Не гляди с мольбою в небо, крепче меч сожми в руках.

Эта вера в милость чуда порождает едкий страх.

Видишь сам: необратимо надвигается гроза.

Если силы нет остаться, то закрой глаза.

Долго ли, коротко, но выбрался я к берегам бурной реки Вервь, что несет свои воды от самого Хладного океяна через все северные земли Руси Сказочной и устремляется дальше, дальше, в неведомую глушь, туда, где испокон веков обитали могучие волоты.

Довелось мне за то время выпутаться из пары весьма неприятных встреч. Уходил я полями да оврагами от будто взбесившихся луговичков. Боролся не на жизнь, а на смерть с дубравным пущевиком, злющим с зимовья, как голодный медведь заброда. Даже приключилось дело укорот искать против разворошенного кургана – кто-то явно там пошуровал, и, судя по следам Пагубы, из умрунов. Покуролесил и ушел, не найдя то, что нужно. А вот то, что за собой он оставил землю порченую, из которой полезла нежить, словно грибы после дождя… До того ему-то, конечно, никакого дела не было. И тут хорошо уж, что я близехонько проходил, подсобил селянам местным. Иначе быть беде рано или поздно. Но удалось справиться с напастью, чуры миловали.

Теперь же путь мой лежал вдоль берега реки, дабы мог я добраться до какой деревни или острожка небольшого, а там выспросить попутную ладью до крайних границ или, на худой конец, лодочку-долбленку заиметь. Лежала мне дорога за рубеж северный, в те места, где, по словам Горына, обиталась пара ведунов-лиходеев.

И очень хотелось верить, что более не остановят меня случайные напасти.

– Рассуди, Горын, – сказал я, замерев у одного из путевых камней и силясь прочитать на темной поверхности черточки указания путей. – Кажется мне или и впрямь взбесилось все вокруг? Раньше, бывало, протопать можно было пол-Руси, и хоть бы одна погибельность, а сейчас… Будто беда за бедой прямо под ноги бросается.

– Мир меняется, – наставительно затянул череп, – я чувствую это в…

– Да, – прервал я спутника, по всей видимости, собиравшегося удариться в мудрствования. – И я тоже. Чуешь, в воздухе чем-то запахло?

С этими словами я стал жадно втягивать носом, силясь понять, что за запах доносится. Аль почудилось? Но нет, слабый, едва различимый, он снова робко повеял, будто играл, лукавил.

Разом позабыв про камень-указатель, я двинулся по одной из тропинок. Поле, через которое мы шли, было широко, и до самого края я не видел ничего подозрительного.

Запах меж тем то становился сильнее, то слабел, угоняемый шальными ветрами. А я все никак не мог уловить его, отдаленно знакомый, но слишком робкий.

Так я и шел по тропе, вертя головой, аки пес, пока глазастый Горын не свистнул и не крикнул:

– Впереди, ведун! Саженях в двадцати что-то!

Я ускорил шаг и действительно почти сразу в высокой колосящейся траве заметил нечто, а уже через миг вдруг покатился кубарем, больно споткнувшись о какой-то валун.

После непродолжительной борьбы с надоедливой растительностью я все же смог подняться и оглядеться кругом. Здесь запах уже бил в ноздри, шибал так, что в голове мутилось. Сладковатый смрад гниения.

Среди колосьев лежала мертвая собака. Издохла она давно, никак не меньше недели, а потому уже изрядно разложилась на жаре. Да к тому же воронье попировало, и теперь нашему взору предстали лишь догнивающие останки, которыми брезговали даже мухи.

Но не труп псины заставил меня замереть в недоумении, а то, что находилось рядом. То, обо что я так неудачно запнулся.

Человек.

В простой льняной рубахе, подобранной пояском, без порток и босой. Замер в испуганной позе. Да так и застыл навеки.

Потому как был он из камня.

Будто какой-то озорник решил нарядить истукана в одежи людские, позабавиться.

– Видать, псина хозяина нашла, – сказал негромко Горын. Голос его показался мне глухим и отрешенным, что было не похоже на буйного и скорого на перемену норова черепа. – Да так и издохла, не покинула.

Я не обратил внимания на слова спутника. Меня тревожил странный каменный истукан. Уж больно искусно он был слажен, до мелочей, до махонькой морщинки на ладони, закрывающей застывшее лицо. Какому великому мастеру взбрело в голову резать из глыбы такую работу, да еще и посреди поля?

Наклонившись и почти вплотную разглядывая гладкие переходы лица и узоры проступающих каменных вен на шее, я прицокнул:

– Какая тонкая работа! Будто… будто живой.

Эта мысль вдруг показалась мне пугающей настолько, что я почувствовал холодок даже посреди жаркого дня. Поежившись, выпрямился и быстро зашагал прочь, стараясь выйти на тропу.

Я не оглядывался, но ощущал, как в спину мне смотрят каменные, широко распахнутые от ужаса глаза.

Подобные изваяния попадались нам еще дважды.

Молодую женщину на поляне близ тропки я приметил загодя. Была она повалена на землю, да так неудачно, что одна рука у нее отломилась и теперь лежала кривой культей, держась лишь в длинном рукаве платья. Лицо ее застыло в легком недоумении, будто кто окликнул бабу, а шустрый зодчий успел запечатлеть этот миг.

Мальца же я еле заметил в высокой траве. Ребенок оцепенел, упав на колени и стараясь охватить ладошками широкое круглое личико, на котором застыла маска растерянности.

У меня почти не оставалось сомнений, что встреченные мной истуканы не простые лишь забавы чудо-камнетеса. Уж больно казались они настоящими, всамделишными… живыми. Но что же могло стрястись, чтобы человека обратить в мертвый камень?

Совсем подавленный от увиденного, обуреваемый вопросами, я двинулся прочь и вскоре уже высмотрел вдали темные крыши деревушки. Хоть я понимал, что порядком ушел от так нужной мне реки, но все же ремесло ведунское и простое любопытство толкали меня сейчас вперед.

Деревенька оказалась заброшена.

Нет, она не была одним из тех селений, что покинуты были давно и теперь напоминали больше могильник, ощетинившийся на мир сколами гнилых остовов изб. И не походила она на разоренный набегом южный хутор, каких много вдоль рубежа Ржавой Степи, что черными молчаливыми пепелищами напоминают о неспокойных соседях. Обычная на вид деревня. Без следов давнишнего запустения. Не поросли еще травой утоптанные дорожки, не просели плетни, не съехали крыши. А значит, дворовая да домовая нечисть все еще держала хозяйство в порядке, не одичала без присмотра людей.

Коих как раз и не было.

Я медленно обходил двор за двором, каких насчиталось не больше полудюжины. Заглядывал в темные даже днем утробы хат и тихо, будто опасаясь нарушить недвижный покой, звал хозяев.

Нет. Тишина.

– И куда все запропастились? – негромко сказал я, выбираясь из сеней очередной избы. Было это диковинно и… страшно.

Занырнув в один из амбаров, я убедился, что никакой скотины также не осталось. Коль уходили люди, то все с собой брали.

Хоть и в спешке.

О том говорили брошенные то здесь, то там вещи. Где платок, зацепившийся за прут изгороди, где битый кувшин, а где извалянная в земле детская кукла-соломка.

Вдруг показалось мне, что послышался чей-то стон.

Я замер, навострившись. Вроде ничего, кроме щебета неугомонных полевых пичуг да жужжания вездесущей мошкары и мух. Уже думая, что мне лишь причудилось, я собрался было дальше, как вдруг вновь застыл.

Стон.

Теперь точно.

Кажется, шел он из небольшого сарая-землячка, что притулился к древнему покореженному забору, за которым начинался чахлый яблоневый садик.

На всякий случай проверив обереги на груди да нащупав охлад-траву на дне котомки, я не спеша двинулся вперед. Мало ли какая нелегкая таится внутри, манит, обманывает. Поберечься никогда не лишнее.

И тут же я себя укорил: а давно ли ты, ведун, стал таким обстоятельным да осмотрительным? А кто не раз и не два ломился раненым вепрем куда глаза глядят навстречу неизвестной опасности? А кто порой поступал так глупо, что впору было бить себя по лбу да корить? Так с чего вдруг такая осторожность-то…

Ох, как всегда, не вовремя полезли шальные мысли в буйную голову, и я погнал их прочь. Чуть замерев у дубовой двери сарайчика, я выдохнул и резко дернул ручку на себя.

Внутри было так же темно и… покинуто, что ли. Так же как и в прочих избах, овинах и пристройках. Затхлый стоячий воздух в разогретой солнцем хибаре вызывал легкую тошноту. Шагнув через порог, я остановился и негромко позвал:

– Люди добрые! Есть кто живой?

И замолк, вновь вслушиваясь.

Стон.

Вполне себе человеческий.

Теперь я различил его четко и безошибочно. Шел тот слабый звук от дальнего угла. Не медля, я быстро пересек небольшой сарай, разбрасывая из-под ног остатки прелой соломы и хлама, и склонился над чем-то темным, еле ворочавшимся на сваленном тряпье. Глаза очень быстро привыкли к сумраку, а потому скоро я распознал в груде ветоши старика. Был он настолько стар и дряхл, что казалось, будто застал он не то что богатырей, а поход первых князей на Ургурлай-становище. Хотя, может, добавляло годов ему изможденное, болезненное лицо, да и видно было, что он уже несколько дней не держал во рту ни крохи хлеба.

– Что ж ты, отец! – Я осторожно коснулся костлявого плеча старика и ощутил пальцами сухую, почти пергаментную кожу. Я прислонил посох к стене, сорвал с пояса бурдюк с водой, откупорил и поднес деревянное горлышко к потрескавшимся губам несчастного.

Дед с трудом открыл глаза и долго всматривался в меня непонимающим, мутным взором, но когда первые капли окропили его уста, то стал жадно пить, дергая выпирающим кадыком и шумно глотая. И с каждым мигом взгляд его становился все осмысленнее, все разумнее. Когда же старик напился вдосталь и смог меня разглядеть, то внезапно шарахнулся прочь, вжался в самый угол сарая. И откуда силы взялись?

