уделом утонченных натур, которым не место на войне, а потому, когда до незнакомцев оставалось не больше четверти версты, Пихарь хрипло рыкнул, давая команду в галоп.

И мир вокруг затрясся под грохот копыт.

Рыцарь-ланс по прозвищу Пихарь, распаленный скорой кровью, уже опускал копье для атаки, уже кричал что-то в приступе боевого ража, зная, нутром чуя своих верных спутников, их ярость, их уверенность, когда вперед от группки людей напротив вышел один человек. И в те короткие мгновения, за то неимоверно малое расстояние, что отделяло наездников от несчастных варваров, опытный боец успел удивиться совершенному спокойствию будущих жертв. Не так, ох не так себя должны вести были те, на кого несется гордость и слава земель Усстийских, закованная в железо и ощетинившаяся жалами копий. А поди ж ты… Вышел вон вперед, шагов на пять, не больше. Щуплый, низенький. И ведь никто не остановил, не потащил в лес, не побежали кметы, стараясь спасти свои жалкие жизни.

«На Густава нашего похож!» – еще успел подумать Пихарь, лучший наездник досточтимого лорда Мстивоя, любивший вонзать копье в нутро врага, когда юноша впереди приветственно развел руки, будто обнять хотел.

И это была последняя мысль лихого ветерана, командующего рыцарским лансом…

– Да что там происходит? – Лорд Мстивой ревел раненым медведем, колыхаясь всем своим жирным телом. Мотая бритой головой, он вращал мелкими, налитыми дурной кровью глазками, ища ответов у соратников. Однако ж никто не торопился с этим.

Миндовг и Шмра застыли, молча вглядываясь вдаль, а Гуго уже спешно отдавал какие-то приказы невесть откуда взявшимся двум обладателям черных ряс.

А над лагерем, над беспощадным кулаком силы и славы Дома Цветка и всех западных земель постепенно от шатра к шатру расплывалась тишина. Переставали ржать лошади, громыхать походной утварью кашевары, браниться служки… Крики сменялись недоуменными разговорами, те – шепотом, за которым приходила немота. Дурная весть, подобно отраве в воде, расползалась, проникала на самое дно… И теперь мрачное безмолвие царило вокруг в ожидании приказа.

Еще мгновение назад, кажущееся теперь немыслимо далеким, ничего не предвещало беды. Ехали по полю высланные толстым Мстивоем конные рыцари, ехали спокойно, зная свое дело, ехали, чтобы выполнить приказ, покарать дерзких местных кметов. И лорды, наблюдая с холма, ожидали короткой и быстрой расправы. Смеялся Мстивой, азартно и взбудораженно топтался на месте Шмра, раздосадованный, что его не пустили вместе с разъездом, сосредоточенно молчал Дюк, и в каком-то диком, болезненном предвкушении потирал старческие ручки жадно улыбающийся Гуго, и все было как надо, все шло хорошо. Но когда расстояние между рыцарями и жалкой горсткой людей не превышало и пятидесяти шагов…

Кажется, никто толком не понял, что произошло.

Просто внезапно стройный, отточенный в десятках боев клин ланса вдруг смешался, превратившись в неразборчивую свару. Кажется, даже отсюда Дюк слышал истошное ржание лошадей и крики людей, или же это лишь казалось потрясенному всаднику. Издали трудно было разобрать, что вдруг случилось там, у кромки леса, но уже через пару минут все было кончено – в высоком ковыле, не добравшись до первой фигурки незнакомца добрых трех десятков шагов, застыли все до единого рыцари ланса. Недвижные, исковерканные. Полегли разом вместе с лошадьми.

Первой же мыслью бывалого предводителя Миндовга было: засада. Небось гнусные дикари спрятали в лесу лучников, самострельщиков или копейщиков, да кого угодно, и те напали на рыцарей, однако ж почти сразу Дюк отринул эту догадку. Не новички зеленые поехали в поле, не беззащитные кметы, у кого из доспехов были лишь стеганки, нет! Мстивой послал один из лучших разъездов, явно желая показать Гуго удаль своих бойцов, послал тех, кто смело шел против десятков кривых луков иноверцев в южных пустынях, кто давал отпор пращникам северных островов и принимал на щит странные изогнутые стрелы пещерных племен. Не те ехали через поле люди, кто дал бы себя расстрелять, словно молодых косуль… Впрочем, за те короткие мгновения возни возле леса Дюку вдруг показалось, будто славные рыцари стали атаковать друг друга, криво, неумело, как бы… случайно?

Тишина, выжидающая тишина над лагерем. И лишь истошный визг Мстивоя разлетается над холмом:

– Что там творится? Что? Как?

Но Миндовгу Ливскому сейчас было совсем не до крикливого лорда. Дюк не сводил глаз с кромки леса, с недавнего побоища, короткого и страшного. И теперь оттуда, чуть ли не по грудь утопая в высоких травах, через поле шли люди.

Мало. Не больше десятка.

Шли сюда.

Неспешно, спокойно.

– Труби атаку! – хрипло то ли крикнул, то ли просипел он, неизвестно к кому обращаясь, однако почти сразу за спиной раздались надсадные завывания множества боевых горнов, словно только и ждали того. Замершее в ожидании чудище, именуемое войском Дома Цветка, зашевелилось.

* * *

Утреннее небо клубилось тяжелыми тучами, ворчало далекими раскатами, но все никак не могло разродиться дождем. Медлило, копилось. Казалось, еще чуть-чуть – и блеснут первые всполохи молний, предвестниц грозы, и тугая пелена ливня обрушится с небес, встанет непроницаемой стеной, превращая сухую землю в вязкое месиво – ни пройти ни проехать. Но нет. И напрасно алкали ломкие травы хотя бы капли живительной влаги, тянулись вверх желтоватыми стрелами. Небо было глухо к их мольбам.

