Из песен нездешних, из проклятых книг,

Жестокие дети, поющий тростник —

Мы были всегда и будем всегда,

Как яркое пламя, земля и вода.

Коль попросит кто меня на старости лет припомнить самое дурное место, в котором мне доводилось побывать за все годы странствий (а кто знает, сколько их мне еще отмерено), то я без раздумий назову топи в северных землях, что раскинулись меж острогами Калкой и Бусой. Да и топями их назвать нельзя: не было тут духа трясинного, не было тягучих стоячих вод, да и ни кикиморы не шастало, ни болотника, – а все же не покидало ощущение, будто оказался я в самом сердце трясин. Какой день плутал я меж лесов, которые словно состояли из множества островков, разделенных озерцами большими и малыми, и не проходило и часа, чтобы не случилось перебираться мне через какой ручеек или хотя бы широкую лужу. И от такой чехарды путь то и дело норовил сбиться, потеряться, затянуть путника в неведомые чащи. Со злобы не один раз я взывал к лесовикам, просил перестать морочить, да все без толку. То ли местные лешачки не особо были привычные к людям, то ли не хотели лишний раз встречаться с ведуном. И от такого во мне все больше закипал гнев.

И все бы ничего, во всяких местах приходилось бывать, но угораздило меня оказаться в сих краях на излете лета. И влажный, разогретый за день стоячий воздух буквально весь кишел самой разной мошкарой да слепнями. Было их такое множество, что, казалось, лес гудел. И никакие, даже самые крепкие, наговоры от гнуса, что не раз раньше избавляли от назойливых гадов на вечерних привалах, здесь не помогали ни на грош. Потому, закутавшись как можно плотнее в накидку, чуть не по самые глаза, я брел и брел, изнывая от духоты.

Горын, которому докучливые твари были нипочем, не разделял моего раздражения, а потому с мрачной решимостью вел вперед, стараясь не упустить след. Потому что где-то тут, в этом бесконечном хороводе озер и лесов, были мои братья.

Одним пращурам было ведомо, что потащило их в такую дикую даль, и, если честно, во мне уже давно пылало острое желание отходить обоих при встрече дубьем.

У нас родные земли в опасности, а они, понимаешь, полезли поганки собирать в глушь! Вот окажется, что полезли за какой брехун-травой для настоев…

Однако ж делать было нечего. Коль решил я отыскать да собрать всех детей Обряда, так и быть тому. И нечего на долю пенять.

Провалившись в очередную выемку между кочками и чуть было не подвернув ногу, я негромко выругался и, решив перевести дух, остановился. Вокруг меня царило все то же однообразие: прямые, уходящие в небо стволы сосен, на добрых три сажени ввысь покрытые густым белесым лишайником, такие частые, что порой рябило в глазах; то тут, то там поблескивали на солнце прогалины, заполненные стоячей водой; коричнево-зеленое разнотравье жухлыми свалянными пучками плотно покрывало всю землю, куда хватало глаз; из-под него то и дело торчали павшие гнилые стволы, покрытые янтарем и охрой странного, невиданного мха. И не сказал бы я, что было это мрачно, – нет, была здесь своя красота севера, такая, которую не встретить более нигде у нас: ни у Большого камня, ни в жарких степях, ни в темных ельниках или березовых рощицах. Целые холмы мелких проскурняковых[8] цветов уносились волнами вглубь лесов среди топей. Завораживающе, особенно в желтоватых лучах солнца. Всем хорошо, если бы не надо было любоваться этим сквозь сито мошкары.

И этот гул. Будто стоячий, вечный.

– Сколько еще идти? – проворчал я, часто моргая, чтобы хоть как-то отогнать надоедливый гнус.

– Почем знаю? – ответил череп сухо. – Я ж урывками вижу, местами. Тут они были дня три назад, а куда дальше пошли – то неведомо. Я тебе не волшебный клубок, родное сердце!

Я лишь кивнул и не стал донимать своего спутника.

Что-то сломалось в нас обоих после злоключений с василиском, после гибели Молчана. Перестал сокрушаться да тревожиться обо мне Горын, больше не приставал с расспросами о пустоте в груди, о шепоте Лиха. Будто стало ему все равно.

Молчал он и тогда, когда настигли мы остатки ушкуйников.

Немного не дошли до своих побратимов ватажники, одного перевала дневного не хватило, когда к их вечернему постою из темноты шагнул я.

Их осталось не больше десяти вместе с Иваром и Шинорой. Да и не столь важно было мне, сколько негодяев смогло сбежать с постоя близ Угар-ущелья. Потому как, не смыкая очей, следуя по пятам за ними днем и ночью, дал я себе слово верное, что не уйдет никто. И впервые за все последнее время я был в ладу с собой. Пустота в груди довольно вторила шепоту матушки, подстегиваемая гневом и жаждой мести. Холодными и бесстрастными.

Расплатиться должны были все.

Не сказал ни слова мне Горын, когда я прямо от кромки леса игриво притопнул, будто пускаясь в пляс, хлопнул себя по бедру и с улыбкой страшной и дикой стал читать наговор. Молчал он, когда недоумение на лицах ватажников сменялось злобой, а после и ужасом, когда кричал что-то трусливый Шинора, тыча в меня пальцем. Я не слышал, что именно, да оно было и неважно. Небось требовал остановить чернокнижника. Не спорил со мной мой спутник, пока хмурый Ивар быстрой лаской стелился по земле, норовя ткнуть меня топориком в лицо. Не успел…

Щелкнули пальцы, с силой, с хрустом. До боли в суставах.

Взвился в ночное небо веселый наговор дара Лиха.

Не ушел никто.

И умирали ватажники долго и страшно. Уж я об этом позаботился. Но с особым наслаждением измывался я над вожаком-вымеском[9], оттягивал его последний вздох, загнав бедолагу до кровавой рвоты. Уж как ни пытался достать меня умелый воин, как ни силился вонзить железо в клятого ведуна, да все мимо. И хохотала вокруг него ночь, смеялась моим голосом. Не обделил я и колдуна-гадателя, не обидел вниманием… А уже в конце, когда я, натешившись, склонился над изломанным и исходящим кровью Шинорой, поймал себя на мысли, что мне доставляют спокойное удовольствие предсмертные муки это хитрого и гнусного человека. И неважно мне было в тот момент, какие тайны он знал, в какие игры играл. Важнее всего было в тот момент мое удовлетворение.