– Ты чего, старый? – как можно ласковее заговорил я. – Не бойся! Я ведун. Нежданом звать. Шел через эти земли да и забрел в деревеньку вашу. Тебя вот услышал, стон тихий. Совсем ты плох был, отец.

Дед долго смотрел на меня, не сводя внезапно ясных глаз, и в какой-то момент мне вдруг показалось, что там, на дне зрачков, мелькнула злоба. Нет, почудилось. Блеснул небось лучик света, пробравшись в щель меж бревен.

– Д-да, – много позже заговорил старик, долго собираясь с силами. – Блага тебе, Неждан-ведун. Выручил дряхлого да немощного, напоил водицей…

– Где люди, отец? – прервал я его, понимая, что если не остановить беднягу сейчас, то можно после долго выслушивать старческие причитания. Пусть непочтительно, но что ж. Не до ночи же в душном сарае торчать. – Куда все ушли?

Старец вновь надолго затих, жуя губами и бессмысленно поводя глаза. Будто вспоминал что.

– Все… – негромко зашептал он. – Все сбежали. Все, кто мог, дали деру, Неждан-ведун. А я, выходит, остался. Стар я, не осилил бы дороги. Потому и схоронился здесь, от зверя дикого подальше. Хотя… какое там зверье. Тварь эта всю округу пораспугала…

Я навострил уши. Выходит, неспроста веяло здесь недобрым, гиблым. Ушли люди от беды, от опасности. Протянув все еще вжимавшемуся в угол деду бурдюк, я мягко спросил:

– Что за тварь, отец? Кто такой страшный да лихой заставил людей с мест насиженных бежать, родной дом оставлять?

– Того я не ведаю, – грустно развел руками старик, неожиданно ловко при этом выхватив у меня сосуд с водой. – А кто, может, и знал, тех уже нет. Сам-то я неместный, уж на исходе жизни прибился в сии края, люди добрые приютили. Так и осел. И вот по весне пошли от соседних сел, что дальше по дороге от реки, слухи тревожные. Будто поселилась в Угар-ущелье тварь страшная, чудище невиданное. Никому пощады не давало. Стращали, мол, что могло оно человека живого в камень обратить!

Я с ужасом теперь уразумел окончательно, что за истуканы повстречались мне в полях близ деревеньки, и по спине моей вновь пробежал холодный пот.

Живые, значит… были.

Старик меж тем глотнул еще раз, закашлялся, и я долго хлопал его по узкой бугристой спине. Осторожно, боясь навредить хрупкой изможденной плоти. Когда же дед смог снова говорить, то продолжил хрипло:

– Мы сами поначалу быличкам тем не верили. Тоже удумали диво какое. Врут соседи, сочиняют небылицы! Но потом потянулись беглецы… – Старик глянул на меня. Быстро, остро. Как ножом полоснул. Опустил взор. – Мало их было. Да и говорили немного, потому как в ужасе бежали они от беды. Почти без пожитков, куда глаза глядят. Толком ничего и не выяснили, кроме что уже извела тварь ближайшие два селения. Всех без разбора в камень обращала. А когда и у наших окраин стали нет-нет да и находить истуканов застывших, в коих узнавали кто соседа, кто родню, тогда уж… Ушли люди…

Замолчал старик. Я тоже не проронил ни слова, погруженный в свои мысли после такого рассказа. Память-подруга в этот раз не могла подсказать мне ни знаний заветных, ни науки, и я лишь терялся в догадках, что за нечисть такая удумала округу разорять да людей губить.

Но по всему выходило, что мне выпало разобраться с напастью.

– Ты не ходи туда, Неждан-ведун, – словно прочитав мои мысли, прохрипел дед. – Сгинешь ни за отщип серебра.

– Ничего, отец, – успокаивающе сказал я. – Поглядим. Но сначала тебя надобно пристроить.

И, глянув в щель двери, которая отбрасывала уже длинную тень, я добавил:

– Сейчас перекусим, что найдется в котомке, и на покой. Утро вечера мудренее.

С этими словами я поднялся, подхватил посох и вышел наружу.

С дровишками и водой проблем посреди деревни не возникло, а потому уже скоро в найденном ржавом, но еще сносном котелке булькала похлебка. Та, что я гордо звал «по сусекам» – в бурлящее варево бросалось все, что сыскивалось в походной котомке. Иногда получалось очень даже годно.

И уже к вечеру мы со стариком уплетали вкусно пахнущую жижу. Я, порядком оголодавший, жадно запихивал в себя ложку за ложкой. Старик же ел помаленьку, каждый раз шумно и смачно присёрбывая.

Мимоходом я украдкой с благодарностью кивнул Горыну, который за все время не произнес ни слова, прикидываясь простой черепушкой. Понимал мой спутник, что, заговори он да напугай деда, того может и удар хватить. А потому и помалкивал.

Расположиться на ночлег я решил прямо тут, в сарае. И уютно, и за стариком какой-никакой пригляд. Вдруг чего затребует. Натаскав себе из соседних овинов побольше соломы да мха из-за теневой стороны избы, я устроился напротив двери.

Старик ворочался в своем углу.

– Покойной ночи тебе, отец, – уже зевая с устатку, пробормотал я. – А поутру порешим, как быть.

Дед лишь что-то пробубнил себе под нос.

Заснул я почти сразу.

Утро застало меня непривычной тишиной. Ни криков петухов, ни гомона. И очень быстро припомнил, где я, потянулся и стал подниматься.

– Умер, – раздался глухой голос Горына.

Не понимая, что имеет в виду мой спутник, я растерянно моргал, протирая заспанные глаза, пока вдруг не осознал сказанное черепом. И сразу рванул к старику.

Горын был прав.

Дед лежал на своей груде тряпья тихо и покойно. В широко распахнутых глазах его, уже подернувшихся мутной поволокой, не теплилось больше жизненного блеска. Впалая костлявая грудь не вздымалась.

Он был мертв.

– Даже имя его не вызнали, – зачем-то сказал негромко я. И ведь правда, за всеми этими хлопотами да разговорами не удосужился я спросить у старика, как того величать. А сам он и не назвался, да так и забылось.

– Значит, пришел его срок, – так же глухо, как и прежде, сказал череп. – Хорошо ушел. Прямиком в Лес пойдет, как ягу-спутницу дождется.

Я кивнул и стал подниматься.

Собирались мы молча, и я, проверяя поклажу и прилаживая удобнее бурдюк к поясу, старался отчего-то не смотреть в дальний угол, туда, где замерло щуплое тело. Странно это было мне, будто стыдно, что ли, перед покойником стало? Что ж я, мертвецов не видел, что ли, гибели случайной не знавал? А все одно будто сердце было не на месте.

Погребать деда не стали. Мирно ушел старик, в свой час.

Когда мы уже порядком отошли от сарая, перемахнули плетень и ступили на главную деревенскую дорогу, то будто почудился мне слабый стон.

Долго стоял я, вслушиваясь. Но нет.

Тишина. Показалось.

Покидали деревню в мрачной немоте, не проронив ни слова.

Пока Горын не заговорил…

– Видимо, Неждан, беда, что на Русь идет, сильно мир наш корежит, – начал мой спутник издалека.

Мы порядком уже удалились от покинутой деревеньки и теперь все больше шли перелесками да дубравами. Полей с этого края почти не встречалось: не раскорчевали еще люди леса здесь под пашни. Хоть птицы и голосили где-то в зеленой листве, а все же чувствовал я теперь запустение в природе: не примечал глаз ни зайчишки шустрого, дающего стрекача, ни мышки-малютки, снующей меж травинок по своим делам, ни лисьего хвоста, будто мимоходом мелькающего в зарослях. Неужто настолько тварь из Угар-ущелья так всех распугала, что и живность бежать вздумала?

Перескакивая через темные корни, то и дело норовившие поставить подножку прям посреди тропинки, я не сразу вслушался в бубнеж спутника. И немудрено, потому как опосля визита нашего в деревню говорил он глухо, отрешенно. Словно сам с собой беседу вел.

– …что на своем веку доведется услышать вновь про древних, – продолжал бормотать Горын. И только теперь я стал внимательнее следить за словами черепа.

– Каких древних? – растерянно спросил я. Перед глазами все еще стояли образы каменных истуканов в поле и тело странного старика в сарае. И внутри меня зрело нехорошее предчувствие беды. – Это которые в сказках? Змей трехголовый? Идолище Поганое? Соловей и прочие мрачные злодеи, сказаниями про которых детей малых скоморохи развлекают?

Горын как-то странно посмотрел на меня, пожевал по-стариковски челюстью, неприятно напомнив давешнего покойного деда, и сказал:

– Верно говоришь, ведун. Именно их. Много веков должно пройти, чтобы ужас и горе рода человеческого из яви стали сначала сказаниями, потом легендами, а после и…

– И баек насочиняли, – не утерпел я, вспомнив старую прибаутку, но Горын не поддержал моего натужного веселья.

– Именно, – скрипнул он недовольно. – Что-то неладное творится с приходом иноземцев в наши края. Ох неладное! Кажется мне, а я редко когда ошибаюсь, что не простой это набег, что несут они на Русь что-то… Все больше верю я, родное сердце, что правы были Ведающие-отступники, решившиеся на Обряд. И если верно, что захватчики лишь верхушка холма, что раздергали они что-то глубинное… то страшно мне.

– Тебе? – в который раз удивился я внезапной человечности мертвой головы.

– Мне, – спокойно ответил Горын, без тени стыда. – Потому как если то, что сказал несчастный старик, правда и если те каменные люди дело рук того, о ком я думаю… То… мир сильно меняется, Неждан. И многим это очень не по нраву придется.

– Да что ты загадками-то говоришь, костяная твоя башка? – прикрикнул я на спутника, больше чтобы скрыть свою оторопь, нежели от злобы. Очень уж не понравились мне слова Горына. – Можешь прямо сказать, чего ты там уразумел?

И я зло толкнул ближайшую ветку.

Та не замедлила с ответом, больно хлестнув меня по щеке.