Лиходеи шли сквозь замершее дикое поле. Чуть колыхались от касания потревоженные колосья, чтобы тут же застыть за спинами людей. Хрустела под ногами паль, нещадно давимая простой походной обувкой, как совсем недавно была растоптана тяжелыми конскими копытами. Нет, нет покоя природе, пока люди вновь и вновь решают свои неурядицы. Хоть бы какой полевичок подсобил, поднял шустрыми ручками подавленную мураву, но куда там… Поди, на сто верст окрест не осталось ни одного небыльника.

Лиходеи шли.

А впереди с крутого холма, где лагерем встал ненавистный ворог, уже текли стальные реки, людские реки. И казалось, что не было им числа, будто тьма войска сейчас собиралась по ту сторону поля, плескалась человеческим, конским, бурлила подобно кипящей воде, глухо гудела и бряцала. Короткие выкрики команд, похожие на лай псов, метались под небом, растворялись в душном воздухе.

Чудище готовилось нанести удар.

Без спешки, без суеты.

Неждан не глядел на своих спутников, шедших по обе стороны от него редкой цепью. В том не было нужды. Каждый из них, из детей Обряда, теперь знал, понимал, что вся их жизнь, все бытие смыкалось сейчас в один решающий бой. Все было ради этого мига. И все остальное ни для кого из людей, бредущих через поле, сейчас не было важно. Кем были они, кем росли, какие далекие пути истоптали, сколько добра и лада несли по земле… Все осталось за спиной, за закрывшимися воротами Ладослава. Возможно, каждый из этих мужчин и женщин думал о чем-то своем, но то, наверное, не суждено было узнать никому. Ведь не будет никакого дела ни гуслярам-крикунам, ни сказителям-балаболам до того, что думал перед смертным боем тот или иной новоиспеченный невольник, заточенный в свежей былине. Нет, им подавай ратных подвигов, чтобы палицей оземь и вороги врассыпную. Ух – и в Лес… или куда там попадают иноземцы? Может, и к лучшему, что никогда не узнают дум лиходеев терзатели гуслей и площадные горлопаны. Не для чужих ушей то.

Щуплый человек, похожий на грача – Неждан так и не удосужился, несмотря на духоту, скинуть походный плащ, – мерно ступал вперед, и мысли его были холодны. Все то время, что шли они от славного северного града до мест, осажденных врагом, силился он уцепить, раздуть ту робкую лучину чувств, что искрой полыхнули там, у самых ворот. Терзал он себя воспоминаниями о Ладе, непутевой ведунке, по его вине навсегда оставшейся ягой-оборотнем, о далеком детстве, о редких моментах счастья и покоя, что порой выпадали в дороге, о старом и мудром Баяне… Каждую из этих веточек памяти он пытался подсунуть в чахлый костерок чувства, распалить, но тот лишь чадил, чадил, пока не погас.

И тогда вернулось безразличие.

И гулко запели, заскрипели ставни запоров в груди, раскрывая колодец пустоты, и чуть ли не всем телом ощутил он незримое присутствие матушки. Чуяли ли то остальные братья и сестры? То Неждану-ведуну было неведомо да и безразлично.

Шаг за шагом брела редкая цепочка странных людей, брела навстречу несметному войску. Жалкие, беспомощные.

Обреченные.

Так ли?

Неждан улыбнулся одними уголками губ, представив на миг, какими страшными колдунами представляли их иноземцы. Это хорошо, это правильно. Страх врага поможет лиходеям, а остальное? Остальное неважно.

Все неважно.

Когда у подножья холма заиграли надсадно хриплые горны, ведуны, не сбавляя шага, стали что-то бормотать. Невнятно, распевно.

– Что бы ни случилось, – негромко сказал Неждан, ни на миг не сомневаясь, что каждый из детей Обряда его слышит, – хорошей доли! Мы пришли!

Шаг, еще шаг – и вся вереница лиходеев остановилась, замерла.

Жалкая дюжина глупцов против сотен и сотен беспощадных опытных воинов.

Нет, не дюжина. Больше.

На одного.

Первой пошла конница.

* * *

Как нелепо порой может повернуться жизнь. Кажется, что все идет как надо, впереди хорошее или хотя бы не совсем дурное будущее, но вот судьба, проклятая изворотливая стерва, вдруг обернется, усмехнется через плечо, подмигнет издевательски: давай, мол, не скучай, – и все в один миг летит кубарем под откос. И ведь думается, что так просто – взять, ухватить дуру под уздцы, усмирить укладом да обрядами, и вот уже веришь, что строптивая покорилась, сдалась, а ты восседаешь на ней королем, но… взбрыкнет ведь, в самый неожиданный момент взбрыкнет.

Дюк Миндовг Ливский, с младых ногтей взращенный в уверенности в собственной избранности, не привык надеяться на судьбу, не раз на деле убеждаясь, что только поступки – и еще раз поступки – прокладывают дорогу в жизни. Да, случалось не без ошибок, но это тоже был поступок, просто за него надо было платить. Иногда кровью. Чаще всего чужой. Вот и сейчас, отдавая последние приказы, сиятельный всадник и не думал о таких несуразных вещах. Хоть утро и не отпускало дурным предчувствием, но это можно было списать как на военное чутье, так и на не прожаренные вчера кабаньи потроха.

Конечно, неприятность с разъездом толстяка Мстивоя, который уже гарцевал неподалеку на несчастной коняке, облаченный в неимоверного размера доспехи, подпортила и без того дурное настроение, но коль так разобраться, то ничего особого не произошло. То, что дурак-лорд не озаботился дать верные указания лансу, а сами рыцари то ли сплоховали, то ли растерялись, так бывает. Мы тут, знаете ли, не в куклы-погремушки играем. Война, всякое случается. А уж кто сгубил несчастных наездников, засада лучников или же эта горстка ворожеев, в том нет особой разницы… Особенно для несчастных рыцарей, оставшихся там, у леска.

Дюк слегка приподнялся в седле и сквозь выстраивающиеся ряды пехоты, сквозь копошащихся в приготовлениях арбалетчиков и нестройно топчущуюся перед налетом конницу посмотрел на поле.