И довольно ворочалась внутри меня пустота, и одобрительно молчало Лихо.

Плевать мне было, чего хотели от меня сильные мира сего, что уготовано мне, чем все кончится. В тот миг я хотел лишь отомстить.

И я отомстил.

Ни слова укора не проронил Горын. И я догадывался почему.

Уж и не скажу, сколько мы еще проблуждали среди топей, потому как слилось все в однообразное бесцельное плутание. Утро уступало дню, день – вечеру, а там уж и ночь поспевала. И эти перемены были единственным, что хоть как-то давало понять, что я не застрял где-то в далеком безвременье без конца и края.

И плутать бы нам еще незнамо сколько, если бы в одно утро не приметил я нечто похожее на шалаш или землянку. Хотя язык не повернулся бы назвать так ту неопрятную груду из веток, палок и полусгнивших кусков бревен, которая замаячила вдали. Больше походила она на громадную плотину бобров-водунцов или берлогу какого дикого зверя, возвышаясь ощерившейся сучьями свальней посреди небольшого островка.

– Конечно же, по воде идти, – проворчал я. – Вроде неглубоко. Как думаешь, Горын, что там?

Говорил я на всякий случай негромко. Кто знает, кто себе в такой глуши жилище соорудил, пусть и времянку? Может, и братья-ведуны, а может, и какой каторжник беглый или душегуб затаившийся. Порой и не угадаешь, кого хуже в таких краях повстречать: нечисть неразумную, дикую или же злого человека.

– А я почем знаю! – огрызнулся череп. – Или лиходеи твои, или заброда какой. Одно скажу: вряд ли чернокнижник какой. Те хоть и в глуши, а все же достаток любят. А умруна ты и сам учуял бы за версту.

Я кивнул и, поняв, что чего-то путного от Горына больше не добиться, стал пробираться ближе к шалашу.

Все же озерцо вокруг заросшей жухлой травой кочки (островом это назвать было нельзя) оказалось глубже и топче, нежели я предполагал, а потому пришлось порядком извозиться и промокнуть по пояс, прежде чем я смог выбраться на сушу. При этом пару раз чуть не оскользнулся на гнилых сорняках и иле и лишь чудом не окунулся полностью в стоячую, пахнущую прелым воду.

Наконец я выбрался окончательно, поднялся на ноги и, шумно отдышавшись, спросил в темную немоту схрона:

– Эй, люди добрые! Есть кто?

Тишина была мне ответом.

Немного постояв недвижно, я еще пару раз окликнул невидимых хозяев и решил, что никого нет. Таиться я не собирался и понимал, что изнутри виден был отлично. Хоть разглядывай, хоть стрелу пусти.

Последняя шальная мысль мне не очень понравилась, и я невольно подобрался.

Еще чуть погодя я совсем собрался было идти дальше, подумав, что обитальцы хижины или ушли по своим делам, или же вообще покинули ее, когда вдруг из душной темноты раздался негромкий заспанный голос:

– Кого там носят чуры? Не места дикие, а торжище ладославское. Ходють тут всякие, ходють!

Внутри послышалось копошение, возня, а после провал шалаша стал выталкивать из себя нечто темное и громадное. Я невольно отступил на шаг и вновь едва не съехал в воду. Тем временем на белый свет являлось нечто. Поначалу я даже принял это за сказочного медведя или же берендея, настолько существо было громадным, лохматым и нечесаным, но очень быстро убедился, что это человек. Просто чересчур плечистый, высокий и могучий. По виду больше кулачный боец, нежели… Одного взгляда на лоб незнакомца хватило, чтобы понять, что поиски мои окончены. Ведунское очелье, правда, порядком потрепанное и измазанное грязью, окаймляло голову, безнадежно силясь прижать копну спутанных грязных волос. Здоровяк долго моргал слипшимися, заспанными глазами, потом тер их такой же перемазанной, как и он сам, ладонью, больше похожей на лопату, а после непонимающе разглядывал меня.

– О, – наконец пробасил он, явно придя к каким-то умозаключениям. – Ведун. И я ведун! Гы, глянь-ка, братец, кого к нам занесло.

Обращался он явно не ко мне, не удосужившись даже поприветствовать гостя. Но через миг уже было не до обид, потому как из шалаша стало выбираться второе чудище. Было оно ничуть не меньше первого, такое же лохматое, заспанное и взъерошенное. И с точно таким же очельем на грязной башке. И опять повторился обряд моргания, потирания глаз, недоуменного воззрения и кряхтения. Поняв, что так можно простоять невыносимо долго, переглядываясь с тугодумами, я решил брать дело в свои руки.

Тем более что промокшие одежды требовали сушки.

– Гой еси, братья! – с нажимом сказал я, стараясь казаться как можно дружелюбнее. Невесть чего ждать от таких дуболомов. Еще кинутся с кулаками на подозрительного заброду. Вон как косятся на череп, опять же. Эх, Неждан, каждый раз забываешь ты хоть попервой приберегать Горына за пазуху.

Здоровяки смотрели на меня и угрюмо молчали, не спеша отвечать на приветственную речь. Поначалу показались они мне близнецами, но нынче видел я, что схожи были они лишь статью. В остальном же, хоть и оба грузные, отличались порядком. Один был голубоглазый, круглолицый и, кажется, русоволосый, насколько можно было разобрать под налипшей грязью. Второй же был волосом черен, горбонос и скуласт, а темные глаза смотрели вепрем. Однако ж повадками были схожи, по всему видать, сызмальства вместе, вот и подражают друг дружке невольно. А еще приметил я, что не только изваляны были порядком братья, но и ранены. Несильно, однако ж не без этого. Вон нет-нет да тронет бок и тяжело, с опаской вдохнет чернявый, а голубоглазый незаметно старается не тревожить безвольно болтающуюся руку. Потрепало где-то крепышей.

Не дождавшись ответа, я чуть поклонился, как того требует обычай, и стал стягивать с себя поклажу. А после и промокшие штаны, и плащ, и неприятно липнущую к телу рубаху.

– Ты это чего удумал? – с неуверенностью пробасил чернявый. И в его голосе была изрядная доля угрозы.