– Слушай же, – тяжело вздохнул череп. – В давние времена, про которые ты сказал, что нынче сказками стали, мрачно было на Руси, тяжело да страшно. Дикий был мир, опасный. Мал был род человеческий. Небыль правила всецело, а потому за долгие времена наплодилось среди нее сущностей диковинных, страшных. Про то как – то я тебе говорить не стану, не твоего ума дело. Да только твари те были дики и беспощадны. Немало боролось с ними витязей, немало полегло в тех боях. Но шли годы, и постепенно уничтожались те сущности древние, а кого не в силах были извести, тех заточали в недра глубокие. Так и изгнали всех, очистили земли русские. По крайней мере, среди людей так принято считать. Победителей не судят! Лет много с тех пор прошло, потому и кличут тех тварей древними, поскольку чуть ли не с основ сотворения мира они обитали среди Небыли. И была меж них одна…

Горын замолчал, смотрел на меня, будто размышляя, рассказывать дальше или нет. А я, давно остановившись, глядел на своего спутника. Ждал.

Так и замерли мы прямо посреди залитой солнцем редкой лесной тропки.

– Одна тварь среди них была, Неждан, что могла все живое в камень навечно обращать. – Горын вновь вздохнул, и казалось, что повесть его дается бедняге тяжело. Будто трогает он каждым словом что-то давнее, почти зажившее, но все еще дергающее. Неужто у костяного моего друга чувства былые проснулись? Череп же продолжал негромко: – Василиском величали ту нечисть древнюю. Из змеев. И если это он, Неждан, то у меня для тебя два пирога с коровьими лепешками, и оба черствые. Во-первых, коль древним тварям вновь дорога в мир наш открыта становится, то большая беда грядет. И надобно нам поторопиться собрать всех, дабы одолеть иноземцев. Чует мое сердце, что они разбередили раны старые…

– А во-вторых? – хмуро спросил я, словно всем телом ощущая внезапную тяжесть грядущих злосчастий.

– А во-вторых, – запнулся череп. – Вертать нам надо назад. Не сладишь ты с древней тварью. Никак не сладишь без нужного укорота. Не по тебе такая ноша, да и вряд ли кому-то она под силу. Своей дорогой нам идти надобно.

Я взвился не на шутку, всплеснул руками:

– Что ж ты предлагаешь, всю округу на откуп дать чудищу, что людей в камень оборачивает? Коль не уберегли мы тех, кто уже стал истуканами, так остановить надо зло, пока дальше не пошло. Сам же видишь, что все дальше забирается василиск твой, жаждет новых жертв!

Горын смотрел, как я распаляюсь, не перебивал и молчал, как мне показалось, с одобрением. Когда же я иссяк, он с легкой грустью хмыкнул:

– Молодец Ладушка. Какой оберег-гостинец тебе сотворила. Вон как вызверился, по-человечески. Как раньше, готов за весь мир горой стоять.

Он повозился на навершии посоха и, поразмыслив немного, добавил:

– Ладно уж. Видать, доля такая. Попробуем одолеть чудище, что-то придумаем… – И едва различимо шепнул: – Родня все же, авось сладим…

Но я этого уже не слышал, потому как вдали, где-то еще очень далеко, раздался душераздирающий то ли клекот, то ли вопль. И не похож он был ни на звериный, ни на птичий, ни на человечий. Несло от него страшной опасностью и лютой гибелью.

Где-то там, впереди, кричал василиск.

В поселок мы вошли уже в сумерках.

Эта деревенька была похожа на ту, где мы повстречали старика, как родная сестрица. Те же кривые пыльные дорожки, те же тропинки, прятавшиеся в траве, те же широкие подворья, обустроенные на северный лад. Даже хиленькие яблоньки-дички, казалось, были те же.

И точно такие же тишина и безлюдье. Хотя нет, не такие…

Нас встретила более жуткая картина, нежели запустение и покинутое жилье. Там и здесь по всему селу застыли в вечной не-жизни каменные изваяния. Они были везде: распластанные на дорогах, спрятавшиеся за плетнями и завалинками, упавшие в кусты, повалившиеся прямо посреди двора, замершие в последнем ужасе. Я шел, аккуратно минуя каждого из селян. Женщины, дети, старики, мужчины… все они остались здесь навечно.

Заглянул я в первую попавшуюся избу и долго стоял на пороге, глядя на группку детишек. Они, спрятавшись близ печки, прижимались друг к другу, крепко обнимались и смотрели на меня широко распахнутыми от ужаса глазами. Каменными.

По всему видать, от твари не было спасения даже в домах.

Не в силах более взирать на застывшую детвору, я вернулся на улицу и долго глядел на сиреневое небо, глубоко вдыхая воздух и душа в себе подпирающий крик. Нет, я не был изнеженным отроком, незнакомым с гибелью: доводилось мне повидать немало и разоренных хуторов у южных окраин, и сожженные обозы, и разрушенные остроги, душные и зловонные от трупов, – но сейчас что-то кольнуло меня, раздергало.

С трудом я взял себя в руки. Не время, ведун, раскисать. Коль прав Горын хоть немного, то чудище это надо остановить во что бы то ни стало!

– Видать, это одно из сел, про которые говорил старик, – глухо сказал я. Голос мой дал трещину, и я тут же замолк.

Череп, который то ли тоже был подавлен увиденным, то ли окончательно ушел в свои думы, не отозвался.

Я еще немного побродил по селу, не зная зачем. Вряд ли я искал спасшихся от гибели, скорее просто бесцельно шатался между домов. И сам себе бы не смог ответить почему.

– Тут заночуем, – все же заговорил я, остановившись у широкого амбара. – Ночь уж близко, переждем.

Горын не сдержался, подал голос:

– А не боязно среди каменных мертвяков-то?

Я пожал плечами.

– А чего бояться? Они уже свое отстрадали. Разве что… – Я задумался. – Могут ли они стать нежитью какой? Игошей, к примеру? Вон сколько детишек погублено, явно раньше срока ушли…

Я одернул себя и погнал прочь дурные мысли. С приближением темноты подобные думы казались еще мрачнее.

– Устроимся в амбаре. В дом ломиться на постой не хочу: мало ли что домовые с горя учинят, в какое безумие впадут. Не хватало еще полночи с печным хозяином тягаться, – ворчал я, бродя по широкому постою и собирая стога разметанной соломы в кучу. – Хлевнику-малышу уж точно до нас дела не будет. Ему только крыс подавай для сражения знатного, а там…

Так, бормоча себе под нос и устраиваясь, я потихоньку соорудил себе ночлег меж двух старых саней, подвалил под голову котомку с записями, накинул сверху прелого, крепко пахнущего сена и, накрывшись походной накидкой, провалился в сон.

Снились мне бесконечные молчаливые ряды каменных людей…

– Живой?

– А чур его разберет! Проверь!

– Экий ты хитрец, нашел мордофилю. Сам и лезь!

Сон изо всех сил не хотел отпускать меня. Крепко держал в своих объятьях, не давая не то что подняться, а даже открыть глаза. А потому я так и продолжал лежать среди соломы, барахтаясь в полудреме, вяло вспоминая события прошлых дней и слушая странную ругань незнакомых голосов. Хоть и спросонья, но я прекрасно осознавал, что здесь, в этих покинутых краях, не может быть людей, никакая заброда, кроме меня, наверное, не решилась бы сунуться сюда. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что страшная молва, разносимая беглецами, гнала подальше любых, даже самых смелых, зевак. А потому необычный спор, которым я наслаждался уже какое-то время, мог принадлежать каким-нибудь дворовым небыльникам. Либо матушкины козни окончательно лишили меня рассудка и я очнулся остолбнем.

Катая под плотно смеженными веками мягкую темноту, я пришел к выводу, что в целом мне подходят оба варианта. Так я и решил остаться и послушать, чем же закончится свара, но, увы, моим затеям не суждено было сбыться, потому как я быстро и очень неожиданно покинул бренную землю…

И почти сразу меня закрутило, разметало, подбросило и вновь мотнуло. В ужасе я распахнул глаза, но единственное, что смог разглядеть, – так это чехарду из обрывков амбарных опор, стогов сена, крыши, земли, вновь столбов, вновь земли. Живот мой предательски заныл, а рот наполнился кислой слюной, и быть бы беде, если бы эта безумная ярмарочная карусель не остановилась так же внезапно, как началась. И я хотел было обрадоваться, но почти сразу меня оглушило так, что показалось, будто внутри головы что-то треснуло.

«Умираю», – как-то отрешенно подумал я, зажмурившись, и готов был уже начать прощаться с близкими, перечисляя их, как вдруг грохот повторился. Но на этот раз я смог разобрать хоть что-то.

– Неждан! – Громовой раскат показался мне сначала смутно знакомым, а там уж услужливая память ехидно подкинула, кто мог так голосить.

Я приоткрыл глаза и чуть не испугался до мокрых портков в третий раз за это беспокойное утро, потому как почти в упор на меня налетела небритая, всклокоченная морда.

– Ведун! Ба! – взревела она и вновь вознамерилась схватить за плечи, видимо, с целью устроить повторение карусели. Но в этот раз я сообразил быстрее и, шустро отпрыгнув на шаг, замахал руками.

– Охолонись, друже! Этак ты меня зашибешь, сдёргоумка! – Я выставил ладони, словно защищаясь, и медленно попятился от и не думавшего успокаиваться Молчана.

Вот уж кого не ждал я встретить… А хотя кого вообще можно ожидать здесь повстречать? Передо мной возвышалась крепкая фигура старого знакомца, веселого балагура и забияки. Не раз доводилось случайно встречаться нам на дорогах Руси Сказочной, не раз делили мы с ним невзгоды (по правде сказать, по большей части искали мы их сами на свою голову, дабы потом богатырски преодолеть). Вот и сейчас, что ли, свела судьба меня с буйным молодцем?

Мельком прислушавшись к себе, уж не морокует ли кто меня, я пришел к выводу, что ни волшбы, ни небыльной силы тут не было. Но вопросов от этого только прибавилось.

Краем глаза я заметил чуть поодаль от шумного моего друга несколько крепко сбитых хмурых мужиков. Все они были оружные, но на ватажников-разбойничков не походили. Не было в них той типичной вертлявости и лихой развязности, так свойственной ремесленникам кистеня с большой дороги. Но и не ратники-витязи – стать не та. А одного взгляда на темные обветренные, будто вытесанные из старого дуба лица хватило, чтобы распознать в них речных воинов. Или набежники, или ушкуйники. Только… что тут забыли, вдали от воды? Ладью потеряли?

