Взлетая ввысь, срываясь вниз.

Я луч утра, огонь костра,

Я поздний снег, начало рек,

Я крик рожденья жизни.

Я кровь-закат, могильный смрад,

Я жгучий зной, последний бой,

Сожженный стяг, тропа во мрак,

Я плач, я песня тризны.

Я смотрел на низкое небо, сидя на завалинке. Точнее, на том, что от нее осталось: старое дерево без ухода людского давно прогнило, пошло кривыми трещинами, а по краям забахромилось влажной темной трухой. Мох и лишайник ползучей напастью уже погребли под собой добрую долю бедной коряги, да и сама она изрядно просела в землю.

«Как и все в этом мире… – подумал я отрешенно, тронув пальцами сырую поверхность древесины. – Все поглотит земля. Высокие горы, буйные леса, быстрые реки, шумные города, дикое зверье… людей. Но на их месте взмоют к небу новые горы, отстроятся новые города, придут новые люди… А нечисть?»

Почему-то вспомнилось поле, где я был, казалось, целую вечность назад. И перед глазами встала гигантская голова, превратившаяся в камень, почти ушедшая под землю, постепенно ставшая частью ее. Я пытался и не мог вспомнить, что я тогда чувствовал. Нет, я помнил слова своих ощущений: грусть, тоска, трепет, – но не мог теперь понять, как это.

Такое бывало со мной все чаще и чаще. То ли та боль от утраты старого друга Молчана, то ли сожженный гневом оберег ведунки разогнали во мне смерч, безумную пляску пустоты и крови Лиха. И с каждым днем я забывал все больше. Я не превратился в безвольного, пускающего слюни блаженного и не стал бессердечной тварью. Я так же мог смеяться над глупостями Горына или же браниться, угодив в свежую медвежью лепешку, и это даже казалось мне правдивым, но нет-нет да и ловил я себя на мысли, что делаю все это скорее по привычке сродни дыханию или умению ходить. Не было больше во мне чего-то такого простого и… человечного. И последние крупицы заветного уносились в воронку пустоты в груди.

Но самое страшное, наверное, что мне уже было все равно.

Как-то мы подняли разговор об этом с моим спутником, и костяная голова долго втолковывала, что как только мы возвратимся к Ладе, то все вернется на круги своя, что связаны мы с ней крепко, потому как именно за нее я расплескал часть ведогоня, тем самым связав навеки нас…

Я не спорил, я кивал. При воспоминании о любимой провал внутри меня сжимался, схлопывался, но все неохотнее. И хоть сердце мое тянулось к зеленоглазой ведунке, а все же отчего-то я не торопился обратно к старому домику на полянке, десятой дорогой обходя тропы туда.

Однажды я поймал себя на мысли, что когда-то мне совсем не захочется возвращаться и я просто забуду дорогу к Ладе. Наверное, тогда мне впервые за долгое время стало по-настоящему страшно. И в панике я метался по лесам, рыскал, не разбирая дороги, но все же… все же не шел туда, куда, казалось бы, было пойти легче всего.

С серого низкого неба сорвались первые капли. Робкие еще, несмелые. Словно смущаясь, шлепались они то здесь, то там, но все же вскоре осмелели, и тучи разродились. Нудный дождь глухо забарабанил по провалившимся останкам крыш, без преград проникал в темное нутро изб, плясал по потемневшим камням печей и нырял в высокую жухлую траву, заполонившую все, что когда-то было дворами, дорогами, площадью. Даже колодец зарос так, что едва было видно кривой остров ворота. Монотонный звук ливня среди мертвой деревни.

Я не знаю, что привело меня сюда, в это страшное место. Может, чья-то злая воля, нашептывающая путь, а может, старые раны памяти. И вот я уже не первый час сидел на гнилой завалинке посреди давно вымершей деревни.

Ночевьи Заводи.

Вечное напоминание моей вины.