– Обсохнуть, – спокойно ответил я, продолжая раскладывать вещи на траве. – И хорошо бы поторопиться костерок запалить да продымить округу. А то у вас тут мошкара лютая, и меня мокрого вмиг облепят да схарчат. Ну, дылда, подсоби, набери сушняка!

И чернявый, невольно подчинившись властному тону, собрался было двигать на поиски, но второй брат остановил его, ухватив за рукав здоровой рукой.

– Погоди, Урюпа, – буркнул он, и вот его голос точно не сулил мне ничего хорошего. – Давай-ка вызнаем, что это за кочет тут шляется? Явился невесть откуда, посреди бескрайних земель вышел прямиком к нашей хижинке да давай командовать. Ты кто таков будешь? Говори, а то!..

И он с хрустом сжал громадный пудовый кулачище, сунув мне его чуть не под нос. Этот брат был явно сообразительней. Примирительно подняв руки, дабы показать, что дурного не держу, я сказал:

– Хорошие ты вопросы задаешь. Правильные. Хоть я вас так же не знаю, как и вы меня, но все же, поскольку вы здесь хозяева, – я указал на неказистый шалаш, в который, честно говоря, не мог понять, как умещались эти двое, – то отвечу как гость. Звать меня Неждан, ведун я, как и вы, одно ремесло ведем. А еще я тоже дитя Обряда. Как и… вы!

Это я сказал не спеша, с нажимом. Чтобы дошло. Вдаваться в подробности того, что я на самом деле был лишним последышем, я опять посчитал ненужным. Иначе мы тут могли засесть в растолковывании не на один день, а голодная мошкара уже начинала меня изрядно доставать, и я то и дело хлопал себя по разным местам.

И, не дав опомниться братьям, добавил:

– Сушняка-то нанесите, а? Сожрут ведь меня, окаянные!

Здоровяки переглянулись, пожали могучими плечами и двинулись на поиски веток.

Кривые палочки, похожие на растопыренные куриные лапки, бодро потрескивали, облизываемые пламенем. Густой дым, валивший из-под щедро наваленных на костерок трав и сухих иголок, казалось, заволок всю округу, и даже солнечные лучи не в силах были пробиться сквозь этот плотный туман. Рассекали порой белесую пелену желтоватыми копьями да так и растекались в клубах. От мошкары не осталось и следа, а потому впервые за много дней я вздохнул с небольшим облегчением. Нечасто до того доводилось мне делать привалы, а уж чтобы каждый раз палить труху… Да и с собой дым не унесешь. Не бегать же по лесам с чадящей палкой, словно полоумный воскуриватель урожайных полей. Не ровен час, щелкнет где искорка, упадет в траву – уноси потом ноги от лесных пожарищ.

Я с удовольствием наслаждался обволакивающими меня клубами едкого дыма и морщился, когда тот попадал в нос и горло. Глаза немного слезились, но дух был мягкий, хвойный. Иногда я поправлял свои вещи, аккуратно развешанные на прутиках неподалеку от костерка, и нет-нет да и трогал края плаща: не подкоптился ли?

Напротив меня расселись братья. Замерли двумя понурыми глыбами. Оно и понятно, ведь рассказ об их приключениях не был из веселых. По крайней мере, для них. Я-то иногда не сдерживался, хмыкал, прятал улыбку в кулаке. И немудрено, потому как братья оказались не шибко смышлеными, но зато легкими на подъем. Про таких говорят, что сначала делают, а потом думают. Вот так и эти два дуболома наворотили суеты и теперь сидят посреди северных топей, зализывают раны.

Как я понял из их рассказа, как и Айса, сызмальства знали они о своем предназначении, о будущем подвиге, им уготованном. Тренировались рьяно, порой даже излишне рьяно. Я тут же припомнил, как обмолвился Баян при нашей встрече о двух молодых ведунах, что чуть капище не пожгли, и почему-то сразу уверился, что передо мной именно они. Да так и росли, друг за другом присматривая. А как срок настал на дорогу идти, в мир, так решили и там не расставаться. Вместе и сподручнее, и веселее. И пошли бродить, лад меж Былью и Небылью чинить.

Как поползли слухи, что недруг на землю русскую пришел, так они и значения не придали. Мало ли кто лютует. Для того князья есть с дружинами да витязями. Их дело – народ защищать. Но вскоре было им видение.

И вот тут я стал слушать внимательнее…

– Так говорю ж, – басил Урюпа, взволнованно размахивая лапами. – Сон был этот, как его, вещий! Ага! Явилась ко мне девка. Величавая, что твоя княжна. Щеки румяные, уста наливные, шея лебяжья…

Поймав мой взгляд, юноша засмущался, покраснел, но продолжил:

– А, да! Так вот, явилась и молвит голосом нежным: «Поднимайся, богатырь, пришло время! От беды да несчастья Русь спасать! Поднимайся!» Так я посреди ночи и вскочил. Глядь, а Насупа тоже не спит.

Голубоглазый часто закивал, подтверждая: мол, да, так все и было. И чернявый продолжил:

– Вот, значит, ему она тоже явилась! Во сне. Ага! Мы покумекали, что неспроста оно было, это видение. Значит, действительно пробил час!

Я задумался. Складно как выходило. Поначалу видения много лет назад погнали перепуганных Ведающих искать спасения от будущей туманной угрозы, а теперь вот так. Кто не сообразил, что делать надо, того девами во снах вещих подгоняют. Впрочем, мало ли как пращуры зовут сынов земли родной на подвиг. Может, и впрямь сами предки кличут.

Мельком я глянул на здоровяков. Урюпа и Насупа шумно сопели, потупившись. Уж не знаю, кто дал им эти прозвища, но меньше всего походили они на плаксу и обиженку. Хотя кто знает, может, до того, как стать двумя великанами, были рохлями, но все ж чудно.

Пошурудив веткой траву в костре, чтобы начадить побольше дыма, я закашлялся. Глотнул пыхнувшую из огня струю гари. Долго перхал, утирая брызнувшие слезы, и наконец выдавил:

– А вы чего?

– Так это! – подбоченился Урюпа и толкнул локтем брата в больную руку, отчего тот зашипел. – Мы поднялись и пошли! Точнее, как, ты не думай, что мы дурни какие, просто пошли куда глаза глядят…

– Стали мы вызнавать, – перебил чернявого Насупа, не забыв двинуть брата ногой в бедро. – Где беда, откуда идет. Откуда люд честной бежит, спасается. Вызнавали, выискивали, слухам да молве внимали. И выходило, что идет войско черное с северных земель, по левую руку от краев волотов. Так мы и решили выдвинуться навстречу недругу!

