Думы кружат вереницей

Каждый раз, день ото дня.

Хитрой рыжею лисицей

Ждет бессонница меня.

Всюду царствует безмолвье.

Время тянется едва,

Если только к изголовью

Мне не ляжет сон-трава.

Гарью уже не пахло.

Да и жар от пожарищ давно сошел на нет. Отпылали, остыли избы, подернулись сединой угли, перестали гудеть в горниле пламени остатки чужого быта, чужих жизней.

Чужого прошлого.

Прохладная северная ночь быстро впитала в себя тепло сгоревшей деревни, а ветер разметал смрад обугленных бревен. Лишь приторный, еле ощутимый запах паленой плоти нет-нет да и бил в нос, норовил забраться в першащее горло, вызывая легкую тошноту.

Сколько прошло с тех пор, как на смену простому сельскому укладу здесь пришли боль, смерть и опустение? Неделя? Две? Кто скажет. Потому как мало что меняется в том месте, которое покинула жизнь. И порой кажется, что застывает оно в своей последней печали навечно, постепенно уходя в безвременье Пограничья.

– О-хо-хо, ягам тут работушки было достаточно-предостаточно! – с притворной тревогой пробормотал Алчба. – А вот небыльчиков не народилось, даже упырьца завалящего не поднялось. Как так? Ой, ай!

Деревяшка смешно притопнула ножкой по земле, взметнув клубы тяжелой черной копоти, долго пыталась отряхнуть с коры сажу – измазалась еще больше, бросила это дело, выпрямилась и стала оглядываться. Окажись кто неподалеку, трижды бы поплевал через левое плечо и скрутил в кармане шиш от нечистой, потому как еще миг назад посреди деревни никого не было и в помине. Но здесь уже давно некому было стать случайным соглядатаем. Разве что какая дурная животина сунется к окраинам селения. Да и то вряд ли.

Алчба еще немного покривлялся по обыкновению, но, уразумев, что не перед кем тут юродствовать, быстро сбросил личину. Теперь полено было сосредоточенно и задумчиво, а привычный, ставший почти родным прибауточный говорок-бормоталка куда-то делся.

– Да, не уродилось! – продолжил он свои размышления вслух, не спеша двигаясь вкруг капища предков.

Точнее, того, что от него осталось, поскольку нынче вместо громадных деревянных столбов с высеченными на них хмурыми лицами пращуров в вечернее небо торчали лишь обугленные черные огрызки, жалкие и хрупкие. Да и та сожженная груда под ними мало уже чем напоминала навал тел, бывших когда-то жителями деревни. Так, темное месиво из копоти, горелого тряпья, костей и закопченной земли. Толком и не разобрать.

Алчба прошелся еще немного и вдруг, приметив что-то, показавшееся ему занимательным, проскакал вперед. Вприпрыжку приблизился, поглядел на свою находку, вращая единственным глазом, а после плюхнулся, довольный, на землю.

Хихикнул.

Прямо перед деревяшкой лежал мертвец. Уже порядком порченный и временем, и вороньем. Валялся он тут, по всему видать, тоже прилично, хотя и был поодаль. Не сгрудили неведомые злодеи его в общую кучу, не пожгли, как остальных. Так и бросили тут, в пыли. Своего прирезали?

Весьма заинтересованный своей находкой и нашедший себе собеседника, Алчба лихо, по-дружески хлопнул лапкой-веточкой по плечу мертвеца и заговорил:

– Вот с тобой хоть побалакаю, иноземец. Ты теперь тихий, хороший. Не то что ваш старик плешивый. Тот ух на бедного меня с криком налетел, волшбу свою бросать начал. Нет, ты представь, а? – Деревяшка на миг замолк, вопросительно глядя в черное осунувшееся лицо покойника. Впрочем, тот никак не откликнулся и даже не дернулся. С минуту небыльник помолчал, словно всерьез ожидая получить ответ, но после продолжил как ни в чем не бывало: – Я, знамо, тоже не крынка меду, тоже ложе его любимое порядком попортил. Но, скажу я тебе, паря, дед у вас с ба-а-альшими странностями. Даже по моим меркам. А я, между нами, однажды забавы ради одному мужику так голову задурил, что поверил тот, будто он летал аки змий по небосводу в челне самодвижимом и попал в земли далекие, где мир наизнанку вывернутый настолько, что край между небом и землей не вниз, а вверх загибается, а там железные телеги… Ох, заболтал я тебя не тем. Так вот, старик ваш, Судья который, очень неприятный, как по мне. Да и вы все, давай откровенно, раз ты мне уже как брат стал, не шибко милые. Пришли к нам… людишек опять же жжете.

Алчба замолк и поглядел на черные останки идолов. В неверном рыжеватом вечернем свете казались они еще более пустыми и покинутыми. Но почти сразу деревяшка опомнился и повернулся к мертвецу.

– Ладно людей, но вы почто, злодеи маракушные, Небыль изводить надумали?