Сколько лет прошло с той страшной поры? Сколько сменилось зим? А здесь время будто застыло, побоявшись тронуть хоть что-то среди гнилых руин. И помнил я все, будто только вчера палил ведунский огонь, силясь отогнать лихоманок, стоял у дальнего плетня, чуть ли не собираясь вступить в смертный бой с чудной деревяшкой Алчбой, впервые увидел… ее.

Сколького я тогда еще не знал, как прост был мир и мое место в нем.

Я тяжелым взглядом медленно обвел то, что осталось от поселения. Черные перекошенные скелеты развалившихся домов будто скалились мне в ответ. На дождь я совсем не обращал внимания, лишь посильнее накинув на голову промасленный походный плащ.

Череп, которому было совершенно все равно, ливень ли вокруг, снежный буран или степная жара, молча восседал на навершии посоха. В нем тоже многое поменялось с тех самых пор, как он лично подсказал, как уничтожить свое дитя. И как-то так получилось, что мы никогда не возвращались к этому вопросу. Хотя если посудить, то их-то, этих самых вопросов, должна была бы быть уйма. Начиная с того, как это у старой костяной башки могли быть древние чада, да еще и такие, которых только былины помнят. А все же как-то улетучился интерес, полыхнул робкой искоркой да и угас. Надо будет – сам расскажет. А так – пусть его.

Так и забылось со временем.

Я потер руки. Последние летние дни еще дышали теплом, но то ли от места этого веяло холодом, то ли дождь нагнал прохлады, а все же стало зябко. Потер и долго еще глядел на ладони, по которым били частые капли. Были они шершавые, потемневшие, с неестественно густой сеткой морщинок. Некоторые знахарки утверждали, что эти ложбинки рисуют долю и недолю человека и у каждого на руке, мол, свой путь отражен. Глупость то была, конечно, несусветная, но сейчас, не сводя глаз с этой паутины на руках, я вдруг подумал, что в такой чехарде и не разобрать дороги, не узнать, чем она кончится.

Вздохнув от сих мыслей, я собрался было спрятать подмерзшие руки под плащ, однако застыл недвижно. В носу засвербило, а в голове заухала кровь, частыми толчками бахая в ушах.

Чутье.

Рядом была нечисть, причем такая, что завела кружение, вполную пошла Небылью. Не таясь.

Плохая нечисть.

Я по привычке тронул перевязь оберегов под рубахой и стал оглядываться по сторонам, еле слышно бормоча наговоры-прихранки. Рука уже лезла в стоящую рядом котомку – нащупать заветные ножик и плакун-траву. А заодно я отругал себя в очередной раз, что поленился, не запасся пучком-другим нужного сорняка и имел теперь лишь две чахлых, изрядно подсохших связки, которые неизвестно, сработают ли. Права была Лада, обозвав меня как-то давно растяпой, ох права.

Пообещав себе впредь быть обстоятельнее, мудрее и запасливее (такой зарок я давал себе каждый раз в трудную минуту, не обнаруживая в котомке нужных ведунских припасов), я спешно добормотал последний наговор, припечатал его бранным словом и стал ждать.

Раз уж нечистая проявила себя, да еще и так нагло, то было неспроста. Я перебирал, кому из небыльников может взбрести в голову забраться в истерзанную мором мертвую деревню, и ничего хоть как-то мирного мне не приходило на ум. Самым безобидным из всего был, наверное, оголодавший до бешенства вурдалак или бродячий упырь. Все остальное представлялось совсем уж мрачным.

Взгляд мой плыл сквозь пелену дождя от избы к избе, от плетня к плетню, нигде надолго не останавливаясь, но и не упуская из виду ни малейшего движения. Так, наверное, охотник выслеживает добычу, притаившись с копьем или луком в руках. Вот только это сейчас именно я сидел на самом открытом месте, жадно поводя головой в надежде учуять что-то, как молодой олень. Сравнение себя с добычей мне не понравилось, пахло от него какой-то… обреченностью.

Хотя я давно свыкся с тем, что меня больше не особо тревожила опасность применения дара, я все легче откликался на Зов Лиха и прекрасно понимал, что в случае чего не буду сомневаться ни мгновения.