– Вдвоем? – опешил я, даже забыв утереть остатки слез. – Не позвали остальных братьев?

– Вдвоем! – с бахвальством кивнул Насупа. – Что ж мы, кое-как деланные, что ли? Мы ж науку постигали сызмальства. Как кручину причинять, как вершить недольство. Вот и выступили навстречу беде!

Невольно я подумал, а что случилось бы, если б эти два остолопа по дурости своей погибли. Выходит так, что от шальной превратности судьбы пошла бы прахом вся затея Ведающих о спасительной дюжине? Осилили бы в десяток лиходеев врага? А если нашлись еще такие же спесивые самодуры из последышей Лиха, кто сам, без помощников всех одолеть готов? Много, много в этой затее, казалось, топких мест, уж больно узкой выходила тропинка к успеху. Однако ж я отложил пока раздумья и продолжил слушать рассказ братьев.

– И что было дальше?

– А дальше… – Братья разом как-то поникли, забубнили невпопад. – Нашли мы их. Недругов этих. Аккурат за Буявой-острогом и нашли. Видать, как раз пожгли они местные деревни, ехали разными отрядами. Вот один из них мы и выследили…

Отряд иноземцев братья нагнали у опушки. Дорога, старая и разбитая, с развезенной еще по весне колеей, петляла вдоль леса, то ненадолго пропадая в чаще, то вновь выныривая к чахлому дикому полю. Цепочка захватчиков двигалась размеренно, никуда не торопясь, будто и не шли сейчас они по чужой земле, вольготно чувствовали себя. Даже дозорных вперед не высылали. Первыми ехали всадники, не менее дюжины тяжелых, закованных в диковинные доспехи. Они вели своих коней медленным шагом в два ряда. Следом нестройно топали пешие копейщики, позвякивая кольчугами. Около сорока воинов. А уже в конце отряда, запряженные крепкими тяжеловозами, тащилось несколько обозов, вокруг которых сновала юркая челядь, служки и самого разного рода помощники.

Ведуны, схоронившись на дальнем холме в высокой траве, могли прекрасно видеть иноземцев, но не на колонну ворогов глядели братья. Взоры их не отрывались от дальней кромки леса. Там, откуда шел отряд, поднимались в синее небо клубы дыма пожарищ. Один, два, пять? Все небо по краю заволакивало тяжелой чернотой.

– Буява? – спустя некоторое время хрипло выдавил Насупа, от злости крепко сжимая кулаки.

Его брат кивнул, помолчал немного и ответил:

– Не только. Во-о-он там ельники. Малые Копни горят, Большие Копни тоже. И, кажись, Хмаринки. Бывали мы там лета три назад, помнишь? Волкодлаков-колдунов изводили.

Насупа нахмурился и тоже кивнул:

– Негоже супостатам по земле русской так вольно ездить. Давай-ка, брат Урюпа, покажем им наше радушие!

И с холма, поднявшись во весь свой немалый рост, резво побежали два здоровяка, больше похожих на разъяренных медведей. Не умели братья долго строить планы да хитрости военные, а потому решили на силу вражью силой ответить.

И как не приметили их? Ведь через все поле с холма неслись братья, шумели, будто вепри дикие. Но то ли солнце вечернее било в глаза иноземцам, то ли шум да гам челяди не дозволили расслышать топота приближающейся напасти, то ли… Да и так ли важно было теперь?

Первым рухнул с лошади самый расторопный всадник, что приметил ведунов, когда те уже почти выскочили на дорогу. Выхватил из петлицы боевой шестопер, зарычал воинственно и хотел было дать кобылу в галоп, но, как назло, седельные ремни вдруг лопнули, звякнули замки, разлетаясь железной трухой, да и повалился доблестный рыцарь в пыльную землю. Неудачно рухнул, прямиком попав шлемом в кривую колею. Заворочался, словно гигантский жук, глухо вереща из-под забрала, пока дурная от страха лошадь нещадно топтала своего бывшего наездника.

Раздался первый крик, заскрипели, натягиваясь, арбалетные жилы, страшно усмехнулись братья Урюпа и Насупа, понимая, что вот он, тот самый миг, для которого их готовила сама судьба.

Утер со лба проступивший пот Урюпа – видать, нелегко далась ему выходка с седлом, ох нелегко. Усмехнулся через силу:

– Береги себя, братец! Главное – Зову дорогу не открой. Помни, что говорили наставники!

Кивнул Насупа, засучивая рукава рубахи.

Взметнулись вверх могучие ручищи-лапы.

Первый болт просвистел рядом с ухом чернявого с низким утробным гулом, потом еще…

– Мы уж их били как могли, – хмуро закончил Насупа. – Немало покорежили да поломали ворогов.

– Ты про черных скажи! – то ли шепнул, то ли пробасил Урюпа, вновь засадив брату локтем под ребра. – Про черных!

– Да знаю я! – зло отмахнулся голубоглазый. – Не пыли! Да это… были с ними несколько мужичков. В длинных лохмотьях черных все. Мы на них поначалу даже внимания-то и не обратили. Думали, что из челяди обычной, отирались где-то у обозов. А как битва пошла, так глядь, а эти хмарники подбежали чуть ли не поперед всадников, встали цепочкой редкой и давай чаровничать. Ну, мы-то не пальцем деланы, сразу смекнули, что то колдуны вражьи, чернокнижники небось. У-у-у, морды! Так мы на них и направили уменьице свое!

Насупа хохотнул и даже повеселел. Верно, и впрямь забавно вышло с черными. Прыснул от смеха и Урюпа, поддакивая:

– Видел бы ты, Неждан, их морды бритые, когда слова их чаклунские да руками размахивания оборачивались против них самих. Один в рукавах длиннющих запутался, второй так нескладно рукой махнул, что третьему глаз выбил, а четвертый… Хах, умора, хоть на площадях показывай народу на потеху, только вот…

Они вновь разом притихли.