Творившееся все больше походило на насмешки безумия, и я, продолжая прятаться от докучливого Молчана, крикнул:

– Гой еси, люди добрые! Сей сняголовь[5] ваших будет? – Я решил обратиться к мрачным мужикам, здраво измыслив, что коль одно видение ответит про другое складно, то не такое уж оно и видение.

Мысль была дурацкой, но иных мне в голову не пришло.

– Слышь, Керя, это ведун тебя добрым людем назвал, – усмехнулся один из мужиков. В его голосе я узнал говорившего ранее. Кажется, как раз он предлагал проверить наличие жизни в теле. Во мне то бишь.

– А что, – мигом отозвался второй, – не похож?

И набежники громко захохотали, хлопая друг друга по плечам и звеня кольчугами.

А я так и не получил ответа на вопрос.

Но на выручку пришел Молчан:

– Будет тебе скакать, маленок! Не признал? Ох, богатым стану! Да что ты как неродной, Неждан? Иди сюда, дай обниму! Не видел тебя сколько лет. – И, чуя мою опаску, он добавил примирительно: – Подбрасывать больше не буду.

Я осторожно подошел к старому другу, косясь на гогочущих мужиков и все еще не до конца понимая, что здесь, чур возьми, происходит.

Рука Молчана оказалась по-прежнему крепкой и вполне реальной, и я расслабился, а потому уже было собрался напасть на старого знакомца с расспросами, но тут от самого входа раздался голос. Голос, от которого мигом притихли и веселые вояки неподалеку, и – о чудо – даже Молчан:

– Не сочти за грубость, очельник, но что забыл в этих краях ведун?

Я высунулся из-за массивного плеча друга и посмотрел на незнакомца. Нелегко было разглядеть его из сумрака амбара в слепящем солнечным светом проеме, но все же удалось кое-что различить. Был он кряжист и крепок, как и его подельники. Невысок, чуть ли не на две головы ниже Молчана, но это не делало его жалким или куцым. Явно из той породы людей, в коих сразу чувствовалась сила и власть. А еще опасность.

Вожак.

Незнакомец с ленцой крутил длинный вислый ус цвета жухлого сена и уставился на меня, ожидая ответа.

– И тебе здравия. – Я обошел друга, слегка поклонился, приложив руку к груди, и с вызовом посмотрел на собеседника, поймав себя на мысли, что мне был неприятен этот человек. – Как и всегда, наш брат идет по миру, а коль чует беду, то норовит помочь. А ты мог видеть снаружи, что уж здесь-то горя да гибели вдосталь. Как раз по моей части.

Я и сам не ожидал от себя таких дерзких слов и не понимал, с чего я вдруг решил дразнить этого опасного человека, но остановиться не мог:

– А вот что в вымершей деревне забыли ушкуйники, то вопрос занятный. Неужто так мало купчишек по рекам ходить стало, что приходится пустые избы разорять?

Мужики неподалеку нахмурились, загудели. Кто-то словно невзначай положил руку на топорик за поясом. Даже Молчан, до того стоявший со мной рядом, глянул недобро. Вожак же, не меняясь в лице, медленно пошел ко мне, и я тут же понял, что так идут только убивать.

Сам не понимая, кто дергал меня за язык, я судорожно искал взглядом посох, дабы попробовать хоть как-то отбиться. Потому как очельем было уж не прикрыться, это я уразумел мигом. Прирежут, и всех делов, мрачным речным братьям ли бояться гнева Небыли?

– Оставь его, Ивар. – Негромкий окрик заставил главаря остановиться как вкопанного. Впрочем, он не обернулся и намерений своих не поменял. Так, лишь обождать решил.

У входа возник худой мужчина с длинной, седеющей уже бородой. Был одет он в самую разную рванину и тряпье, увешанный многочисленными обережками, бусами из костей, бисера, чудных камушков с непонятными узорами и пучками трав. Низ лохмотьев телепался в пыли, делая его еще более неряшливым.

Волшбарь.

Небось при ладье в набеги ходит, пророчит долю аль недолю. Говаривали, что речные набежники частенько возили с собой колдунов, стараясь ухватить удачу за когтистую лапу.

– Оставь, – повторил мужчина. – Ведун в таком деле хорошая подмога. Оставь!

С этими словами он развернулся и пошел прочь.

Главарь, которого назвали Иваром, глянул недобро, сплюнул мне прямо под ноги и, легко развернувшись, быстро вышел следом за волшбарем.

За ним поспешили и остальные ушкуйники, а со мной в амбаре остался лишь Молчан.

– С нами пойдешь, – не то спросил, не то подытожил друг. – На большое дело идем. Видел небось каменных мертвяков. Вот за тварью, что это сотворила, мы и выступаем.

Я еле удержался, чтобы не съязвить, а когда это речные разбойники вдруг подались в богатыри, но вовремя прикусил не в меру длинный сегодня язык.

– Пойду, – кивнул я и стал собирать вещички. – С оружными молодцами всегда сподручней. Особенно когда и цель одна.

Это было чистой правдой, потому как если верить россказням Горына, то василиск был чудищем крайне опасным, и умелые топоры да копья казались нелишними.

Подхватив свой посох и украдкой шикнув потаиться собравшемуся было заговорить черепу, я проследовал за Молчаном.

Снаружи, как я и предполагал, обнаружилась немалая команда набежников.

Ушкуйников было добрых полторы дюжины. Все крепкие, суровые, повидавшие порядком на своем веку воины. В отличие от своих дорожных собратьев по ремеслу, они не выглядели разномастным сбродом, разодетым кто во что горазд, а носили почти все схожие по крою промасленные штаны, резаные рубахи и короткие кольчужки. За поясами у каждого пристроилось по топорику, а за спиной болтались легкие круглые щиты. Все в них служило лишь одной цели: удобству как управляться со снастями ладьи, так и при надобности быстро спрыгнуть на мелководье при набеге. Видно сразу, что не молодняк безусый явился за головой василиска. Да только зачем суровым речным головорезам была небыльная тварь, я не мог приложить ума. Награду местные князья назначили, может? Так ушкуйники вряд ли бы взялись: и навар невелик, и от воды далеко не любили уходить обычно те, кого кормили реки. Ох, Молчан, в какую очередную передрягу ты ввязался, буйная твоя голова?

Из всей лихой братии сильно выделялись лишь два уже знакомых мне человека. Вожак Ивар да безвестный волшбарь. И я прекрасно понимал, что как раз эта парочка всем верховодит.

Не успел я вдоволь поглазеть на свежеобретенных спутников, как главарь коротко что-то гаркнул, и вся братия резво засобиралась, да так, что уже через четверть часа мы выдвинулись прочь из деревни.

Провожали нас каменные истуканы.

Смотрели вслед.

Топая рядом с Молчаном и стараясь не отставать от привычно широкой поступи рослого друга, я спросил как бы невзначай:

– Слушай, друже, а как вас занесло-то в эту глушь? Барыш какой? Да и как ты вообще стал, эм-м…

– Да говори уж, – хохотнул Молчан и приложил меня с размаху по плечу. – Наш брат необидчивый, чай не девицы из теремов. Ушкуйники мы. А как попал… то, брат, долгая история. Мы с тобой не видались, поди, с…

Я постарался припомнить, и оказалось, что это не так просто. Столько за то время произошло событий, столько выпало доли и недоли, что наши встречи со старым другом вдруг показались мне чем-то нереальным, зыбким. Словно из прошлой жизни. Но память недолго ломалась игривой свербигузкой[6], и я подсказал:

– В остроге Пущем, коль не ошибаюсь. Тогда еще шли мы к Красимирке вроде, зазнобе твоей, а потом…

Перед глазами живо всплыл тот зимний вечер, когда мы, хмельные и веселые, брели знакомиться к будущей невесте Молчана. Как шарахались по темным заснеженным проулкам, как мчала нас дикая погоня в мороке нежити, битва с покойницей, блестящий медный подносик, что спас тогда от… И только теперь я припомнил, что та самая безделушка, выручившая от мертвой девицы, все эти годы так и валялась на самом дне котомки. Порой попадалась мне на глаза, но почти тут же я забывал о ней.

Вспомнив мертвячку, я сбился и замолк. Недобрыми были те воспоминания, тяжелыми. Хотя, казалось бы, сколько минуло. Молчан посмурнел, нахмурился, поджал губы. Тоже, видать, не по сердцу были думы про то.

– Да. Пущий, – глухо буркнул он, но почти сразу вернулся в доброе расположение духа и, как всегда шумный, заорал: – Не сладилось у меня с Красимиркой тогда, дура-баба. Да и потом много где поносило с тех пор мою буйную голову. Довелось мне побывать охранцом при торговых обозах у границ Ржавой Степи. После побаловал я при сваре меж князьями восточных земель, не поделили они, на чьей земле растет дубрава чахлая. И из-за этих жалких трех кустов немало славных воинов полегло, но добрая была драка, ох добрая. А чуть погодя занесла меня доля в Ладослав, где я сначала при корчме одной рубакой пристроился, а там уже и с ребятами Ивара дружбу свел. После и позвали они меня занять место за веслом на ладье. С тех пор и промышляем.

Под говор Молчана всплыли вдруг перед глазами мороки-видения давнишние, что Кощей раз за разом насылал на меня, норовя утопить в бурных водах Небыли. Как в одном из них вбивал кулаки в мое лицо добрый друг, щедро разбрызгивая кровь по полу несуществующей корчмы. Вот тогда-то мы и виделись со здоровяком в последний раз, выходит?

И еще отчего-то вспомнился давешний мертвец-старик в хлипкой хибаре…

Тьфу ты, наваждение.

Мы шли бойко, не отставая от остального отряда, продвигавшегося через редкий лесок. Вокруг нас бушевала сочная зелень, словно природа старалась в полной мере насладиться тем кратким мигом теплоты, что так недолог в северных землях Руси. Травы шелестели вдоль тропы, а в чаще нет-нет да и потрескивали стволами деревья. И разрастающийся день казался добрым и светлым, если бы не незримое давящее чувство беды, что тенью легло на эти края.