Плохо ли это? Меня это мало волновало.

Мои размышления разом оборвались, когда я краем глаза уловил что-то. Едва различимое, такое, что поначалу я думал, что показалось, но нет: у тех развалин, что когда-то, видимо, были домом старосты, вновь дернулась высокая трава. Раз, другой.

Я впился взглядом в то место, стараясь хоть что-то рассмотреть сквозь пелену участившегося дождя и неверный тусклый свет. Но через миг этого уже и не требовалось. Нечисть, видимо поняв, что ее обнаружили, резво выскочила из своего укрытия, схватилась за склизкие бревна хаты и шустро вскарабкалась под самый свод, где и замерла, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Теперь я увидел, кого принесла нелегкая в Ночевьи Заводи, и мне даже показалось, будто я шагнул сквозь года и события, сквозь само время и вновь очутился там – в ночи объятой мором деревни, все еще собираясь остановить погибель. Я мотнул головой, стараясь отогнать морок, но нет, тварь никуда не делась – она продолжала болтаться под притолокой, как гигантский паук.

Я не удержался, сплюнул. Хуже пакости и не придумать.

Потому что сейчас через соборную площадь, поросшую болезненной травой, через разделяющий нас пустырь, когда-то бывший идольником пращуров, сквозь лета на меня смотрела лихоманка.

Что забыла здесь приспешница Лиха, я не знал, да и гадать не особо хотел. Неужто все это время эти старухи так и обитали здесь, по погребам и схронам, тщательно сторожа минувший триумф своей хозяйки? Так толку в том никакого: поживы болезным бабам давно не было, да и еще много лет никто не сунулся бы в выметенную мором деревню – ни люди, ни нечисть…

Не успел я доразмыслить, как меня отвлекло еще одно движение в кустах. Уже по левую руку. Часто затрепетала трава, волной двигаясь вперед, словно несся там мечущийся кабан, но вскоре и оттуда выскочила уродливая баба, забралась на край колодца. Застыла.

Была она так же безобразна, как и ее сестрица. Мерзкое старушечье лицо, болезненное, гнойного молочно-желтого цвета, застыло в искаженной гримасе, походя больше на маску-долбленку. Недвижное, страшное. Лишь безвольно болтающаяся челюсть, обнажая гнилые зубы и синюшный вздутый язык, подрагивала, как от судороги. Седые патлы, заплетенные в растрепанные косы, были перехвачены вкруг узкой тряпицей, чем-то напоминающей ведунское очелье. И от этого сравнения у меня к горлу подкатил ком. Щуплые тела лихоманок, кое-как прикрытые обрывками черных сарафанов, сочились язвами, по рукам и ногам их струились вздутые синюшные вены. Крепкие скрюченные пальцы легко впивались в древесину. И я все моргал, будто стараясь сбить двоение в глазах, оттого что у каждой из тварей было по три руки. Лишняя торчала где-то в районе лопатки, топорщась вверх, будто хвост сторожевого пса. Противно перебирала пальцами.

Я понимал, что там, где появилась одна, ищи вторую, а там и всех остальных сестриц. И они не заставили себя ждать. Вот скрипнула покосившаяся калитка амбара, болтавшаяся на одной петле, выпуская наружу еще одну старуху. Выкарабкалась из длинной печной трубы кривая сухонькая фигурка, взгромоздилась на верхотуре. И дальше – больше.

Они появлялись и замирали, каждая на облюбованном месте.

Полукругом передо мной, словно напоказ. Любуйся, мол, ведун. Когда-то ты отдал нам на откуп эту деревню и всю округу, захотев поверить слову Лиха, вот и довелось снова свидеться.

Я сглотнул.

Внутри начинал распаляться знакомый уже задор.

Ах, как занятно. Вот и поглядим, сладит ли дар матушки с ее верными помощницами.

– Что, бабоньки, выходит, сочтемся сейчас? – усмехнулся я, собираясь подняться, но мир вокруг вдруг утомился, решил отдохнуть, остановить бег, и я, не в силах двинуться, смотрел, как ливень сначала замедляется, превращаясь в тягучий кисель, а там и вовсе замирает. И капли передо мной парили в сером воздухе, забыв рухнуть в грязь.