– Не хватило нам сил. Чтобы и с воинами, и с чаклунами сладить, – с досадой махнул рукой чернявый. – Никак не хватило. Возня страшная началась. И мне в бок булавой прилетело, и братик болт самострельный в руку поймал. Уж мы в общем гаме да неразберихе кое-как да ушли. Хорошо, прикрыться успели: кому глаз отвели, кому морок-траву рассыпали – уж и ведунская наука помогла. Да и сразу от дара-то не отделаться, пока недоля свое возьмет. Вот и бежали чащами. Лес опять же укрыл, спасибо батюшке-хозяину.

Я слушал рассказ братьев, про себя отметив, что не так уж просты два дуболома. И силушки в них немало. Коль не отгораживались бы, как и Айса, да во всю руку использовали то, что с рожденья дадено… глядишь, и иначе сложилась бы судьба на лесной дороге под Буява-острогом. И вдруг увидел я будто в мороке, как падает с седла первый всадник, да только теперь хрустит под плотной бармицей что-то и топчет уже лошадь бездыханное тело. Как летят болты арбалетные не куда-то в чащу, мимо голов ведунских, а точно в неприкрытые спины передних воинов. Как спотыкается замешкавшийся служка и напарывается на выхваченный в панике ножик запутавшийся в длинных полах черной рясы странный чародей… и дальше, дальше.

Все могло быть совсем по-другому.

С силой помотав головой, я отогнал наваждение.

Между тем вокруг нашего костерка и небольшого схрона на островке уже вовсю властвовали сумерки. Дым, до того белесый и мягкий, теперь приобрел зловещие фиолетово-багровые оттенки, перетекая в отблесках почти спрятавшегося за лесом солнца. Из-за этого стоячий воздух, густой и недвижный, походил на жуткий кисель, странное, потустороннее марево.

Я подкинул в огонь еще сухих иголок и натянул на тело подсохшую рубаху, и перевязь оберегов глухо звякнула друг о дружку.

В липком дымном кумаре я уже не особо различал братьев. Оба они теперь выглядели смазанными силуэтами, темными махинами по ту сторону костра. Будто мрачные духи меж жизнью и смертью.

Странные мысли лезут в голову, ведун. То ли изрядно наглотался ты угара, то ли сказывается измождение последних дней и недель.

Взяв себя в руки, я потянулся к посоху, на котором пребывал до того молчавший Горын. Покосился на своего спутника, все это время прикидывавшегося простой черепушкой.

– Что думаешь? – как бы между делом поинтересовался я. Черные провалы глазниц на костяной маске мигом заискрились призрачным огнем, будто только и ждали вопроса. Череп скрежетнул челюстью, разминая затекшую пасть, и ворчливо проскрипел:

– Занятная побасенка. Дураки, конечно, но хоть что-то.

Братья спокойно смотрели на Горына, полыхающего очами, – все же ведунское ремесло приучало ко многим странностям. Лишь Урюпа тихо шепнул Насупе:

– Я говорил, что башка волшебная! С тебя срубчик серебра.

Голубоглазый лишь закатил глаза и пробормотал что-то неразборчивое. И явно неблагозвучное. Горын же, по всему видать, раздосадованный таким безразличием к себе, недовольно спросил:

– Ладно, дубинушки, ушли вы, положим, от Буявы, а тут-то что делаете? Оттуда до этих мест путь неблизкий да опасный. Отчего не подались в ближайший град или деревню? Там бы и раны подлечили по уму у какой знахарки, и местным воеводам каких мыслишек на подумать бы подкинули. Почему в дебри непролазные ломанулись, а?

Ведуны долго молчали и лишь кивали друг другу: говори, мол. Но после моего укоризненного взгляда Насупа все же пробасил:

– Чудь искали.

– Кого?!

От нашего с Горыном вскрика, кажется, даже немой лес вокруг встрепенулся и сумрачные духи в испуге забились под кочки.

– Чудь! – повторил вслед за братом Урюпа. – Мы, пока продирались по лесам, все кумекали, как быть, что делать. Как сказал твой череп, Неждан, думали и к людям податься, да только какой толк? Коль наша помощь понадобилась, то знамо, что не будет большой пользы от рода человечьего. А потому прикинули мы, что стоит податься к древнему народу. Помнится, говаривали наставники, что с тех пор, как ушли белоглазые под землю подальше от света солнечного, унесли они с собой чудо-камень. Сильное оружие из старых сказаний. Вот и решили мы пойти на поклон к чуди, испросить у них помощи в борьбе с иноземцами аль, на худой конец, затребовать тот булыжник, дабы врагов обороть.

Я еле сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Да уж, с прозорливостью братьев я явно поспешил. Слушали, видать, былички молодые ведуны, да только по верхам и запомнили.

Немало было в землях наших древних народов, что жили до прихода людей. Разные они были, каждый со своим укладом, со своей правдой. В мире между собой были, не пересекались их дорожки. Да только после объединило их всех одно: каждый был изгнан со своих мест, каждый огнем и мечом выдворен восвояси. Кто куда разбрелись по дальним краям. Дивьи люди ушли за Большой камень постигать горные таинства; псоглавцы в Ржавые Степи подались – в набеге да разбое жить; волоты аж за самый Хладный океян направились, где камни вечные; полканы за южными морями свой оплот выстроили, силе поклоняются. Разве что берендеи, колдуны-оборотни, так и остались в своих лесах, да только начаровали себе отдельный мир, куда вход был чужому закрыт-заказан. Да еще чудь белоглазая… Страшную охоту когда-то люди устроили на сей народец, такую, что загнали их глубоко под землю. И там, в недрах мрачных, теперь обитали они много веков. Крепкую обиду затаила чудь на род человечий, и каждый знал, что ждут-выжидают мелкие подземники, чтобы вернуть себе свое! Так что коль сунуться решили братья к ним, то хорошо, что ноги унесли. Так-то чудики неопасны, да и бойцы невеликие, но и помощи от них ждать не следует. А вот задурить голову могут изрядно. Правда, все то лишь побасенки да сказания, потому как редко кто дерзнул похвалиться, что воочию видел кого из белоглазых коротышек. А кто говорил, тот, скорее всего, врал. Знал я, что осели они где-то в северных краях, но и подумать не мог, что кому-то взбредет в голову обратиться за подмогой к чуди. Больше них людей не жаловали лишь полканы да псоглавцы. Те так вообще живыми бы не выпустили.

А вот про заветный чудо-камень я и не слыхивал вовсе. Хотя много ли чего ты еще не знаешь, глупый ведун.