Туда, где через желтую пелену шли редкой цепочкой люди.

Шли на них, на его, Дюка, войско!

Распаляющий гнев ожег всадника, поднялся откуда-то с низа живота, яростной кипучей волной плеснул в голову, затуманил разум.

«Да что эти варвары о себе возомнили?!» – сквозь алую пелену зло подумал Миндовг. Сейчас он мечтал только об одном: посмотреть, как доблестные рыцари сомнут, растопчут наглецов в поле. О, как кони будут сминать искореженные тела, как их будут рвать в кровавые лохмотья пиками и клевцами. А потом, потом он отдаст приказ насадить каждую из голов на копья и развесить на главной площади того самого города вдалеке. О да! А еще лучше – они спалят проклятое обиталище иноверцев, развеют по ветру прах и гарь, не щадя никого, и на теплом еще пепелище он рассмеется неистово…

– Вперед! – дико захохотал Дюк, махнув своим верным рыцарям, и на миг успел даже испугаться себя такого.

Чужого.

* * *

Сиятельный Шмра, неистовый и непобедимый в своем безумии, не любил думать. Да и не умел. Всю жизнь он предпочитал размышлениям жаркую битву, поединок, за что порой страдал, неспособный вовремя одернуть себя. Впрочем, и такой удали вельможные особы из Дома Цветка быстро нашли применение, и там, где любой другой командир спасовал бы, стал терзаться сомнениями или советоваться с военачальниками, буйный Шмра просто брал в руки любимый клевец и, заскочив на первого попавшегося жеребца, несся в атаку. И верным слугам не оставалось ничего другого, кроме как спешить следом, дабы прикрыть безумца. Очень быстро сиятельный Шмра собрал вокруг себя самых отъявленных головорезов и таких же отчаянных искателей сражений, которым были чужды вопросы жалости и морали. Или же просто любителей золота, которое щедрый лорд мог раздавать мешками без малейших сожалений за воинскую удаль. Так от похода к походу постепенно вокруг буйного военачальника образовывались отряды рутьеров[12], готовых почти на все. Стальной наконечник воли Дома Цветка, способный пробить любую защиту, перед которой пасовали остальные.

Лорд Шмра не любил задавать себе вопросов, забивать голову военными хитростями и ловушками, понимая лишь одно: вот шип верного клевца, и он должен вонзиться в голову врага. Все остальное – для жалких трусов и дам, падающих в обмороки. Вот и сейчас всадник не стал утруждать себя долгими размышлениями и, не намереваясь более ждать, пока остальные лорды соизволят наконец выстроить свои ряды, с силой пнул жеребца пятками в бока и рванул вперед.

В лицо, на этот раз закрытое плотным забралом (все же Шмра не был самоубийцей и прекрасно понимал, что жизнь на поле боя без хорошего доспеха и щита не продлится и мига), ударил свист ветра. Сквозь многочисленные «кресты» шлема в тряске галопа лорд уже видел стремительно приближающиеся ряды врага. Хотя… какие ряды – так, жалкая кучка людишек. По сравнению с ними драка с вонючими кметами, вооруженными цепами и вилами, выглядела бы битвой, достойной легенд.

Он слышал, как там, за спиной, глухо грохотали сотни копыт верных, проверенных во многих боях рутьеров.

«Дюк, сопляк, весь лагерь взбаламутил! – подумал Шмра, чуть приподнимаясь в стременах, нависая над крупом лошади. – Неумех Мстивоя даже селяне бы в лохмотья искромсали. Да и искромсали. Ха-ха!»

Впадая в боевой запал, сиятельный Шмра занес клевец, приметил для первого удара безусого юнца по центру. Тот стоял, даже не думая бежать или защищаться, без брони и оружия. Даже завалящего деревянного дрына не держал. Дурак? Безумец? Безумнее Шмры? Ну уж нет!

С диким криком лорд уже пустил руку вперед, по широкой дуге норовя вонзить шип прямо в темечко своей жертве, когда напоролся на взгляд юнца, словно на пику.

Холодный, пустой.

И мир замедлился, потянулся липкой патокой.

Странный юноша не спеша поднял руку и, вдруг искренне и живо улыбнувшись прямо в лицо пытавшемуся прорваться сквозь кисель воздуха лорду, щелкнул пальцами.

Этот звук оглушительным громом влетел под железное забрало, под подшлемник, под кожу, в самое нутро всадника, разрывая мясо, жилы, ломая кости.

И лишь запоздало, ощущая острую боль, угасая сознанием, сиятельный Шмра понял с какой-то отрешенностью, что нет, это был не звук щелчка пальцев, не он разворотил дорогой топхельм[13], проламывая голову. Это был его собственный клевец.

Заваливаясь набок, оседая с коня в траву, наверное, впервые за свою кровавую жизнь лорд Шмра был тих и спокоен.

Где-то там, сверху, слышался звук битвы. Верные рутьеры доскакали.

«Отомстят!» – успел подумать Шмра и провалился во тьму.

* * *

Мстивой в ужасе уставился на поле боя, не в силах отвести взгляд. Лорд, несмотря на свой вид изнеженного и падкого до утех лентяя, был человеком, закаленным в походах и не привыкшим пугаться вида крови, однако то, что сейчас творилось там, в грязно-желтом море трав, заставляло все нутро содрогаться, и, наверное, впервые за всю долгую жизнь всадника утренний окорок неистово просился наружу.

И ведь должно начаться было все как надо. Дюк Ливский хоть и был молод, а все же ратное дело разумел отлично и почти выстроил порядки пехоты, за которой готовились тяжелые арбалетчики, когда бешеный Шмра не утерпел и рванул со своими безумными всадниками вперед.

Ему никто не мешал, да и не могли бы помешать. Что ж, такое бывает, когда несколько разрозненных армий встречаются и выступают единым кулаком. Каждый командир своему войску. И почти сразу же раздался страшный смех обычно сдержанного Дюка.

Затрубили горны.