– Экий ты прыткий, малыш! – раздался звонкий насмешливый голос. Лился он будто отовсюду, но я знал, что матушка не откажет себе в удовольствии явиться лично. Еще с появления первой лихоманки я подозревал, кто вскоре придет в загубленную деревню.

Хозяйка вернулась.

Она шла медленно, словно нехотя, даже, как мне показалось, чуть пританцовывая. Такая, какой я помнил ее в первую встречу, такая, какой являлась мне в мороках блужданий Кощея. Трава, которая мне была чуть ли не по грудь, ей едва доставала до пояса, увешанного странными колокольцами. Со стороны могло показаться, что ко мне сквозь застывший бисер дождя шел огромный стог сена, и лишь болтающиеся по бокам длиннющие руки да венчавшая его рогатая голова разбивали это нелепое ощущение.

– Как занятно, мальчик, что мы встретились в этом чудном месте, – почти пропела Лихо, дойдя до меня.

Она, недолго думая, расселась прямо на земле перед завалинкой, где замер я. При этом лицо ее, широко и даже радостно улыбающееся, теперь оказалось на уровне моего. Лихо немного склонила голову набок, тряхнув белесыми, такими же, как у ее прислужниц, волосами, и какое-то время разглядывала меня. То ли любовалась, то ли размышляла о чем.

– Да ты порядком возмужал, Нежданчик, – промурлыкала она. Впрочем, вечные нотки насмешки в голосе заставляли думать, что любое сказанное хозяйкой – просто издевка. – Мужчина! Сил набрался, смелый стал, больше не хнычешь о том, что можно, а что нет. Как ты себя верно прозвал? Лиходей! Мне нравится!

Я мог лишь разглядывать матушку, все еще не в силах шелохнуться. Но при всей моей беспомощности не было во мне ни тревоги, ни страха. Понимал я холодно и ясно, что коль явилась Лихо, коль решила притащить меня сюда, значит, есть разговор.

В том, что какими-то своими чарами именно она заманила-заблудила своего глупенького ведуна, я теперь не сомневался.

– А я вот соскучилась, представь, – горько вздохнула она, прикрыв единственный глаз. – Дай, думаю, проведаю своего любимчика. Скучал?

И она воззрилась на меня в ожидании. Не в силах даже пошевелить губами, я продолжал безразлично смотреть на одноглазую, не совсем понимая, просто ли она издевается или на самом деле ждет ответа. И Лихо, словно сообразив это, хлопнула себя по лбу громадной шестипалой ладонью и возопила:

– Ох, я дуреха скудоумная! Да что ж это я!

Она слегка, едва заметно махнула пальцами, и я тут же почувствовал, что могу и говорить, и шевелиться. Однако ж дождь вокруг нас все так же оставался недвижим, не шелестела трава, не поскрипывали разболтанные ставни, и можно было подумать, что все вокруг лишь мазня, поделка блаженного худоги, если бы край глаза не улавливал редкие нервные движения лихоманок. Ждали, служки, терпеливо ждали решения хозяйки.

– Коль явилась, говори. Нечего воду в ступе толочь, – нагло проворчал я, не двинувшись. Хотя мне очень хотелось почесать нос, который начал зудеть чуть ли не с самого появления Лиха. Вот бывает такое, что как только выйдет так, что нет возможности сделать что-то, так обязательно захочется именно это и сотворить. Вот так и сейчас, однако ж я сдержался и лишь слегка шмыгнул.

Лихо одобрительно кивнула.

– Молодец! Всегда надо в самую суть. Это пусть бояре языками чешут почем зря, а мы тут все знаем цену слову. Да? – И, не дожидаясь ответа, она продолжила: – Проведать я тебя пришла, справиться, все ли ладно? Сам понимаешь, времена нынче неспокойные, лихие времена.