Молчан поправил свой щит за спиной и удали ради подбросил и поймал копье. Бахвалился, значит. А после продолжил:

– Времена-то сейчас диковинные настали, Нежданчик. Неспокойные. Слухами земли полнятся, да один другого мрачней. А это что значит? – Он подмигнул мне и слегка ткнул локтем в бок, да так, что я скривился от боли и согнулся в три погибели. Нет, не умел никогда рассчитывать силушку неугомонный мой знакомец. Отчего я частенько страдал. – А значит это, что хорошее нынче подспорье, чтобы прославиться. Да и разжиться лишним мешочком звонкого злата-серебра. Вот и пошли мы внаем к князю града Ладослава. Мы, значица, его речные пути от других лихих людей охраняем, а заодно уму-разуму учим излишне дерзких купцов, что не хотят хорошую долю в казну платить. И конечно, свой навар имеем.

– Что-то не вижу я здесь славы великой, – хмыкнул было я, но Молчан прервал меня, воздел палец вверх и проорал явно подслушанную где-то фразу:

– Время покажет, кто останется в веках и песнях гусляров, а кто гнить будет на дне!

И я счел за благо не спорить, потому как ребра все еще поднывали.

Так за дружеской болтовней миновали мы перелески, и теперь путь наш лежал через дикие поля. А там уж виднелись впереди, не больше двух дней пути, первые приземистые горы. Не горы даже – так, холмы.

За то время словоохотливый Молчан поведал мне, что в очередном речном дозоре услыхали они в одной из прибрежных деревушек о напасти, что одолевает местные края. О страшном неведомом чудище, о каменных людях, о гибели жуткой. Воины-то, понятно, слушали те байки, пряча ухмылки в длинных усах, но вот волшбарь Шинора (я так и прознал, как зовут колдуна) как выведал про ту тварь, так весь аж и затрясся от волнения. Рассказал мой друг, что тогда утащил Шинора вожака подальше, и долго о чем-то они толковали, долго шушукались. И неведомо, что напел Ивару чаклун, да только по возвращении заявил главарь, что выступают они немедля к тем деревням, что под гнетом нечисти страдают. В помощь, так сказать, посильную.

– Сам понимаешь, Неждан, – говорил Молчан, – у нашего брата уклад другой, нежели у витязей или ратников. Нам слово вожака не указ, коль сомнения есть. Ну, мы истребовали ответа с Ивара, на кой ляд бродить нам по полям да весям в поисках незнамо чего, какой с этого навар? Тут-то волшбарь нам и растолковал, что читал он в древних писаниях о лютом чудище, что способно в камень живое существо обратить. И что по всему выходит, что это оно самое и злодействует неподалеку, а за голову той твари можно получить столько злата, что ладья не увезет! Потому как башка та силу свою даже после гибели нечисти не теряет. Много кто из владык за такое готов будет мошной потрясти. Загорелись глаза у братков, почуяли они далекий звон, а потому вызнали мы подробности, куда нам путь держать, оставили с ладьей дозор надежный да и двинулись в путь-дорогу.

Я слушал рассказы своего друга, и не покидали меня странные сомнения. Уж больно сведущ был волшбарь Шинора для простого колдуна при набежниках, уж больно большую власть имел он над вожаком. Много, ох много было вопросов про то всего лишь за один день. Который, между прочим, только начинал клониться к закату.

Я слушал да мотал на ус.

Лишь на землю опустились лиловые сумерки, а солнце стало наливаться дурным тяжелым золотом, заваливаясь за край мира, Ивар отдал приказ раскладываться на постой. Лагерь разбили прямо там, где шли, облюбовав небольшую опушку у самой кромки темного уже леса. Дикие поля остались позади, и завтра дорога наша пролегала через неприветливого вида дубравы. Или же это просто мне вдруг показались они таковыми в наваливающихся потемках.

Весело запылали костры, расстелились по земле походные плащи-роспахни, забулькала вода в походных котелках-виселках, и вскоре в нее уже ныряли самого разного рода припасы. По традиции уважили и лешего да лесовичков, водрузив немного ягод и хлебца на ближайший, будто для той нужды и торчащий тут пенек. Хоть, как я слыхал, речные братья не особо почитали любую нечисть, кроме водной, а все же уклад соблюдали. Оно и понятно: коль завтра путь твой через владения чащобного хозяина, то лучше лишний раз поклониться, нежели три дня блудить да шарахаться от березы до березы. Не отвалится спина, поди.

А когда ночь уже опрокинула ушат черной смолы на мир, вся ватага развалилась вокруг тлеющих кострищ, сытые и уставшие с дневного перехода. Вяло текли разговоры, перемежаемые грубыми разбойничьими шутками и незлобивыми перебранками.

Ушкуйники делили будущую добычу.

– Вот зарубим гадину, сдадим за барыш какому-нибудь князьку-фуфлыге, так на свою долю я отстрою хоромы. Прямо посреди Ишем-града! – мечтательно басил один из воинов, ласково поглаживая древко боевого топора.

– А я себе ладью срублю. Да соберу самых буйных да лихих молодцов. И пойдем мы до самого Хладного океяна! – зажмурился довольно другой детина, рыжебородый и рябой, но тут же осекся и добавил быстро: – Коль ты, Ивар, добро дашь на такое дело, конечно!

Вожак, сидевший чуть поодаль и привалившийся к широкому стволу старой сосны, лишь снисходительно кивнул. Решим, мол.

– То ладно, а вот я… – начал было третий, но его прервал седовласый дядька в летах:

– Эй, кочеты, а прежде чем бахвалиться, кто каким богатеем станет, не хотите ли для начала одолеть чудище?

Это была явная подначка, и она сработала как нельзя лучше.

Удальцы принялись голосить наперебой, как быстро и как шустро они заборют тварь дикую. В красках описывали способы подвигов, и враг уже был изрублен, сожжен, исколот копьями, истыкан стрелами, забит каменьями и даже один раз одолен врукопашную раз на раз. Последнего, впрочем, быстро подняли на смех за излишнее завирательство. И я, лишь невесело наблюдая за спором, в этом шуме и гаме не сразу распознал вклинившийся и все нарастающий голос. Очень уж знакомый голос.

Горын.

Череп говорил сначала тихо, но потом все громче, сильнее. Голос его нарастал, срывался на хриплый крик. Мой спутник уже почти вопил, выплевывая слова скороговоркой, и будь у него слюна, он брызгал бы ей.

– Дубины! Олухи! Угланы обгаженные! Делить они собрались, богатыри подкроватные, побеждать да обарывать. Спорят, кто красивше да более споро одолеет зло, развалившись с полными пузами у костра. Судачите, будто бабы! Да вы и в толк взять не можете, что то, что ждет вас впереди, схарчит всех разом, обратит в каменья и глазом не моргнет! Такие вояки чудищу на один зубок…

Тишина.

Горын, задохнувшись-таки от гнева, запоздало сообразил, что выдал себя, а я сидел напротив молчаливой оравы оторопевших людей и понимал, что нынче одно неосторожное слово или движение может быть последним. Суровые лица набежников, на которых читалось недоумение вперемешку с опаской, все как один таращились на навершие моего посоха.

На череп непутевый они таращились.

И опять грубые, мозолистые руки медленно потянулись к топорам. Привыкшие решать дела одним манером, сейчас речные братья искали самый знакомый выход.

Украдкой я покосился на Молчана и убедился, что на моего друга говорящая костяная башка произвела не меньшее впечатление, чем на его подельников. Даже сидящий поодаль Ивар как-то подобрался, вжался спиной в шершавый ствол сосны.

А еще я успел приметить, что единственным, кто почти никак не удивился, не испугался, не стал нашептывать обережные наговоры, был волшбарь. Будто каждый день видел самозваный знаток василисков яжьи черепа говорящие. Экая невидаль, подумать только.

Но сейчас мне было не до него, потому как мгновения текли тугой смолой и судьба могла в любой момент качнуться в любую сторону.

Набрав полную грудь воздуха, я как можно непринужденнее брякнул:

– Совсем забыл вас поручкать. Это вещий череп, мой верный друг и спутник в странствиях. Горын, это добрые люди, добрые люди, это Горын. Он очень любит закаты, милых девиц и гулять вдоль берега…

Я понимал, что несу несусветную чушь, но в некоторых случаях именно глупости могут стать тем самым зернышком, что перевалит чашу весов в нужную сторону, и ножам уступает место улыбка. Так случилось и в этот раз.

– А как это он гуляет без ножек? – с сомнением спросил кто-то.

– Тебе ж сказали: на девицу прыгает и гуляет, – ответили недотепе. Кто-то хихикнул, и я понял, что расправа над незадачливым ведуном и его не в меру болтливым спутником откладывается.

– Сейчас бы с девкой какой да погулять бы…

И постепенно речные браться углубились в обсуждение милых сердцам девиц, как-то и не припомнив о пламенной речи Горына и его устрашениях. Или же не хотелось им перед завтрашним нелегким днем терзать себя сомнениями.

Я же, убедившись, что про нас мигом все забыли, накинулся на своего спутника:

– Ты чего, белены объелся, так врываться, да еще и со страшилками? – зашипел я черепу прямо в то место, где при жизни у него должно было быть ухо. – Да что с тобой, Горын? Ведешь себя в последнее время будто чурами бахнутый!

Череп лишь виновато молчал и поблескивал бледными огоньками глаз, которые впервые за прошедший день теперь зажег. Еще бы, можно было теперь не таиться.

Не добившись ничего путного от спутника, я плюнул на это дело и стал готовиться ко сну, но не успел я расстелить плащ и притулить котомку, как рядом со мной образовался волшбарь. И как подобрался, я даже не приметил.

– Пойдем, – коротко, но мягко сказал он. И, видя, что я не особо кинулся исполнять, уточнил: – Ивар зовет.

Вздохнув, я стал подниматься.

Вдали от костров было зябко и темно.

Или же я уже пригрелся и разомлел, но теперь меня била мелкая дрожь, и я всеми силами старался сладить с ней, пока следовал за Шинорой.

Идти пришлось недолго, и уже шагов через двадцать я смог разглядеть в темноте знакомый приземистый силуэт Ивара. Судя по всему, разговор не терпел внимания чужих ушей, но и удаляться от постоя было ни к чему.