«Так даже будет лучше, быстрее!» – злорадно подумал толстый лорд, глядя, как волной несется кавалерия Шмры на остановившихся дикарей. Острая жажда мести за утренний позор, за погубленных рыцарей разливалась по жирному нутру всадника. Сейчас, уже через миг ярость конницы рутьеров обрушится на десяток крестьян, раздавит, сомнет…

За удаляющимся топотом сотен копыт, за одобрительным гулом войска Мстивою вдруг послышалось странное щелканье, будто стрекотнул прямо над ухом сверчок. Один раз, другой.

Мотнув головой, сиятельный лорд не сразу сообразил, что происходит, но когда увидел…

Это было страшно, это было дико.

Это было…

Невозможно.

Не веря своим глазам, лорд смотрел, как ряды кавалерии вдруг потеряли скорость, смешались, стали кружить в сумбуре, быстро из боевого порядка превращаясь в свалку. Подобное он уже видел сегодня на рассвете, когда погибал его ланс. Только теперь Мстивой мог разглядеть это в красках, с точностью до деталей. Будто кто-то силой притянул лорда в самую гущу свары. Смотри, смотри!

Вот яростно скачущий, вставший в полный рост в стременах Шмра, громыхая доспехами, заносит свой замечательный клевец. И уже до одного из дикарей остается лишь добрый скачок лошади – и конец жалкому человечку, но вдруг щелкает знакомый сверчок, и опытный воин, сиятельный лорд, прошедший не одну битву, совершенно по-глупому закидывает на замахе руку за голову, да так, что тяжелый шип клевца по широкой дуге впивается прямо в область виска, аккурат под стык забрала. Неудачно настолько, что и нарочно захочешь, а не сделаешь. Да и откуда силе взяться такой, чтобы самому себе умудриться прорубить тяжелый кованый топхельм? А все же… клюв клевца почти до основания входит туда, в темноту шлема, брызжет густая темная кровь. И валится с коня тело, еще миг назад бывшее неистовым лордом Шмрой, а теперь лишь мертвая плоть в груде доспехов.

Злая ворожба?

Кажется, что вот-вот доскачут бешеные наемники, которые в запале еще не увидели гибели своего лорда, погребут под ударом копий и конскими крупами колдунов, но раз за разом щелкает сверчок, и боевые кони, привычные к любой рубке, вдруг становятся как вкопанные, пятятся, валятся под натиском следующей волны лошадей. Их топчут, топчут, давят кричащих от ужаса всадников, вбивая в суматохе в землю. Мстивой видит, как машет шестопером один из рутьеров, посылая тяжелый снаряд вперед, силясь достать проклятых ворожеев на расстоянии, и летит, летит вперед страшное оружие, но… в последний момент откуда ни возьмись выскакивает прямо на пути замешкавшийся рыцарь, пытающийся усмирить танцующего в испуге коня, и тяжелый шипастый наконечник входит тому прямо под ухо, сминая кольчугу, ломая череп. Тычут наездники Шмры копьями наугад, длинными древками норовя садануть в спокойные, безмятежные лица врагов, которые вот же, рядом, лишь мах руки – и достал… И вонзаются каленые наконечники в соседа по строю, в соратника, в друга.

Узкая кромка пустого поля, будто невидимая стена, призрачный ров, разделяет редкую цепочку странных людей от наседающей конницы, и ни одна булава, ни один кинжал не могут преодолеть это короткое расстояние. И земля перед этой стеной, уже вытоптанная и помятая, превращается в грязное бурое месиво.

Щелкает сверчок, щелкает. И все меньше остается в живых славных воинов покойного Шмры, и все больше из них следует в чертоги Вечного за своим лордом. Мстивой с тихим беспомощным ужасом понимает, что еще минута-другая – и от нескольких сотен тяжеловооруженных всадников не останется никого. Кажется, он кричал, чтобы трубили отход, но куда там…

Сзади на конную свалку уже напирала пехота Дюка Ливского.

Они не видели того, что происходит там, за десятками лошадей, а потому вполне справедливо полагали, будто идет уже яростная битва, в которой конница пытается выкружить невидимого врага, добить, смять. А там уже разойдутся разом в стороны наездники, освобождая место длинным пикам пехотинцев. И пойдет тогда привычная потеха. Но копейщики шли вперед, а рыцари все никак не могли разойтись, не давали простора для колючего строя. И вот уже первые острия длинных трехметровых копий, опущенных в боевой порядок, все ближе и ближе… Шарахнулся назад гнедой перепуганный конь, налетел на острый частокол, заржал жалобно, забился в агонии. Вот еще одна кобыла ломанулась в безумной скачке прочь от страшного побоища, вломилась в ряды копейщиков, начала беспорядочно лупить копытами. И еще, еще, будто кто рвал за стремена бедных животных, направляя их раз за разом на стальные жала своих же собратьев, и неслись кони назад, круша все на своем пути, не замечая вонзающихся в них наконечников.

Свалка разрасталась, в нее уже затянуло часть пехоты, а дальние ряды все напирали, толпились в непонимании, в испуге. Крики умирающих и раненых множились, наполняли всю округу. Затрубили горны, но не к отходу, как надеялся Мстивой, а к… залпу. И лишь сейчас толстый лорд осознал, что все это время не переставал хохотать молодой Дюк Ливский. Именно он с упоением отдавал приказ арбалетчикам разрядить свои страшные орудия туда, в редкую цепочку колдунов, нимало не заботясь о том, что изрядная доля болтов попадет в своих же. Раздались выкрики командиров, глухо щелкнули спусковые крюки, низко запели шмелями спускаемые жилы, и на миг воздух наполнился смертоносными снарядами. Казалось, что все отряды Миндовга тоже обезумели и лишь выполняли приказы.

И каждый нашел свою цель.