С этими словами бревно зло, но несильно пнуло ножкой покойника, однако ж этого хватило, чтобы истлевшее тело дернулось, а голова завалилась вбок, уставившись на Алчбу двумя провалами глазниц. Породистый нос, еще больше выделявшийся меж ввалившихся щек, словно обличающе уткнулся в деревяшку. И только теперь небыльник приметил на темно-серой коже шеи след от удавки. Прямо немного выше вычурного заморского ворота когда-то яркого камзола, какие любят носить в дальних землях барды и придворные менестрели.

– Эко тебя, мил человек, приголубили, – хихикнул Алчба и шустро пробарабанил сухими пальчиками по земле. – Свои же и приголубили, да! А вот скажи мне, друже, почему ты нежитью не встал? Огню тебя не предали, по порядку не упокоили, прибили насильно, опять-таки… Тебе ыркой бы уже быть, по полям гасать, дурачье зазевавшееся ловить, а ты… тут!

И Алчба вновь надолго уставился на груду сгоревших мертвецов.

– Сильная волшба у вашего старика в руках, – наконец пробормотал он. – Раз не дали ни одной нежити, ни одной небыли обернуться. Всё заговорили, запечатали!

Но все же деревяшка не мог долго быть серьезным даже наедине с собой, а потому, вновь прикинувшись блаженным, он хихикнул, заговорщически подмигнул покойнику и скрипнул весело:

– Ладно, старая ты оглобля, не могу я на вас долго злиться. А потому расскажу я тебе то, что разузнал за последнее времечко, по землям Руси прыгая. Где подглядел, где подслушал, а где и выпытал что. Я тебе говорить буду, а ты внимай. Авось вдвоем что и скумекаем. Потому как никак не возьму я многого в толк. И больше всего тревожат меня не ваши скаредники-волшбари, не ваш Вечный и даже не диковинное ваше чаровство, способное Небыль навеки изничтожать.

Алчба быстро огляделся, словно опасаясь, не подслушивает ли кто, и, понизив голосок до скрипучего шепотка, пробормотал быстро-быстро:

– Знать бы, что задумала эта одноглазая дылда! Чую, ох чую, что замыслила она нечто. И вроде наверху подсказка, как нитка на воде, а все одно не уцепить.

И уже чуть громче добавил:

– Одна голова хорошо, а две лучше, да, друже? Вот что я вызнал…

Покойник, стареющий бард, так и не написавший свою лучшую балладу, глядел выклеванными глазами на говорившего Алчбу и молчал.

Полнится слухами земля русская.

И ни для кого уже не секрет, что вторглись с нескольких рубежей полчища вражеские. Поначалу воспринималось сие князьями как невеликая угроза, укорот которой найдется от ближайшего острога. Оно и понятно: мало ли сил недобрых, соседей алчных да злобных норовят отхватить добычи богатой? Ведь и сами правители земель не без греха, нет-нет да и снарядят быстрые ладьи, пустятся по рекам в заморские набеги. А коль на такое удали недостанет, так в южные аль восточные края можно податься. Всегда есть что у ближнего урвать. Так и здесь не усмотрели попервой никакой напасти лютой. А когда смекнули, что к чему, так уже и пора было тревоги бить. Стали князья свои дружины снаряжать да ополчения готовить. Да только каждый сам норовил победу урвать да славой покрыть себя…

Паре таких удальцов это стоило и венца княжьего, и жизни. Не по зверю стрелу снарядили, буйны головы.

А враг меж тем клиньями острыми с нескольких путей шел, приближался к большим городам уже, один за одним сжирая, словно змий ненасытный, деревни да остроги. Нет-нет, а глядишь, и встанут под стены стольных градов. По всему выходило, что такой и замысел. Коль соберутся ручейки ворогов в единую реку, то не остановить их.

Кое-кто из мудрых, правда, говорил: мол, оставить надо на волю природе да Небыли, потому как испокон веков порядок такой пошел, что сама земля супостатов гонит да губит. Вот и сейчас стоит лишь погодить, так болота топкие и леса дремучие заведут, заморочат орды вражьи. Да так те и сгинут.

Не сгинули.

И пошла молва, что идут с вражьими воинами черные колдуны, что слова заветные знают супротив любой нечисти, могут саму природу изничтожать.

Вот тогда-то и затревожились всерьез люди добрые. Немало крикливых вече было созвано, немало было воздето копий да выкрикнуто призывов воинственных.

И все шло к тому, что быть битве великой.

Тут-то и заиграли шепотки да былички будто из ниоткуда, а так, между делом, за амбаром да за кружкой меда, что не сладить простым булатом с силой злой, никак не сладить. Но есть, мол, ведуны заветные, что ходят среди людей. Дюжина их. Вот лишь в них спасение Руси, тайными обрядами были они рождены, дабы встать на защиту родных земель.

Ты прекрасно понимаешь, усопший мой друг, кто распускал те байки да прибаутки, с чьей легкой шестипалой руки летели сказания о ведунах-спасителях, летели, словно всполошенные воробьи, разносились по округам, заполняли воздух шумным щебетанием.