Остановившись возле небольшого валуна, у которого замер вожак, я стал переводить взгляд с него на волшбаря в немом ожидании. Однако же они не спешили начинать задушевную беседу. Решали, можно ли толковать со встречным ведуном, которого толком и не знали? Хотели выведать что-то? В то, что такие матерые головорезы просто не знали, с чего начать, я не верил ни мгновения. Таким горло топориком раскрыть что чихнуть, не в их норове смущаться. Я же не спешил, ждал.

– Братья, – все же заговорил негромко главарь, посмотрев мне прямо в глаза, – часто живут мгновением. Доля у нас такая, что на заре ты кашеваришь да песни поешь, а к вечеру уж можешь на дне речном остывать, на радость рыбкам да утоплякам. Вот и любят они горланить почем зря. Оно так легче.

Он быстро зыркнул на Шинору, и я едва успел углядеть еле различимый ответный кивок.

– Ты ведун, – продолжил Ивар. – Ты многое знаешь, многие тайны хранишь. Может, и нам что присоветуешь…

Главарь медленно, словно нехотя потянулся, на миг распахнув плотный плащ, дабы я мог в полной мере насладиться тусклым блеском топора и кривого кинжала на бесерменский манер. Стращать удумал?

– Скажу честно, ведун, я был против этой затеи, – вдруг по-простецки, почти с дружескими нотками заговорил вожак, и была эта смена настолько резкой, настолько внезапной, что ошеломила меня похлеще удара обухом из-за угла. – Не понравился ты мне, с первого мига не понравился. И если бы не Шинора, то никакие старые шашни с Молчанчиком не спасли бы твою шкуру… Вот и сейчас колдун присоветовал тебя звать. Потому как явно ты больше таишь, нежели хочешь показать.

Он как бы невзначай кивнул на навершие моего посоха, и я мигом понял истинную причину такого внимания. Ну конечно, пока простые вояки набалтывали обережные наговоры, плевались через плечо и крутили за спиной шиш, прозорливые главарь и волшбарь уже прикидывали, что можно извлечь из нового знания. Хитры, ох хитры верховодцы ушкуйников. Таким палец в рот не клади!

– Нужно твое разумение, ведун, – осторожно вмешался колдун, склонив набок голову, отчего все его многочисленные цацки меленько забренькали, зазвенели. – Спор у нас вышел с дорогим Иваром. Он, как муж ратный, склоняется в борении с чудищем к засаде. Вызнать берлогу твари, устроить схрон да и в нужный момент напасть боем лютым. Изрубить гадину в куски.

Вожак кивнул, подтверждая слова волшбаря, но тот, не обратив на это никакого внимания, продолжил:

– Я же хоть и несведущ в древних таинствах, однако ж где-то читывал, что подобных созданий простой сталью не одолеть. Все же не мертвяк какой или нечисть озерная, что от булата да серебра шарахается в испуге. А еще попадались мне, уже не упомню где и когда, заметки занятные: мол, поражает своих жертв дрянь сия взглядом смертельным. Он и является гибельным для всего живого. Да в этом-то и гибель чудища. Коль вовремя выскочить с зеркалом начищенным, то глянет нечисть лютая в отражение – и саму себя в камень обратит навеки. Вот и спорим с Иваром, какой ход лучше: силой аль смекалкой, как думаешь, ведун?

Я только открыл было рот, чтобы честно признаться, что понятия не имею ни про засады набежные, ни про древние тайны, да и про тварь эту страшную узнал лишь пару дней назад, но меня прервали самым наглым образом.

Кажется, Горын совсем перестал таиться и хоть как-то сдерживать себя.

– Зеркальце, – ядовито процедил он, передразнивая колдуна, – тоже мне девицу-красавицу нашли, чтоб она на отражение свое любовалась. Горе-борцуны! Такие, кто с зеркальцем на это чудище ходили, уже ни вам, ни кому другому ничего не расскажут. Так и стоят небось где-то дурнями каменными. Зато с зеркальцем в руках. Меньше тебе, ворожей бородатый, надо читать сказки заморские про баб змееголовых – глядишь, доживешь до седин. Тебе вроде недолго осталось.

Не надо было иметь мудрость старика Баяна и смекалку наставника Стояна, чтобы догадаться: в этом разговоре я принимал участие лишь как носильщик. И, судя по плохо скрываемому удовольствию на лицах главаря и колдуна, нужный им собеседник начал болтать. Как там недавно смеялся один из бородачей у костра? На девицу прыгает и гуляет…

Что ж, Неждан, по всему выходит, что ты именно та девица из шутейки.

А между тем Шинора, моментально позабыв про меня, уже наговаривал Горыну елейным голосом:

– Твоя правда, Горын-батюшка, не имеем мы глубоких познаний в таких делах. Потому не подсобишь ли ты нам советом каким?

И друг мой дорогой, костяной верный спутник, кого Лада-яга наставила помогать мне во всем да оберегать, вдруг легко и наивно согласился.

– Отчего ж не подсобить? – довольно заскрипел он. – Подсоблю. Я человек…

На миг он запнулся, но почти сразу продолжил:

– Человек… да, человек старый. Мудрый. Всякого повидал, много знаю. Да только мало кто слушает. – Он с нескрываемым вызовом посмотрел на меня. – Так что помогу советом. Есть борение одно, только… Как дойдем до места-логова чудища клятого, тогда и сядем крепко думать-решать, как применить. А пока на покой пора, все ж с первыми лучами солнца в путь-дорогу.

И он фальшиво зевнул, широко распахнув зубастую челюсть.

Я тоже стоял с разинутым ртом, совершенно ничего не понимая и не в силах поверить, чтобы хитрый, коварный Горын вдруг так легко и запросто подпал под неуклюжую лесть да переметнулся в помощники разбойников. Однако ж уши меня не подводили.

– Добро, – хмыкнул довольный главарь, едва усмехнувшись колдуну. Шинора же часто и взволнованно закивал и добавил:

– Да, да, уже поверьте, как дело сладится, мы вас не забудем.

И по мимолетному кровожадному проблеску на самом дне его глаз я убедился сполна: уж точно не забудут.

Не в силах больше сдерживать внутри клокочущий гнев, я резко развернулся и, даже не кивнув, заспешил обратно к кострам.

Стоило больших сил мне не швырнуть проклятый посох с коварной башкой подальше в кусты, а лишь воткнуть в землю подальше, за деревьями. В ярости я пнул так и оставленную свою накидку и плюхнулся на нее. Вид у меня, по всему, был такой грозный, что сунувшийся с расспросами Молчан только глянул мне в глаза и тут же отвалил подальше к остальным братушкам.

Чтобы быть целее.

Постой ватажников постепенно засыпал.

Я долго ворочался и все не мог никак забыться сном. То ли донельзя странное и диковинное поведение Горына, то ли загадочная череда событий последних дней терзали меня, но никак не удавалось даже сомкнуть глаз. А потому после множества бесплодных попыток я поднялся и стал бродить вокруг лагеря без цели. Дозорные, выставленные для порядку, на меня не обратили особого внимания: мало ли пошел ведун до ветру в кусты, всякое бывает, все мы люди, – и я не заметил, как убрел уже на порядочное расстояние от привала. А как опомнился да повернулся, то тлеющие и поддерживаемые дозорщиками костерки лишь смутно угадывались в смоляном мраке. Порешив, что уже достаточно нагулялся, я собрался было вертаться назад, когда в кустах неподалеку раздался едва различимый хруст.

Мигом хлопнув себя по связке оберегов и нашептав пару наговоров и от зверя лютого, и от беды случайной, я протянул руку за пояс и только теперь понял, что оставил в лагере и короб с ведунскими гостинцами, и посох. Вот растяпа! Однако ж верный спутник каждого уважающего себя человека, ножик, всегда был при мне и уже через миг впорхнул в руку, уютно примостившись шершавой рукоятью в ладони.

Но не успел я бросить в темноту ни одного нашептывания-клятья, как оттуда раздался знакомый лелейный голос:

– Тише, тише, ведун! Не ровен час, пришибешь бедного волшбаря каким колдунством. – На тропу из зарослей спокойно вышел Шинора. Пробормотал что-то быстро, и тут же между пальцами чаклуна вспыхнул огонек. Невольно оценив умелость своего непрошеного спутника в бормотании на духа огня, я все же зло проворчал, глядя в улыбающееся лицо:

– Ведуны не колдуют. Следил за мной?

– Да, – как ни в чем не бывало ответил Шинора и растянул рот в еще большей улыбке, топорща усы. – Тоже не спится в такую ночь, очельник. Вот и решил прогуляться. Смотрю: бредет по кромке леса хороший человек. Дай, думаю, составлю компанию. Авось вместе дорога веселей пойдет.

Впервые за долгое время я ощутил холодную злобу. Она нарастала где-то внутри, ширилась. Словно та губительная пустота, что до поры таилась от оберега Лады, теперь вновь стала набирать силу. И там, в черном бездонном провале в груди, она клокотала, бурлила, но пока еще не могла найти выхода. Держал еще гостинец Лады двери темницы, но я чувствовал теперь, что захоти я – враз смету все преграды. И тогда ничего не будет сложного в том, чтобы сделать один мягкий шаг, отвлечь дурня-колдуна болтовней и ткнуть ножичком в открытую шею. Вон виднеется жилка сбоку от бородищи, дергается, будто зовет.

Мысль эта была спокойной и… рассудительной, что ли. Хорошей она была, правильной. Но тут вдруг случилось то, от чего у меня чуть не подкосились ноги. В голове моей раздался насмешливый голос Лиха:

«Не время, мальчик мой, железяками размахивать. Ишь какой вояка нашелся! А теперь прислушайся к себе нехорошему и хоть раз внемли матери. Мама дурного не посоветует!»

В последнем я очень сильно сомневался, но от этого голоса, от этих веселых, искрящихся безумием ноток дрогнула пустота. И я отступил на шаг от непоправимого. А меж тем Лихо продолжала:

«Нет, я-то не против, чтобы прирезать колдуна, какой-то он… неправильный. Ты головой думай, сынок. Заколешь его и… деру? Найдут. Это ребята матерые, а чаклун явно не из последних в шайке, за него люто спрашивать станут. Просто порешишь и прикопаешь тут, мол, мало ли что случилось? Так дозорные первые же укажут, что ты шлялся незнамо где. А ушкуйники люди суровые: прижгут тебе пятки огоньком – ты мигом все и поведаешь. Потому что ты никак не крепкий до пыток, мой мальчик. Так что уймись. До поры…»

Я стиснул зубы, подавляя в себе гнев. Как это ни противно, но Лихо была права кругом. Да и с чего вдруг такое закипело во мне, что готов я был лишить жизни ни за что человека, лишь от неприязни? Хуже самого последнего головореза!