Те жалкие остатки конницы, что еще возились в первых рядах, силясь удержаться в седлах, смело разом. Тяжелые стрелы били нещадно, сбивая с коней, проламывая броню, шлемы, кольчуги и щиты. Но хуже было то, что залп ударил прямо в спины задним рядам пехоты, и те, кому посчастливилось выжить, в ужасе непонимания стали ломиться кто куда. А когда пикинеры поняли, что произошло, что их братьев по оружию расстреливают свои же, то часть из них в ярости кинулась назад, на уже пытавшихся зарядиться арбалетчиков.

Колдуны же, до которых каким-то чудом не достал ни один из болтов, все так же стояли редким рядком, и их, казалось, нимало не заботил тот ужас, что творился перед ними. Сотни и сотни мертвецов густым ковром уже покрывали поле буквально в нескольких шагах от них, но они лишь застыли в спокойствии.

На миг Мстивою послышалось, будто плывет над полем брани, над истошными криками и безумным хохотом Дюка тихий шепот, похожий то ли на заклятие, то ли на стих, какими любят услаждать слух господ барды. Слов было не разобрать, но вкрадчивые слова дурманили, наговаривали отдаться судьбе, покорно идти вперед.

Все-таки он был весьма волевым человеком, неказистый с виду лорд Мстивой, и через силу, почти теряя сознание, он прохрипел трубить отбой.

«Хорошо, что я не успел отправить своих рыцарей в этот ужас!» – отрешенно подумал он и, чувствуя, что не в силах больше сопротивляться шепоту, выхватил из ножен короткий кинжал и вонзил его себе в ладонь.

Боль была отрезвляющей.

Постепенно приходя в себя, не обращая внимания на суетящегося с перевязкой слугу, лорд Мстивой с ужасом глядел на кровавую кашу впереди и шептал уже произнесенные за сегодня слова:

– Что там творится? Что?!

Небо в ответ тихо рассмеялось.

* * *

Неждан был спокоен. Внутри разливалась уверенность и… удовольствие. Пустота внутри с каждым рухнувшим на землю ворогом, с каждым криком боли и ужаса иноземцев все больше заполнялась, будто насыщаясь чужим страданием, чужой болью.

Душа его пела.

Точнее, тот куцый ее огрызок, что остался от острова Буяна, но и этого было достаточно, чтобы насладиться тем лихим куражом, той бесшабашной удалью, что наполняла до краев. Он знал, он был уверен, что остальные дети Обряда, открывшись Зову, ощущают то же самое. И он видел, что у каждого из них получалось. Да, далеко не так легко, как это давалось ему, но с каждой жертвой они открывались все больше, все неистовее. И все же не мог он понять, как просто они доверились ему, как согласились сломать все те барьеры, что годами возводили Ведающие, пытаясь отгородить от чуждой силы? Ведь стоило ему сказать, убедить – и поверили… доверились. Сразу и безоговорочно. Тогда в чем же был смысл любых запоров, в чем был укорот ведунов? Или же одноглазая знала, что так будет?

Впрочем, размышлять о таком не хотелось. Душа требовала куража, неистовства. И щелкали раз за разом пальцы, срывались с губ нужные слова, такие простые, такие подходящие, единственно верные.

И падали вновь и вновь под ноги воины с чужих земель.

С каждой смертью Неждан нутром ощущал, как ломалась, коверкалась очередная чужая судьба, как менялись местами, скручиваясь в мешанину, в грязный клубок, доля и недоля, разрывая нити предначертанного и подменяя куцыми узелками несбыточного. И умирали, умирали те, кому предстояло еще жить и жить, отправляясь нестройными рядами в Лес… или куда там иноземцы предпочитали уходить. Отправлялись не в срок, а все потому, что их доля была взята, скомкана и насильно переправлена так, как было угодно лиходеям.

Летели болты самострелов в спины своим же соратникам, копья и топоры находили головы и плечи не врага, а друга, неудача за неудачей, цепочки мелких случайных недоразумений, сливающиеся в единый смертельный танец невезения. Ошибки, оплошности, которые не являлись таковыми.

И пела душа Неждана, внимая шепоту Лиха.

Поглощенный Зовом, ведун не сразу заметил, что в какой-то момент в единой свалке искореженных тел и еще живых иноземцев образовался просвет, быстро сменившийся затишьем. Нет, все еще разносились стенания умирающих, конское ржание и беспорядочная возня, но теперь стало ясно, что те, кому посчастливилось выбраться из кружения лиходеев, бежали обратно к подножью холма. Бежали беспорядочно, испуганно, растаптывая своих же. О да, их было немного, тех, кто ушел, но Неждан видел, что часть войска вторженцев, что остались в тылу, все еще многочисленна и легкой победы можно не ждать. Враг не отступится. Но это было и не важно, подобное мало теперь заботило ведуна.

А уже через миг стало и не до войска, потому как с другой стороны поля к лиходеям двинулась цепочка людей в черных рясах.

Братья Вечного, как называли они сами себя.

Немало довелось прослышать Неждану за последнее время об их бесчинствах и страшных деяниях. Сколько небыльников пожгли без разбору, сколько людей сгубили! Вот она, та темная власть, пришедшая на Русь, ведущая за собой железный кулак войска.

– Что ж, посмотрим, какая у вас сила, что даже Небыль сломить может, – холодно прошептал ведун и коротко переглянулся с лиходеями. Те лишь кивнули: поглядим, мол.

Черные рясы шли не спеша, совсем не замечая под ногами тел своих сородичей, легко переступая через трупы, обходя людские навалы и не откликаясь на крики о помощи. Их пытались хватать за полы черных мантий, но они лишь резко одергивали свои одежды, не удостаивая умирающих даже мимолетным взглядом.

Их было больше, чем лиходеев. Никак не меньше сорока.

Мрачные, спокойные, слаженные. Разило от них какой-то чуждой и непривычной опасностью. Почти сразу Неждан распознал среди идущих главного – невысокий куцый старикашка со смешными буклями волос, торчащими по обе стороны оттопыренных ушей. Отсюда ведун не мог видеть лица старика, но почему-то был уверен, чувствовал, что за безобидным личиком прячется нечто зловещее.