Хозяйка несла какую-то пустую чушь, а я смотрел в это вечно довольное лицо и все не мог понять, чего хочет могучая нечисть. Ведь если разобраться, то была она со мной каждый миг, каждое мгновение, зная о любом моем шаге, всегда незримо стоя за спиной. И я не мог взять в толк, к чему все эти игрища, встречи, пустословие.

– …Все же кровиночка моя, – закончила меж тем Лихо и улыбнулась еще шире и… ласково, что ли? Насколько это могла позволить ее чудовищная морда.

Я с трудом сглотнул и сипло забормотал:

– У тебя таких кровиночек дюжина да один. Не говоря уже об этих… – Я зло кивнул в сторону притихших лихоманок. – Много шумишь, а толком ничего и не говоришь. Все ведь по задуманному идет, как вы с Ведающими-отступниками и затевали, не тревожься, мать.

Последнее слово прозвучало резко, грубо, будто ругательство, но одноглазая словно и не заметила этого. Она продолжала улыбаться, слушая меня.

– И все мы, дети Обряда, идем уготованной дорогой. – Я говорил и чувствовал, как во мне поднимается, подступает к горлу ледяной гнев. – Я собрал их, мать, собрал их всех, и нам осталось лишь явиться в нужный час в нужное место, так? Свершить то, что вырезано на наших судьбах. А дальше что? Ты мудрая, ты древняя, ты знаешь. Так ответь мне, что дальше?

Я уже почти рычал, подавшись вперед, при каждом слове брызжа слюной, которая летела между замерших струй дождя и растворялась в них. Я без страха смотрел в лицо той, что, наверное, могла бы одним махом смести меня, не оставив даже праха, даже памяти. И говорил ей все, что думаю, потому что чувствовал, что сейчас могу.

Лихо немного отстранилась. На миг мне показалось, что такой напор, такая прямота ошарашили ее, но почти сразу я понял четко и ясно: притворяется. Играет.

Одноглазая поводила глазом туда-сюда, будто ища чьей-то поддержки.

– Что дальше, что дальше… – задумчиво пропела она. – Так все, дальше сказочке конец, а кто выжил – молодец. Или не слыхивал ты сказок да быличек? Там всегда потом конец сказочке. Стали жить-поживать да добра наживать.

– И ты, – теперь была моя очередь удивляться, – просто так отпустишь? А что будет с нашей кровью, с даром?

– А я почем знаю? – пожала плечами хозяйка. – Останется. Или пропадет. Ходите себе дальше, Быль с Небылью мирите. Или чем там ведуны занимаются в свободное от спасения родных земель время? То уж не моя забота, Нежданчик.

Она говорила так легко, так искренне, что мне очень хотелось ей поверить. Каждому слову. Что закончится битва, что изгоним прочь иноземцев и стану я прежним. Что уйдет из груди злая пустота, не будет больше то и дело разгораться лихой кураж и привычный уже шепоток не будет подталкивать к запретному. Стану вновь таким, каким был, каким себя уже плохо помнил, но знал, что было тогда тепло и хорошо. Как с Ладой… Да, вернулся бы к ведунке, что ждет у старой хижины. Жили бы с ней долго и счастливо…

Я так хотел верить в это. И не мог.

Потому что, наверное, я слишком хорошо знал Лихо, слишком многое впитывал я с каждым произнесенным словом дара. Да и я сам не был уже тем наивным юнцом, чтобы в одном и том же месте дважды попасться на одни и те же обещания.

Не в этом ли была вся прибаутка одноглазой?

И от этих лживых увещеваний мне хотелось кинуться на матушку, вцепиться голыми руками в ухмыляющуюся харю, рвать ее, царапать, бить.

Еле сдерживаясь, я тем не менее отстранился, спиной опершись о мокрый покосившийся забор. С силой провел рукой по лицу, гоня прочь злые мысли.

Ладонь была грубой и шершавой.

– Скажи мне правду… – одними губами прошептал я. – Хоть раз, не юля, скажи мне правду.