– Что мыслишь, Горын? – негромко спросил я, повернувшись к посоху.

Череп пожевал несуществующими губами, противно лязгнув зубами.

– Что скажу, Неждан? Скажу, что у нас с тобой что ни день, то повод диву даваться. Не раз и не два говорил я тебе, что меняется что-то под серым небом Руси Сказочной, да только не думал, что так резво понесут кобылы судьбы. – Мой спутник вскинул два огонька чуть ли не ко лбу, видать закатив глаза, и забубнил: – Коль верно я уразумел, о чем говорят сии отроки, то в руках у чуди находится не что иное, как Алатырь-камень. Чудо дивное из времен древних. Из тех, когда духи великие…

– Не юродствуй! – раздраженно оборвал его я. – Толком говори.

Горын недовольно посмотрел на меня, но препираться не стал.

– Лишь бы заткнуть, – буркнул он и продолжил: – Если без гуслярства да красного слова, то Алатырь-камень есть мощное орудие, сила которого неведома даже мне.

Я почувствовал, что череп или юлит, или сам не разумеет всей сути, а потому обратился к братьям:

– Вы откуда про чудо такое прознали?

– Как «откуда»? – хором ответили ведуны. – Во всех корчмах поют былины про племя подземное, что стережет заветный камень. Коль найдет его богатырь да отнимет у лютых белоглазых тварей, то дадена ему будет сила великая, чтобы сокрушить любое зло…

И тут я все же не удержался и с силой треснул себя по лбу. Ну конечно! На что ты надеялся, ведун? Невеликого ума братушки-то. Любую скоморошинку за чистую правду примут. Тьфу ты! И этот еще костяной дурень завел читать старинные сказания.

– Так, ладно! – Я заговорил медленно, словно с детьми. – Что было после того, как вы добрались до этих мест? Только не говорите, что шалаш соорудили.

По лицам Урюпы и Насупы я понял, что именно с этого они и хотели начать.

Помявшись, чернявый забасил:

– Нашли мы чудь. Ну, как нашли… Долго колобродили среди этих топей, будь они неладны. Всю науку припомнили. И взывали, и запоры заветные чудские ломали, и манки-привереды на тропинках тайных ставили. В конце концов, видать, сильно мы им надоели. На одном из поворотов тропки болотной, что петляют тут и там, встретился нам мужичонка. Будто из ниоткуда взялся. Знамо, не ягодник заплутавший и не за хворостиной пришел, потому как до ближайшей, самой захудалой деревеньки отсюда верст двадцать, не меньше. Так и виду он странного. Коротышка. Тебе, Неждан, по грудь едва будет, а нам с Насупой так вообще в пуп дышит. Из одежи лишь штаны из рванины сотканные, а так бос и телом гол. И ведь кого другого мошкара б уже схарчила, а ему хоть бы что. Даже не обмахивался. На голове еще, помнится, шапка дивная то ли из кореньев старых, то ли из веток. И навешано на нем побрякушек да безделушек разных видимо-невидимо. Смекнули мы, кто перед нами. – Я чуть было не брякнул, мол, «так прямо и смекнули», но вовремя прикусил язык, а Урюпа продолжал, старательно подбирая слова. Такие долгие и связные речи явно были у него не в чести. – Поклонились мы древнему, стали просить-умолять…

В то, что братья-дуболомы могли хоть кого-то просить, а тем более умолять, мне верилось с трудом. Небось с угроз и начали. Но то ладно. Чернявый немного отдышался, набрал побольше воздуха и выпалил:

– Уж и так просили и этак: дай ты, чудь, камень заветный, что таится у вашего народа. Нужен он, чтобы зло иноземное забороть. – С досады Урюпа хватанул себя кулаком по колену, да так, что земля под его ногами загудела. И сокрушенно, с детской обидой в голосе закончил: – Не дал!

Насупа с неуклюжей лаской потрепал брата здоровой рукой по плечу и глянул на меня:

– Сказал этот белоглазый, что не для нас то чудо росло, в недрах вызревало. Что не любит их народ людей. Зла чинить не будут, но и добра не сотворят. Потому как помнят они всё: и как с земель родных вытравили, как под землю загнали. В общем, послал он нас, Неждан, в такие дали, откуда ни пешему, ни конному не вернуться.

– Вот и сидим уже который день на болотах, раны зализываем да и не знаем, что поделать, – кивнул Урюпа, и оба брата замолкли, вновь обратившись в недвижные сумрачные изваяния.

Я сызнова покосился на Горына.

– Выходит, камень не враки? – с легким недоумением спросил я. – Раз сам белоглазый про него баял. Аль дурил голову?

– А я тебе чего говорил? Существует он! – с наставительным укором заскрипел череп. – Никогда ты мне не веришь, родное сердце!

Я задумчиво ворошил веткой в остатках умирающего костра. Дым уже порядком рассеялся, да он уже был и не нужен, поскольку в глубокую ночь мошкара донимала гораздо меньше. Черный мир вокруг нашего островка ждал в безмолвии.

– Что ж, – наконец негромко начал я, – коль камень есть и так с ним носятся белоглазые, то польза от него большая, а значит, попытаю и я счастья. Пойду потолкую с чудью.

Братья удивленно воззрились на меня.

– Да как же? Как сладить-то?

– Уж что-нибудь соображу, – подмигнул я детинам. – Скажите только, на какой тропке повстречали того коротышку, да научите, что перед тем делали, какие обряды вершили.

Урюпа и Насупа затараторили, перебивая друг друга и стараясь поведать все без утайки. То ли прониклись они ко мне так, то ли чуяли во мне нечто такое, заставляющее присмиреть даже этих гигантов.

Выслушав их, я поднялся, накинул на плечи плащ, перекинул через плечо котомку, взял в руки посох и сказал строго:

– Меня ждите. Наказ вам будет потом. Потому как всех детей Обряда надо собрать. Врага вы сами видели. Только вместе наша сила. Уразумели?

Братья часто закивали, глядя на меня снизу вверх.

Я слегка улыбнулся этим большим детям и шагнул во тьму.

* * *

Обряд давался нелегко.