Кажется, я долго молчал и вид мой был не самым располагающим, потому как Шинора перестал улыбаться и с тревогой спросил:

– Нездоровится тебе, очельник? – Кажется, он говорил искренне.

– Живот скрутило, – соврал я наугад. – Не юли, чаклун, не для бесед праздных ты за мной шел. Говори как есть.

Колдун притворился, что поверил мне, лишь коротко кивнул. Хорошо, мол, поговорим начистоту. Он дернул укрытой под грязными лохмотьями рукой, и только теперь я увидел, что он прятал там длинный кривой нож. Тоже не промах был, выходит. Побрякивая своими ожерельями и бусами, он уселся прямо на землю, разметав бесформенные края тряпья, и приглашающим жестом указал мне на место подле себя.

Я нехотя сел.

– Не буду ходить кругами у колодца, ведун. – Голос Шиноры разительно изменился: пропал мед, остался только уксус. Стылый и горький. – Не знаю я, где ты взял ту голову, что на посохе твоем обитается, да как она тебе досталась, но прими мой совет. Будь с ней очень осторожен. Коль верно я мыслю, кто это, то большие беды могут случиться. Очень большие.

Чуть подавшись вперед и чувствуя вновь подкатывающую волну злобы, я прошипел прямо в лицо колдуну:

– А с чего я должен слушать какого-то заброду, что отирается при разбойниках-ушкуйниках да гадает им на удачу по птичьему помету? Не с того ли, что этот заброда явно знает гораздо больше, чем полагается завалящему волшбарю при набежниках? Да так много, что не каждый седой мудрец при князьях разумеет. Какого ляда мне слушать тебя, когда ты чинишь распрю между мной и моим другом Горыном, когда знаю я тебя меньше двух дней?

Колдун не обиделся, даже не изменился в лице. Он вновь широко улыбнулся и легко поднялся.

– Мое дело – предупредить, ведун. А там уж поступай как знаешь. – Шинора развел руками, всплеснув огоньком, отчего по тропе заплясали наши тени. – А что про знания… Так, записей умных много читал. Очень много.

Колдун усмехнулся и не спеша зашагал обратно к постою, едва слышно позвякивая многочисленными безделушками. А я так и сидел на теплой еще со дня земле и смотрел вслед удаляющемуся волшбарю.

Бывший ведун, отрекшийся от ремесла и снявший очелье? Прогневавший какого-нибудь владыку и бежавший мудрец?

Загадки ночными нетопырями носились в воздухе, трепетали мелкими крылышками, раздражали.

Солнце едва успело перевалить за середину небосвода, когда отряд вышел к границам заветного ущелья. Здесь, если верить молве, и обитало чудище невиданное, зверь страшный.

И вроде не было в этих краях ничего диковинного, и не похоже это место было на те, что описывают в былинах. Ничем не походило оно на логово жуткой твари: ни страшных, искореженных деревьев, ни черной тины под ногами, ни груд костей человечьих аль тумана ядовитого. Ничего. Обычные предгорья да разлом в скалах, каких немало встречается в северных землях, полных рудами. Солнышко красное опять же придавало всему вокруг светлой золотистой легкомысленности, и никак не укладывалось в голове, что среди такого чудного, погожего дня здесь может таиться погибель лютая. Так, помнится, в детстве, когда ведал нам Баян про славные битвы минувших лет, что происходили в лета давние, упоминал старик, мол, была сеча кровавая в день весенний, солнечный – все никак я не мог себе того представить. Пред взором сразу всплывали страшные зимние или ночные поля, полные трупов и кружащего в сером небе воронья. А вот так, чтобы под небом лазурным да под лучами светила ласкового какая гибель случалась… Нет, не мог я того в толк взять. И сколько уж повидал, и сколько лет минуло, а все одно вяжется смерть с чем-то зимним, темным. Вот и сейчас озирался я вокруг и не мог убедить себя в близкой опасности.

Разве что одно выдавало в природе неладное: теперь не то что зверья – птиц не было слышно. Даже ветер-озорник, кажется, покинул эти места, не играл он теперь листвой, не гулял меж скрипучих стволов. Повисла кругом тишина погостная, в которой слышны были отчетливо лишь шаги набежников да хруст травы под тяжелыми сапогами. Невольно мы все перешли на шепот, да и переговаривались теперь редко. Постепенно давящее чувство неизведанного овладело всей ватагой, и один волшбарь был по-прежнему непринужден и даже весел.

По указке Ивара вскоре мы встали на привал – подготовиться да прикинуть хитрости какие. И только позже, наблюдая за приготовлениями ушкуйников, я разумел, как опытен был главарь, потому как встали мы с заветренной стороны да под прикрытием нескольких валунов, что скрадывали б наш шум и самих из виду прятали, а пологий скос да извилина пред ущельем утаили бы наш запах. Хитро, ничего не скажешь. Неведомо никому, какой зверь впереди, чем живет, как дышит, так что лучше поберечься.

Не прошло и получаса, как меня жестом поманил Шинора, приглашая на беседу к вожаку. Понимая, что нужен им только Горын со своими безумными задумками, я лишь вздохнул и, взяв посох, побрел к месту. С черепом мы с тех пор так и не обмолвились ни словом, а потому я даже не представлял, что на уме у моего спутника.

Увязавшегося было следом Молчана остановил один взгляд Ивара, брошенный вскользь. Мигом остыл шумный мой друг, сник и принялся помогать разбивать постой.

– Говори, – негромко сказал главарь, когда убедился, что лишних ушей поблизости не осталось и в небольшой березовой рощице были только мы втроем. Вчетвером, если считать Горына. Именно к нему и обращался теперь Ивар.

Череп скрипнул челюстью, блеснул бледными огоньками глаз и загудел таинственно:

– Давняя память во мне говорит. Много веков уж не было чудищ подобных на землях русских, но когда-то полнились тварями такими края сии. Нелегко было обороть их, но возможно. Не сладит с гадом ни булат, ни стрела, ни слово волшебное. Ни зеркальце. – Он зыркнул на Шинору, и во мне поселилась уверенность, что череп попросту глумится. – Как и многое былинное да древнее, заключено все в силе тройственности, а потому прознали витязи, что трижды по три надо идти на чудище. Только тогда заветная связка сработает, обернется чудище трижды вокруг себя, хвост свой укусит да и издохнет.

– Ничего не понял, – раздраженно проворчал вожак, теребя длинный ус. – Говори толком!

Череп вздохнул и медленно, будто дитю малому, стал втолковывать:

– Отбери лучших воинов три раза. По три. И каждые три часа отправляй их в логово чудища.

– Так не лучше ль ватагой навалиться? – поразился слушавший до того волшбарь. – Вместе и сподручнее, и каждый другого щитом прикроет, удар отведет.

Горын горестно закатил глаза-огоньки.

– Не в силе дело, умишки! Коль можно было б такую гадину силой одолеть, то любые мужики из деревни лупцевали б чудищ за каждым забором, а не камнями стояли аль драпали с пожитками куда подальше! Говорю же: тайна тут заветная в тройственности! В этом вся волшба и заключена, что способна тварь обороть.

– Это что ж выходит, – не унимался подозрительный Шинора, – те самые первые на убой пойдут, чтобы последних силой чародейской напитать?

Судя по лицам вожака и колдуна, губить просто так людей, лишь опираясь на слова случайно встреченного черепа, было им не по нраву.

– Да нет же, – сокрушенно вздохнул Горын. – Схоронятся они до времени. Первые по правую руку в засаду сядут, вторые по левую, а уж как третьи подойдут, так и соединятся силы, что за то время будут копиться. Вот тогда-то чудищу и конец! Что ж вы, сказок не слыхивали?

Ивар с Шинорой переглянулись, и на их лицах явно читались большие сомнения. И я прекрасно их понимал, потому как то, что предлагал Горын, шло вразрез со всеми ратными хитростями или хотя бы житейской мудростью. Слать в неизвестность, в пасть чудища, малыми горстями людей сродни тому, что тушить огонь не полной кадкой, а брызгами. Пшик!

Но все же, видать, главарь принял решение. Шагнув вперед, он глянул почему-то мне прямо в глаза и процедил сквозь зубы:

– Будь по-твоему, голова мертвая. Но смотри у меня, коль не сладится дело, то я тебя и ведуна твоего самих отправлю нечисти этой в подношение…

Я промолчал и взгляда не отвел. Кивнул вожак да и пошел прочь, обратно к становищу, а следом поспешил и волшбарь. Я же еще некоторое время стоял недвижно среди молодых березок и думал. И лишь чуть позже негромко спросил у черепа:

– Ты знаешь, что делаешь?

Горын не ответил.

Прошло уже почти три часа с тех пор, как первая троица спустилась в узкую каменистую щель. Ушли храбрецы, стихли последние перекаты осыпающихся камней под ногами, и вновь на мир опустилось безмолвие. Поначалу все мы напряженно вслушивались в гулкую тишину, и легче б нам было, коль послышались бы отголоски битвы или даже просто вопли обреченных, тогда стало б ясно, что там что-то творится. Но нет. Ни звука.

Меня не покидало чувство, что Горын задумал какую-то каверзу, но я все не мог понять, какую именно, а сам череп вел себя странно и отрешенно, то разражаясь безумными длинными былинами про древности, то внезапно замолкая. Мой спутник явно был не в себе, и что творилось с ним, было мне неведомо.

Мы ждали.

Молчан, который вызвался было идти в первой троице, но неприметно остановлен мной, обиженно сопел в отдалении, в гневе правя заточку топора. Бедное лезвие ныло под взмахами точила и готово было сломаться. Меня это вполне устраивало, потому как, когда мой друг только собирался шагнуть вперед при выборе добровольцев, я прихватил его за рукав и отвлек на миг. И этого хватило, чтобы он припоздал – вызвавшихся было хоть отбавляй. Каждый хотел сыскать себе славу. А после уж я постарался растолковать украдкой Молчану, что, дескать, лезть не надо, что вся слава будет позже, а это все хитрость да уловка, чтобы зверя обмануть.