Понимал это и я. Выискивал, высматривал.

И уразумел я вот что. Тот странный ведун, с которым Лихо носилась аки с дитем… Я поначалу-то его отбросил. Кровь в нем была та, нужная, да только сам он… Скажу тебе как родному, коль не присматривала бы за ним матушка, сгинул бы уже сорок раз. Но все же смекнул я, что зачем-то нужен он был одноглазой. Один из дюжины? Возможно. Да только…

Да, о чем это я? Так вот.

А меж тем щебетание слухов силилось, ширились сплетни.

Вот уже молва идет, что где-то под Упольем таинственный ведун одолел появившегося невесть откуда аспида. Да не одного, а целый выводок. И вроде думаешь, так давно змии не показывались в землях русских, а с другой стороны… а как удачно все сложилось. Не для аспидов, само собой. И пусть даже привирает да преувеличивает молва, а все же не на пустом месте то…

А тут, глядь, уже и новый слух, будто некая ведунка… Ты, мой безмолвный друг, хочешь спросить, тоже ли она таинственная и загадочная? Само собой. Чуть ли не в тумане движется, посохом звезды зажигает. Так вот, некая ведунка под Силяжем походя разорила несколько гнезд вурдалаков. Даже рукава не засучивала. Да-да, это тех, что любят твоего брата-мертвяка обглодать. И поверь старому Алчбе, что даже я трижды бы подумал, прежде чем соваться на несколько стай этих тварей, а ведь я однажды… Впрочем, ты это уже слышал.

Дальше – больше. То там, то тут подвиг за подвигом. И все ведуны. И силы у них небывалые, и волшбой они владеют, и укорота супротив них нет. Богатыри прямо!

Видел я, видел, как разгоняет одноглазая молву, как наполняет людей верой в чудо-ведунов, в дюжину заветную. И ведь работало. Уже не с понурой головой стекались ополченцы в города, уже не так хмурились воеводы, не так обреченно точили топоры ратники. Будто появилась за спиной людей сила могучая, своего часа ждущая. Спасение.

Надежда!

Но, мой уже изрядно истлевший побратим, меня на мякине не проведешь. Алчба не одну каверзу придумывал, не в одном заговоре участвовал, а потому никак не мог поверить я, что хозяйка, да-да, та самая, что от скуки праздной или из безумных своих прихотей могла порой целые народы изводить, что семейство княжее забавы ради под корень рвала аль судьбу человечью топтала, смеясь, что вот эта милая… как бы ее назвать, не поминая лишний раз… девица вдруг прониклась к роду людскому расположением и заботой. Да и поверить трудно в то, что Ведающие сумасброды, что Обряд с ней вершили, такой укорот нашли, что власть над недолей заимели.

Все это, мой востроносый чужеземный друг, пахнет очень большим замыслом. А вот в чем его суть, я пока не ухвачу. И надо, надо копать.

Я ж почему к вашим сунулся? Посмотреть на силушку, пощупать. Рисково, скажешь ты встревоженно? Не скажешь, хи-хи, но да, рисково. Но ведь посмотрел. И, мало того, ушел. Цел и невредим. Значит, не так велика опасность, как ее описывали. Уж явно не настолько, как в преданиях, ради которых четверть века надо было готовиться. Сам посуди, я далеко не самая могучая нечисть в наших землях, о чем прекрасно разумею. И коль мне довелось и волшбу вашего Судьи отразить, и уйти еще, а он среди этих самых любителей Вечного не последний дядька, как я понимаю… То та же одноглазая от всей этой братии и перьев с гузки бы не оставила. А таких по силе у нас не один и не два найдутся. Богата земля русская всякой нечистью. Да только раздули ишь как!

Прямо великая беда, растите богатырей, иначе несдобровать Руси. Былые беды за счастье покажутся…

Нет!

Все ложь, мой незадачливый покойник. Все ложь!

А вот в чем истинный смысл всего, я не угляжу…

Но про то я тоже уже говорил.

А он должен быть. Должен быть, смысл-то! Столько сил потрачено хозяйкой, столько ниточек подергано.

Что говоришь, иссохший ты мой? К тому ведуну вновь приглядеться, которого шестипалая от своей титьки не отпускает? А ты прав, прав, мой недоклеванный друг. Так и сделаю!

Впрочем, мне пора. Ты здесь не скучай!

Маленькое поленце шустро подскочило с земли. Оглядело себя и, будто вновь только заметив сажу, опять попыталось отряхнуться. И так же безуспешно. Глубоко и разочарованно вздохнув, оно развело руками, как бы жалуясь покойнику: «Такая вот незадача!» – подпрыгнуло и… исчезло.

Вновь безмолвная тишь над сожженной деревней. Ни шелеста ветра, ни гомона птиц. Среди черных пожарищ хижин, обугленных кольев идолов и свалки истлевших тел замер, запекся, словно недвижный рыжий закат.

И глядел на него провалами глазниц стареющий бард, так и не написавший свою лучшую балладу.