Когда до цепи лиходеев оставалось не более двух десятков шагов, Братья Вечного остановились. И вперед вышел тот самый щуплый. Вытащил из широких рукавов таящиеся до того внутри ручки, воздел к небу и вдруг заголосил неприятным режущим голоском:

– Проклятые колдуны, порождения сих поганых земель! – блажил старик, брызжа слюной и мелко содрогаясь. И только теперь, сумев заглянуть тому в глаза, Неждан понял моментально: перед ним был одержимый безумец, человек, давно потерявший ради какой-то цели самого себя. Пустая оболочка, сосуд для того, кто ведет вперед бренное тело. Плохая сила роилась там, на самом дне горящих глазок, дурная сила. И вдруг ведуна кольнула нехорошая мысль: а сам ли ты не похож на этого блаженного, сам ты не стал лишь куклой для чаяний одноглазой? Не ты ли сейчас был пуст, наполняясь куражом Зова и холодной жаждой убийства? Неждан стиснул кулаки, силясь отогнать мешающие мысли. Хоть что-то в тебе осталось от прежнего непутевого ведуна: все так же в самый опасный момент ударяешься в размышления праздные.

А старик напротив все продолжал голосить:

– …мы же сметем вас, нечисть поганую! Во славу Вечного!

С последними словами узкие ладони его стали наливаться тусклым сначала, но все разгорающимся светом, и вот спустя миг над плешивой головой Брата полыхали два нестерпимо ярких огня. Невольно лиходеи прищурились, отступили на шаг, прикрывая глаза ладонями, и в этот момент Гуго, верховный Судья, ударил. Ударил из всех своих немалых сил…

Когда к остальным Братьям Вечного, также вынужденным отвернуться от жара и сияния, вернулась способность видеть, то в чадящем дыму паленой травы они не смогли разглядеть ничего. Неужто не осталось от иноверцев ни лаптей, ни костей? Первые крики ликования только начали срываться с уст, чтобы почти сразу смолкнуть, потому что из клубящегося марева выходили один за одним лиходеи.

И не было на них ни царапины.

– Как? Как? – опешил Гуго, невольно отшатнувшись. Наверное, впервые в своей жизни, полной коварства, злобы и предательства, он усомнился в себе, в своих силах, в своем… Вечном.

Неждан, который стоял теперь напротив Судьи, долго и с легким интересом разглядывал Гуго. Хмыкнул и сказал скупо:

– Тут какая заковыка, старик. Сила ваша, твоя и братьев твоих черных, супротив нечисти идет, а железо копий злодеев, что вы с собой притащили, – против люда честного. А мы… – Ведун потер ладони, крепко сжал кулаки, хрустнув костяшками. – А мы и не нечисть, и не люди.

Неждан окинул недобрым взглядом дрогнувший ряд черных ряс и закончил:

– Мы лиходеи.

И лишь теперь под яростно-испуганный визг Гуго из рукавов Братьев Вечного метнулись вперед сияющие арканы, разбрасывая слепящие искры…

Они умирали легко и быстро, без сожаления и страха, как и подобает неистово верящим во что-то. Но ничем Братья Вечного не отличались сейчас для ведунов от любого самого завалящего солдата-иноземца, потому как так же дар Лиха легко нащупывал нити чужих судеб, все так же щелчок пальцев коверкал отведенную долю, ломая предначертанное. И падали, задыхаясь от своих же удавок, обладатели черных ряс, хрипели в предсмертной агонии, случайно поскользнувшись на влажной от крови земле и напоровшись на обломок случайного копья, лежали темным мешком, поперхнувшись случайно пролетевшей пчелой… и дальше, дальше.

Судья Гуго, исковерканный и жалкий, с обожженным почти до кости лицом так, что от его забавных волос не осталось даже обугленных ломких огарков, скрючился в горелой траве. Он был смелым человеком, а потому собрал в себе все силы и вновь ударил мощью Вечного по ненавистным дикарям, но разве мог он угадать, что внезапная судорога сведет верно служившие годами руки, в последний момент обернув жар пламени на своего хозяина? Старость, видать, что поделать…

Если бы Неждан или кто из лиходеев вдруг заглянул в тускнеющие, чудом уцелевшие глаза Судьи, то на долю мгновения можно было б увидеть, как уходит, исчезает из глубины блеклых зрачков тень голодного зверя, но никому не было до того дела.

Лиходеи шли вперед.

И только теперь Неждана захватила настоящая невиданная лихость!

Кажется, он смеялся.

И бежали в ужасе отряды иноземцев, стараясь спастись, спрятаться в лагере, в лесах, в оврагах. Тщетно. Земля, родная, послушная земля Руси разверзалась под ногами воинов, тащила их вниз, принимала в себя. Коренья и сучья появлялись будто из ниоткуда, впивались в ноги, обматывали щиколотки, ломали суставы. Чудовищно гудя, дрожала сама твердь, вбирая навсегда пришедших с мечом врагов.

Лиходеи шли.

Арбалетчики бросали свои бесполезные орудия, неслись толпой испуганных мальчишек прочь, но получали в спины свои собственные болты, срывающиеся при падении самострелов. И поле до самого подножия холма все дальше и дальше превращалось в сплошное кровавое месиво из покореженного железа и искалеченной плоти.

Кажется, в какой-то момент к Неждану бросился толстый всадник на низкой лошадке, с отчаянным визгом норовя ткнуть ведуна мечом в живот. Бесполезная красивая игрушка, украшенная золотыми узорами, предательски вильнув, распорола жирное брюхо почти от паха до грудины. Всадник на всем скаку слетел громадным кулем под ноги перепуганной лошади, повалился и затих среди других тел.

И смеялся Неждан, уже переставший быть просто человеком.

Он был дланью судьбы, даром Лихо, долей и недолей, и не было для него ничего невозможного.

И страшно умирали те, кому не повезло остаться в живых.

Не ушел никто. Ни один иноземец не покинул гиблого поля.