Не знаю, напутали ли что братья-ведуны, но действия и слова наговоров хоть отдаленно и напоминали обычные «манки-притяжки» да «поискунчики», однако ж были сильно исковерканы. Нарочно или же по недоразумению – то неведомо. И, по всему видать, именно эти искривления и были действенны. Или же, как сказали Урюпа и Насупа, они просто вконец доконали своими брожениями да глупостями подземный народец и сейчас я занимался бесполезным делом. В последнее верилось больше всего, потому как не было ни в каких знакомых мне заметках Ведающих ничего про призывы к чуди белоглазой. Да и не отнес бы я пралюдские народы к небыльникам навроде домового или злыдней: другими они были. Ну никак не поворачивался язык сравнить псоглавца с пущевиком или волота с блудом. Разные они, хоть и вписаны в Небыль.

Серое утро едва занималось за лесом, робкими лучами света пробиваясь сквозь промозглый ночной туман. Легкая дымка плыла меж стволов, плескалась в безветрии, оседала росой на путаное разнотравье. Я поежился от озноба – все же в раннюю пору было в этих краях зябко – и поплотнее закутался в плащ. Руки мои слегка подрагивали то ли с недосыпа, то ли с усталости, а потому хитрый шалашик из веток, с заговором переплетенный тряпичками, в очередной раз развалился, превратившись в бесформенную и совершенно не волшебную горку. Выругавшись, я тряхнул головой и вновь принялся за дело.

– Этак у тебя совсем ничего не сладится, человече, – раздалось у меня над головой.

Разом бросив свои потуги, я воззрился на говорившего.

На большом вале земли, что торчал основанием бурелома давно рухнувшей старой сосны, сидел мужичок. Как он забрался туда, было совершенно неясно, однако ж по всему его виду можно было сказать, что чувствует себя на такой верхотуре он вполне вольготно и совершенно не боится скатиться вниз и расшибиться. А тревожиться ему стоило, ибо росточку он был невеликого.

Выпрямившись и встав точно посреди тропки, на которой я и совершал завещанные братьями дурацкие обряды (но ведь сработало же, кольнула злая мысль), стал внимательно разглядывать мужичка. В том, что передо мной чудь, я не усомнился ни на миг. И даже не потому, что леса северные не базарный помост в торговый день, чтобы шляться кому попало, и не оттого, что дуболомы-ведуны весьма точно расписали мне вид белоглазого, нет. Просто каким-то внутренним пониманием, тайным и древним, я чувствовал в говорившем что-то нелюдское, иное. Хотя вроде смотришь – и лицо обычное, морщинами резанное, лапки утиные от уголков глаз к ушам разбегаются, нос крупный, картошкой, хитрые глазки. Бородища опять же всклокоченная, в которую вплетены то тут, то там ленточки цветные да золотые побрякушки. Не борода, а украшение праздничное. Знатный щеголь. А что по одежде странный, какой-то корой обвязанный местами да барахла навешано пестрого? Так любого скомороха глянуть, и того хлеще будет. Разве что кожей бледен, будто мукой присыпан? Так чай тут не южные степи, чтобы палиться до черноты, не избалован северный люд солнышком. А все ж нет-нет да и мелькнет в дымчатых, почти белых зрачках что-то такое… Не объяснить словами.

– Что не злата пришел клянчить, вижу, – хихикнул мужичок, задорно болтая босыми ногами в воздухе, продолжая только чудом не катиться вниз, в провал от поднятой корнями земли. – И спрашивать, зачем пожаловал, не буду, потому как не так давно знакомство уже водил с такими же.

Он ткнул бледным пухлым пальчиком себе в лоб, видимо имея в виду очелье, и вновь хихикнул. Как мне показалось, притворно.

Я немного помолчал, не совсем зная, с чего начать, но все же собрался с духом и заговорил:

– Гой еси…

– Губой тряси, – нагло оборвал меня мигом посерьезневший мужичок, с которого тут же слетело напускное благодушие. – Коль за камнем пришел, то сразу говорю, что не получишь его. То и бугаям этим сказал, и тебе повторю! Так что забирай-ка… этих… и бегом отсюда. Ишь расположились как у себя дома. Проваливай, говорю, а не то!..

Он погрозил мне кулаком и, по всему видать, хотел было выдать бранную длинную речь, но наткнулся на мой взгляд, осекся.

А я глядел на древнего странного мужичка и улыбался. Некогда мне было нынче препираться со взбалмошным небыльником, уговаривать, посулы сулить. Да и желания не было. Старый хрыч не хочет потолковать добром? Что ж, всякое бывает.

Стал блекнуть мир, осыпаться струпьями красок.

Чудь дернулся, судорожно вцепился руками в бурелом, на котором сидел. Оно и немудрено, потому как дрогнули корни палой сосны, пробежала мелкая дрожь по сухим комьям.

– Ты это чего удумал, а? Удумал чего? – в злом испуге заверещал белоглазый.

Мужичок хотел было что-то еще закричать, но я лишь слегка щелкнул пальцами, и в тот же миг крупный ком земли под его седалищем просел и съехал вниз, в провал корневища, когда-то поднятого упавшим деревом. Просел, увлекая за собой истошно вопящего небыльника. И почти сразу загудел ствол палой сосны, треснула гнилая сердцевина, высвобождая корни от древесной тяжести. И с силой схлопнулся обратно бурелом, будто капкан громадный, погребая под собой пропавшего в яме мужичка.

Ухнул эхом грохот, разбежался вдаль по лесу.

Затих.

Вновь немота раннего утра.

– Ты совсем дурень, что ли, человече? – завопил небыльник. Теперь он сидел уже на самом верху обломанной сосны, громадным пнем торчащей к небу. Был он изрядно перемазан, помят и напуган. Хоть и старался не подавать виду.

– Вот ты древний, мудрый, небось не один век живешь, – издевательско-наставительным тоном заговорил я. Дар нелегко отпускал меня, норовил увлечь в кураж лихого веселья. – А не знаешь, что ни на, ни под буреломом располагаться не след. Никогда не ведаешь, когда сгниет дерево да и прихлопнет незадачливого путника, погребя под землей и корнями, станет домовиной. Говорить начнем сначала, по-хорошему?

Мужичок шумно засопел и, чтобы скрыть страх, принялся деловито отряхивать от пыли широченные, самого невнятного вида штаны.

– Камень не отдадим, – буркнул он, стараясь не глядеть на меня. – Хоть что делай. А будешь буянить, уйду под землю – и ищи-свищи. Никакая одноглазая тебе не подсобит нас отыскать! Мы, чтобы от вашего рода, человече, схорониться, века потратили. Нипочем не сыскать, коль понадобится. Хоть всю землю перелопать, так и знай!