Лихо долго смотрела на меня, размышляя о чем-то своем. И вдруг легко поднялась на ноги, заложила руки за спину и перекатилась с пятки на носок, шлепая босиком по раскисшей земле.

– Правду, – словно пробуя слово на вкус, причмокнула она. – Правду. Что ж, можно и ее. Ты заслужил, лиходей. Я ставила на тебя многое, и ты сделал все или почти все, ладно. И еще сделаешь. Все же ты мой любимчик, маленький пустой ведун. А правда – она такая, что выбора у тебя нет. Да и ни у кого нет. Коль не выстоите вы или вздумаете не сотворить предначертанное, то не будет больше ни Руси Сказочной, ни людей добрых, ни нечисти. Больше скажу: Были и Небыли не будет, да и сама память о том, что когда-то были, будет стерта, подменена новыми правдами. Правда – она ж такая, ее каждый какую хочет, такую и рисует, ведун. Тебе про то твой верный друже может мно-о-ого рассказать.

С этими словами она кивнула на посох, на навершии которого замер недвижный, словно мертвый, Горын. Но тот даже не блеснул огоньками глаз. Таился от хозяйки?

– Он знает, – усмехнулась чуть погодя Лихо, погрозив черепу длинным пальцем. – А что же касается тебя, тут, видишь ли, что… много в тебе уже меня, так много, что не вычерпать. Да и сам чуешь это, сам внутри понимаешь, что ждет впереди. Могла бы я сказать, что незавидная твоя судьба, но… Тут как посмотреть. Потому что, с одной стороны, коверкать ты будешь все вокруг, ломать, мешать долю с недолей, коль где долго задержишься, и не будет покоя нигде. А с другой стороны…

Я с обмиранием сердца слушал страшные слова одноглазой, и перед глазами все плыло. Чуть ли не проваливаясь в беспамятство, я просипел:

– А с другой стороны?

– А с другой, – весело хохотнула Лихо, – ты обретешь то, чего хотел с детства. Ведь дорога – вот удел ведуна. Вечная дорога!

И хозяйка разразилась долгим звонким смехом. Она задирала голову, мотая рогами, утирала выступившие слезы и била себя по голому колену. Ей было донельзя весело, этой страшной нечисти, способной ради забавы коверкать сотни чужих жизней.

Я медленно поднялся. Не сразу. Схватился сначала за забор позади, а там и нащупал посох. Шагнул вперед.

Хозяйка мигом перестала веселиться и внимательно посмотрела на меня.

– Да, зачем я привела тебя сюда, – очень серьезно проговорила она. – Сказать то, о чем ты и сам уже думал не раз. Вы все должны открыться моему Зову в судьбоносный час. Иначе не сладить со злом. Иначе никак. Ты видел, на что способны остальные дети Обряда, тщательно оберегаемые от меня глупцами-наставниками. Крохи от силы. Научишь их, ты сам все знаешь! Ты сумеешь подтолкнуть.

И одноглазая развернулась ко мне спиной, зашагав обратно в высокую траву.

– Ах да, – бросила она вдруг через плечо. – Развейся, отведи душеньку.

С этими словами она растворилась в серой дымке, и время, напуганное время сначала робко, а потом все бодрее побежало вперед. Капнули, срываясь, застывшие дождинки. Одна, другая.

Ливанули.

Я медленно обводил тяжелым взглядом начавших подбираться ко мне лихоманок. Осознавая страшные неотвратимые слова матушки, принимая свою долю, понимая, что не способен ни убежать, ни изменить заложенного, я сейчас жаждал лишь одного…

Расправы!

Тот, кем был когда-то я, хрипло и страшно расхохотался, даже сам не заметив, как поддался Зову, и, когда первая из старух бросилась на замершего лиходея, выплескивая из вонючей пасти моровую жижу, с его губ уже слетали первые слова наговора.

И звонко щелкали пальцы, раз за разом ставя точку в незавидной судьбе очередной лихоманки, вбивая, вколачивая ее бытие в пустоту…

А дождь все норовил сбежать от вида ужасного побоища.

И не мог.