Купаясь в охватившей их силе, лиходеи не сразу ощутили, как по миру, будто через всю плоть Руси Сказочной, прошла тяжелая судорога, и, лишь когда грохот стал нестерпимым, они замерли в ужасе, медленно приходя в себя.

Будто небо и земля трещали, ломались. Далекий гром ухал от горизонта до горизонта, бил страшными раскатами, пока не смолк.

Дюжина людей замерла посреди побоища, прислушиваясь к нарастающему низкому гудению.

А через миг всех, и живых и мертвых, обдало волной мертвенного ледяного ужаса, будто сам Лес тяжело вздохнул, вспомнив о несметной тьме принятых в себя душ.

Мир встряхнулся мокрой собакой.

И все стихло.

В потрясенной тишине замерли лиходеи, и лишь одному человеку было несказанно весело посреди пира смерти.

Застывшей навсегда улыбкой безумца скалился в траве сиятельный Дюк Миндовг Ливский, глядя в серое небо мертвыми глазами.

* * *

Я застыл, в недоумении озираясь по сторонам.

Лихой дурман улетучивался, растворялся, оставляя лишь накипь от былого куража. А внутри… я больше не ощущал той пустоты, ставшей уже привычной, родной, второй натурой. Она исчезла. Вдоволь насытилась чужой смертью? Или?..

Приходя в себя, я чувствовал всем своим нутром, всеми знаниями, что что-то в мире, по всей Руси изменилось навсегда, страшно изменилось. Но я пока не мог понять что. Бездумно озираясь и пытаясь собрать воедино мысли, я глядел на остальных детей Обряда, на тех, с кем только что учинял беспощадную бойню, всецело отдавшись Зову. И, ныряя в их пустые, полные ужаса глаза, я видел, что и они начинали чувствовать, начинали понимать…

Исковеркав долю и недолю…

Мы сломали судьбу мира.

– Что же мы наделали… – одними губами прошептал я и сел, не разбирая куда, в кровавую грязь.

Низкое хмурое небо разродилось дождем.

Долго ждало.

* * *

Ливень шел второй день, зарядив без остановки. Казалось, что тучи, затянувшие все небо единой пасмурной пеленой, решили выплакать все, что копилось в них веками. Частые капли с дробным перестуком били по чешуйчатым крышам, узорчатой резьбе, застеленной жухлой соломой кровле или тканым парусам, растянутым поверх широких туш ладей. Подворья и скотники давно превратились в непроходимое месиво, и вся скотина давно ютилась по амбарам или же пристройкам, и лишь свиньям, тучным и неповоротливым, было раздолье. Хряки с удовольствием валялись посреди черной жижи, подставляя бока дождю.

Но до веселья пятачков было мало кому дела, потому как весь город, северный град Ладослав, опустел. Вот уже который день никто не решался показать носу из своих домов. Плотно были захлопнуты ставни, закрыты оконца, и даже на дымовые щели приставили небольшие плетни. Никто не гасал по влажным доскам мостков, не спешил к торговым рядам, не прятался с кистенем в мрачной подворотне. Люд схоронился, ждал, даже сам не особо понимая чего, но каждый – от самого седого старика до несмышленого голоштанного малыша – каким-то внутренним чутьем, человеческим нюхом понимал: больше ничего не будет как прежде.

Дело было даже не в страшном грохоте, который сотряс мир в то утро, как ушли ведуны навстречу собственной гибели, одни против несметного войска вражьего, когда земля затряслась так, что некоторые из особо ветхих домов поехали основаниями, покосились, а два склада на верфях так и вообще обвалились, погребя под собой жирный барыш, нет… Сердцем, нутром, ведогонем чуял каждый житель града недоброе, неотвратимое. Так бывает, когда за миг перед гибелью ясно и спокойно осознаешь, что конец, ровно перед тем, как острый кривой ножик входит под ребро.

Обреченность.

Князь Яслав стоял на самой верхотуре одной из дозорных башен и вглядывался вдаль. Те немногие из родичей-витязей, что решились выйти вместе с ним, с тревогой переминались за спиной владыки, то и дело проверяли петли с топорами, оглядывались, будто затравленные звери. Лишь сам князь да верный советник Вещий Яр, казалось, не выдавали никакого волнения.

– Давно нет, – хмыкнул молодой Яслав, прикладывая сложенную горстью ладонь ко лбу. Нужды в этом не было никакой: все небо было обложено серым маревом. Глупый жест, странный. Как и пытаться разглядеть хоть что-то сквозь пелену ливня. Вон даже соседнюю башенку не видно, а она, поди, шагах в пятидесяти, не более. Где уж тут рассмотреть дозорных.

– Давно, – согласно кивнул старик Яр и еще больше насупил кустистые совиные брови. Длиннющую бороду мудрец предусмотрительно заправил за широкий тяжелый кушак, украшенный деревянными табличками с наставлениями. Нечего такому достоянию по грязи волочиться.

И оба вновь надолго замолкли.

Монотонный гул дождя прерывался лишь поскрипыванием половиц под ногами топчущихся родичей да шелестом широкого богатого плаща князя.

– Пора бы им вернуться, – вновь бросил Яслав и сжал губы в узкую бледную нить.

Яр не ответил.

Он сам понимал, что гонцы, посланные на разведку еще вчера, должны были давно приехать назад, но успокаивал себя тем, что в такую непогоду не то что задержаться, а и заплутать можно. Тут и ориентира-то не разглядеть в такую ливняку, не то что путевого камня или нужную тропку. А коль еще добавить, что идти надо крадучись, неприметно, дабы врагу на глаза не попасться, то и того дольше выйти может. Понимал умом старый Яр, а все одно сердце было не на месте. Кто знает, чем решилось дело. Не выдвинулся к стенам города враг, не осадил, даже не прислал требование сдачи или откупа, но… но и ведуны тоже не вернулись. Ни один.

Впору, подобно бабам с соборной площади, причитать да вздыхать.

Ох, что же будет, что будет?

– Едут. – Робкий голос одного из родичей, младшего в дружине, вырвал князя и старика из дремотных раздумий, а там уже и совсем зашелся криком: – Едут!