– Чего ты с ним балаболишь, родное сердце? – вдруг подал голос череп. Говорил он скучно и безразлично, отчего даже мне стало не по себе. – Давай спеленаем его недолей да и будем требовать Алатырь заветный.

Чудь затрясся мелкой дрожью и завизжал:

– Не отдадим! Хоть запытай меня, хоть изведи, а все не получишь. В том наша последняя сила, наша последняя надежда и… жизнь!

Белоглазый разом поник, как-то еще уменьшился, и вдруг мне стало его жалко.

Уходил из головы шальной дурман.

Что ж, ведун, совсем сердце потерял, чтобы муками несчастному небыльнику грозить? Выходит, правы белоглазые: со свету изжили, под землю во тьму сырую загнали, так и этого мало, последнее отнять пришли. Не тому тебя, Неждан, учили, не про то в мир отправляли. А коль благой целью прикрыться, то тогда для любого зла оправдание найдется. Так, выходит?

Я плотно сжал губы и покачал головой.

– Нет, – чуть погодя просипел я треснувшим голосом. – Не стану я камень заветный требовать. И племя твое терзать не буду, потому как не все люди зло творят, хоть вы зло только и помните от нас. Да спрятались вы подобно ракам-норникам и головы не показываете да новому не открываетесь. А за много веков и немало изменилось. Коль вернулись бы вы да на лад с человеком пошли, то, глядишь, и смогли бы в мире жить.

– Много с кем в мире живете, человече? – ехидно спросил белоглазый, слегка осмелев. – Меж собой-то не можете ужиться, а туда же.

Я покачал головой.

– Твоя правда. Часто случаются распри, но есть много и мира меж Былью и Небылью. Да только пришла беда в земли родные. И вот с чем я тогда к тебе обращусь. – Я шагнул вперед, отчего мужичок невольно поджал ноги под себя и повыше забрался на верхушку пня. – Коль камень ваш жизненно для вас необходим, то, может, вы для Руси службу сослужите? Выходите из нор да пещер, подсобите одолеть иноземцев. Все же не нечистики вы, а народ древний, могучие в вас силы! А добра мы не забудем, в том тебе мое слово. Жизнь положу, чтобы по справедливости было.

Белоглазый невесело усмехнулся, поправил съехавшую на ухо странную шапку-корягу и ответил:

– Красиво поешь, человече! Впору согласиться да вместе гнать супостатов до самых берегов безбрежных морей. Только одного ты в толк не возьмешь… – Он хищно оскалился, и теперь я понял, что же так выдавало в нем нелюдское, тенью прятавшееся за личиной. Страшный, искореженный образ твари, веками обитавшей там, в недрах самой земли, среди червей и тьмы. Твари, бесконечно долго лелеявшей ненависть, передававшей ее из поколения в поколение, от отца к сыну. Твари, неспособной на прощение и никогда не смирившейся с обидой. – Не уразумеешь то, что нам лишь на руку будет, что вас изведут. Мы вечность во мраке коротаем. И что наверху творится, не наше давно дело. Но мы знаем, что когда-нибудь мы вернемся, выйдем на свет белый! Нескоро это будет, ох нескоро, но мы терпеливые, привыкшие. Вы пришли, нас прогнали. Теперь другие люди вас прогонят да изведут. А их – уж другие. Это в вашей натуре, в самой сути вашей. И когда-нибудь люди кончатся, некому будет приходить. И вот тогда-то и наступит наш час! А помощи у нас не проси, человече. Давно эта земля не наша и тревоги не наши. Пока что…

Последние слова небыльник почти прокричал, а после подскочил на пне шустрым поскакунчиком и исчез в один миг.

Я стоял на тропинке, озадаченный и слегка растерянный.

– Душевно прошло, – брякнул череп.

И я не нашелся, что ответить.

Братьев я нашел там же, на чахлом островке, больше похожем на кочку.

По всему видать, ведуны тоже не сомкнули глаз в ожидании и теперь налетели на меня с расспросами. Я отделался скупыми ответами, не желая особо вдаваться в подробности свары с чудью. Был я в дурном расположении духа, потому как шальная моя затея обзавестись верными соратниками провалилась полностью. Но, с другой стороны, я нашел тех, кого искал, живыми и относительно здоровыми. А потому, как и прежде, надежда на спасение была в нас, лиходеях. Так я и сказал Горыну, пока мы пробирались обратно к становищу братьев:

– На себя лишь надеяться надо, так думаю!

– И на долю, – загадочно ответил череп, и я не стал уточнять, что он имеет в виду.

После того как братьям все было растолковано, усталость все же взяла свое, и, как только мы потрапезничали скудными нашими припасами, я буквально рухнул спать и очнулся лишь на следующее утро.

Просиживать без дела долго не стали. Да и чего лишний раз мошкару да гнуса кормить? А то, как однажды в пути позубоскалил Горын, насосутся кровушки лихой да начнут судьбу комариную коверкать. Шутка показалась мне совсем не веселой тогда. Не была она такой и сейчас.

Немного времени ушло у меня на то, чтобы втолковать двум дуболомам про дело наше общее, про остальных последышей Обряда да про то, что будет теперь. Оба они внимали мне, не перечили, и чувствовал я себя непривычно, словно старший брат, втолковывающий молодым, как жизнь жить. А ведь были мы погодки.

Рассказав Урюпе и Насупе про то, что надобно нам всем собираться, дабы врагу отпор дать, наказал я братьям идти, как сил наберутся, к месту встречи назначенной, к Глуму. И чтобы не позднее начала осени там были.

– Сам же пойду я тех искать, кого еще не нашел, – добавил я на прощание, уже готовясь в поход. – Коль сыщете других в условленном месте, то как с родными ведите себя. Хотя… так оно и есть. И тем мы сильны, что родичей чтим и на помощь приходим. Уяснили?

Ведуны закивали и без лишних споров поручились явиться. Кажется, что они весьма преисполнились важности грядущей битвы и готовы были на все.

И вот, собрав поклажу и распрощавшись с братьями, я двинулся дальше, прочь с островка, больше похожего на кочку, прочь от проклятой мошкары, прочь с северных топей.

Путь мой лежал к восходу солнца.

А до осени оставалось всего ничего.