Все подались вперед, чуть не столкнув Яслава через перила башни. Стали всматриваться в мутную пелену.

Не ошибся глазастый юнец: и вправду поначалу в стене дождя показалось робкое движение, а после постепенно проступило несколько темных силуэтов. Закутанные с ног до головы в походные плащи, они неспешно ехали на лошадях, измотанные и уставшие.

Дозорные.

– Открывай ворота! Всех в хоромы! – выдохнул князь и чуть ли не скатился вниз по бревенчатым ступеням, спеша в палаты.

Зал шумел.

Сюда набились все, кто только мог. Казалось, что весь Ладослав попытался втиснуться в княжьи покои. Места было так мало, что как-то даже позабылось о чиновании, и кружный торговец без обиняков стоял рядом с простым кузнецом, да и в коридорах, судя по приглушенному гулу, было не продохнуть. Не гнали никого.

Когда гомон поутих, а промерзшие, промокшие до нитки гонцы были отпоены брагой да усажены на скамьи прямо посередке, князь, застывший изваянием в своем троне, махнул рукой.

Говорите, мол.

И дозорные поведали.

Нелегко было добраться до лагеря ворожьего, три раза с пути сбивались да еще и по лесам хоронились, чтобы на разъезд не напороться, но все ж добрались отважные посланцы до места. Хоть и не из робкого десятка были они, каждый сам вызвался, лично был князем обнят и в путь наставлен, а все ж боязно было до жути. Веяло впереди чем-то лютым, лихим.

А как выбрались они из перелеска, что к полю вел, за которым аккурат стояли лагерем супостаты, тут-то и стало понятно, отчего такая оторопь брала.

Поле то сплошь было завалено мертвецами. Вповалку, грудами. Да все вражины. Не сразу, ох не сразу решились идти ближе дозорные, ну а как собрались с духом да прокрались, тут-то все и стало как на ладони. Все войско недругов, вся рать их черная полегла. Там, значит, в сырой земле, и осталась.

– Откуда прознали, что никто не ушел? – нахмурился князь.

– Так ведь, – крякнул старший из дозора, кряжистый дядька с рыжей бородой, отхлебнув крепкого из плошки, – мы по полю идем, дивимся на ужасы этакие, глядь, а на холме-то лагерь так и стоит. Не снялись вороги. Мы поначалу-то струхнули: а вдруг они поизрубали ведунчиков да раны зализывают… Схоронились мы прямо в поле среди падали иноземной, лежим, значится. Смотрим.

Дядька шумно хлебнул еще раз, утер тыльной стороной мозолистой ладони усищи. Продолжил:

– Час смотрим, два. А ливняка все идет и идет. Так вот, все гляделки, в общем, проглядели, а в становище ворожьем ни движения, ни звука. Даже дозоры не выставлены. А где ж то видано, чтобы на чужой земле, в военном деле – да не поставить ни одного дозора? Не разбойники чай шальные, обученные, поди. – Рыжебородый хлебнул еще раз, но, поймав строгий взгляд князя, заспешил: – Я что говорю. Решились мы ближе подобраться, не до конца ж дней среди покойников под дождем валяться. Ну, значит, подкрались. А лагерь… пуст оказался. Все, видать, на поле том страшном полегли. Я ж так полагаю, что коль понесли бы серьезный урон, то остатки войска поспешили бы убраться, потому как легкая добыча они теперь для наших ратников были б, ан нет. Стоит лагерь, в нем ни души, а по быту видно, что всё на месте, от коней тележных до грязных котлов. А никого… ни вояки раненого, ни служки.

– Может, бежали в страхе? – с сомнением пробормотал Вещий Яр.

– Может, и бежали, – пожал плечами дядька. – Да только ж разве убежишь далеко в чужих краях без ничего?

Все в зале надолго замолкли. Странный рассказ рыжего дозорного вызывал много вопросов. И вроде как радоваться надо было б, потому как напасть миновала, нет больше ворога под стенами родными, однако ж…

Радоваться не получалось.

– А ведуны? – подал голос кто-то из родичей дружины.

И вновь пожал плечами дядька.

– Не видали. Мы, конечно, покружили по полю, повысматривали среди мертвецов, но не нашли очельников средь павших. Да и разберешь ли там: такой навал был, тела сотнями друг на дружке, и под ливнем все развезло. Нет, не видали. Ушли, может.

– Может, и ушли… – задумчиво протянул князь, глядя куда-то мимо гонцов.

Расходились из хором молча. Каждый с тяжелыми мыслями. Разве что дозорные, которым Яслав велел щедро отсыпать серебра полные ладони, были довольны жизнью. Оно и понятно: и награду получили, и живыми вернулись, такого страху натерпевшись.

Князь прошелся взад-вперед по опустевшей зале. Он отпустил всех служивых, оставив при себе лишь старика Яра. Вещий мудрец молчал, пристроившись в дальнем углу, ждал, что молвит князь.

Дождался.

– Не покидает меня тревога, – задумчиво заговорил князь, остановившись у резного окна, – что накликали мы беду небывалую. Беду такую, по сравнению с которой все вражьи войска, все иноземные чаклуны покажутся нам лишь веселой забавой…

Ничего не ответил мудрый Яр, прекрасно понимая, что от него не ждут голоса. Князь просто размышляет вслух.

– Я слушал рассказ дозорных и думал: а не послать ли мне вослед ведунам разъезд? – продолжал Яслав, заложив руки за спину и неспешно перекатываясь с пятки на носок. Скрипели дорогие алые сапоги тонкой кожи, пеняли на долю свою. – Почести воздать, наградить. Все же как-никак, а выполнили они свое обещание, уберегли Ладослав да и всю Русь от вторжения иноземного. Думал я, думал да и решил: ну его…

Он глянул через плечо на старика и закончил:

– Нечего судьбу за хвост дергать.

Вещий Яр лишь согласно кивнул.

Где-то наверху, под сводами залы, грохотал по крышам неугомонный ливень.