– Да что ж мы, друзей верных, с кем за одно весло держались, на гибель посылаем? – завопил было неспособный таиться детина, но я быстро успокоил его, что задумка тем и хороша, что никто не пострадает.

Друг мой вроде бы успокоился, но дуться не перестал. Поверил ли мне он? Не знаю. Потому как сам себе я не верил, равно как и затее Горына. Но выбора не было.

Во вторую троицу желающих было гораздо меньше, но все же собрались и вновь ушли в неизвестность ущелья.

И опять тишина.

Когда на землю опустились стылые сумерки, пришел черед третьей троицы и совсем не нашлось отважных, а потому Ивар собирался было назначить сам воинов, как его остановил волшбарь. Хитро прищурившись, он что-то зашептал на ухо вожаку, то и дело косясь на меня. И я уже понимал, к чему идет дело.

Разбойники.

Не хватило выдержки выполнить тройственный уговор. Да оно и понятно, потому как людей терять ни за медяху – нехорошее дело. Пошли на поводу у ведуна и черепа его клятого? Так пора бы опомниться, пока всю ватагу не сгубили. Да и очельник пущай свое дело покажет. А не вернется? Так чужая кровь на чужих руках не наша забота.

Вожак качал головой, слушая Шинору. А после указал на меня и бесцветным голосом сказал:

– Поиграли, и хватит. Ты пойдешь!

Волшбарь вдруг вновь припал к уху Ивара и жарко что-то зашептал. Тот нахмурился, но кивнул и добавил:

– А чтобы не удумал ты уйти тропками дальними, мало ли… – Короткое движение руки – и три крепких мужика, приближенные обережники главаря, мигом схватили не успевшего даже ничего сообразить Молчана. Дернулся раз-другой буйный молодец, да понял, что не сладить. Лишь зарычал глухо.

Ивар холодно зыркнул на него и, не глядя на меня, продолжил:

– Друг твой порукой будет, что и вернешься ты, и дело постараешься сладить!

– Вот как ты, Ивар, с верными своими набежниками поступаешь? – прорычал Молчан, рванувшись еще раз, но крепкий удар в висок от одного из пленителей заставил его обмякнуть и повиснуть на руках обережников.

Среди ватажников прошел робкий гул недовольства. Пронесся легкой рябью да и стих. Сильна, видать, была власть вожака.

Я, не говоря ни слова, подхватил поудобнее посох и быстрым шагом пошел к спуску в ущелье.

На навершии мерцал огнями глазищ череп и тоже молчал. Хотя он, казалось бы, как раз таки и должен был голосить громче всех про нарушение обряда тройственности, про древние уклады и прочее. Но нет…

Молчал. Лишь клацал челюстью при каждом моем скачке с уступа на уступ.

Я чувствовал, как в спину упирается множество взглядов, а передо мной медленно, словно нехотя, распахивался каменный зев провала.

Запах влажного камня и прелости властвовал здесь безраздельно. Солнце, лишь робко пробивавшееся сюда днем сквозь переплетение чахлых деревцев, каким-то чудом проросших на крутых скалистых скосах, не способно было выжечь эту вечную затхлость. Под ногами противно скрежетали мелкие камушки, и, чтобы не съехать с оползнем, я то и дело хватался за стены ущелья, ощущая под ладонью склизкий холод мертвых валунов.

Теперь, в сумерках, граничащих с ночью, эти своды вполне соответствовали логову чудовища, мрачные, молчаливые, таящие неизвестную опасность. Я, привыкший за годы странствий к черноте ночных лесов и призрачной дымке лунных степей, все же каждый раз ощущал оторопь и страх, оказываясь среди горных махин. Было в камне что-то настолько древнее, настолько давнее, что не помнилось ни деревьям, ни полям. Словно берегли холодные глыбы такое, о чем знать и не нужно. Берегли и молчали.

Пробираясь вглубь расселины, я больше думал не о том, как сладить с василиском, да и вообще можно ли было обороть его, а о том, чтобы не случилось беды с Молчаном. И чем больше одолевали меня сии думы, тем больше закипало во мне зло. Холодное, страшное, то, что плескалось во мне прошлой ночью. И в этот раз молчала Лихо.

Чуть не поскользнувшись на влажном зеленом от мха корне, я тихо выругался и решил прервать молчание, дабы и себя отвлечь, и что вызнать.

– Скажи, Горын, что будет с первыми двумя троицами, коль мы нарушили обряд и пошли в одиночку? – спросил я, пытаясь в потемках разглядеть путь.

Череп долго молчал, и мне показалось, что он не хотел говорить, выныривать из своих дум. Но мой спутник все же ответил:

– Брехня все это, – буркнул он нехотя. – Нет никаких «три по трое» и прочее. Это только в сказках три дня шагал, три пары стоптал, три года на печи и остальные байки. А те, что вперед пошли, сгинули, ясное дело.

В ужасе я застыл как вкопанный и уставился на Горына. Лишь с трудом выдавил:

– Так… так зачем тогда?

– Так надо, – коротко ответил череп и замолк, но, видя, что я не собираюсь сдвинуться с места, не получив ответов, проворчал: – Эх, ладно. Чтоб тебя! Смекнул я еще на привале, что раз в окрестных, далеко-о-о окрестных деревнях никого не осталось на поживу чудищу, то он голодный. Аль ты думаешь, что василиск все далече и далече летает от злонравства простого? Нет! Ему очи кормить надобно. Те, которыми он в камень и обращает. «Выглядывает» он из жертвы своей жизнь саму, до донышка, оставляя лишь гранит мертвый. То, что умереть уже не может. Догадывался я, что набежники рано или поздно тебя пошлют, потому как и ведун, и чужой. Тебя не жалко. Да ты и сам в том уверился. А посему схитрить решил, дабы дурень Ивар послал вперед своих головорезов. Потому как василиска с голодными очами нам нипочем не одолеть.

– Ты просто послал людей на смерть? – прошептал я, не веря своим ушам. И впервые глянул я на Горына совсем иначе, будто что-то надломилось во мне.

– Да, – спокойно ответил череп. – Или так, или сами каменной красотой стояли б. Понимаешь ли, родное сердце, василиск потому и насыщает очи, что только сытым может он забыться сном. Оттого и лютует. В этом его кружение. Эх, жаль, конечно, что подлец Шинора раньше времени удумал нас в ущелье спровадить, все же надеялся я, что насытим вдосталь тваринку.

– Жаль? Жаль, что не всех? – потрясенно качая головой, шептал я и все никак не мог поверить, что Горын, мой верный спутник, разделивший со мной столько дорог, помогавший добрым словом и делом, просто так взял и погнал людей на убой. Пусть набежников, но все же. Не в честную битву, а обманом отдал в лапы зверю. Да, много странного было в старом черепе, много непонятного, но чтобы так…

– Увы, Нежданчик, – как ни в чем не бывало вздохнул череп. – С десяток человек в три присеста вполне могли бы убаюкать василиска. А теперь… уж придется разбираться по-свойски.

– А… а отчего ты не сказал правду Ивару? – отрешенно спросил я. – Сам видел, что ему своих людей истратить как чихнуть в кулак.

Горын помедлил и мрачно сказал:

– А открой я правду, то добрый тятя Ивар тебя бы да Молчана в первой тройке и отправил. А так – нагнали таинств древних, обряд, давно забытый. Глядишь, и выгадали б всё. Но и так недурно, если покумекать. Не на пустое брюхо идем.

И, глядя, что я все больше тону в сумбуре собственных терзаний и мыслей, череп сурово добавил:

– Те ушкуйники, что вперед нас пошли, – то моя тяжесть, я ее понесу, не споткнусь. И не такое сдюживал. А вот коль ты сейчас раскиснешь, родное сердце, то горло Молчана, закадыки твоего разлюбезного, будет уже на твоей шее камнем. Крепко думай… Ох, Лада, удружила, конечно. С тобой пустым так-то слад полегче был…

Я зло глянул на Горына, но сейчас тот был прав. Никак нельзя было отступать, потому что там, в лапах безумного волшбаря и жестокого вожака, томился друг Молчан, спасенный мной от мертвячки, казалось, вечность назад.

Дабы спустить пар, я прорычал что-то про «закопать башку на ближайшем погосте» и двинулся дальше.

В черные объятья молчаливых камней.

На первого истукана я налетел чуть ли не с размаху, больно ударившись о каменный локоть грудью. И ведь хотел я запалить огонек, чтобы не соскользнуть в потемках в какую пропасть или провал, так нет, Горын запротестовал: мол, сразу теплом себя выдадим. Обещал дорогу указывать, а вот поди ж ты, не предупредил.

В почти кромешном уже мраке я все же смог разглядеть изваяние и с ужасом узнал одного из ушкуйников. Один из тех мрачных мужичков в амбаре. Кажется, Керя?

Набежник застыл в позе удивления, смотря широко распахнутыми глазами куда-то вперед и вверх. Руки его были пусты: застигнутый врасплох, он даже не успел выхватить оружия.

А чуть поодаль я обнаружил и двух остальных спутников несчастного разбойника. Вся вторая троица была тут и, судя по всему, обращенная в камень почти мгновенно.

Сказать, что я растерялся, было все равно что ничего не сказать. Как одолеть то, что способно обратить тебя в хладную глыбу в мгновение ока, увидев тебя раньше, чем ты его? Как сладить с такой напастью? Ни наговор не сотворить, ни подготовиться, ни обряд нужный да травы не собрать, не скрутить. Даже обереги, спрятанные под рубахой, впервые показались мне совершенно бесполезными безделушками. С птичьими костями да клыком черной собаки на веревке супротив древнего зла? И очень хотелось бежать, нестись прочь, пусть пропадет пропадом этот василиск, пусть князья присылают сюда витязей да охотников, пусть хоть богатырей разыскивают, не ведунская это забава – с чудищами невиданными раз на раз сходиться.

Очень хотелось бежать, но я знал, что пойду вперед. Потому что на дне котомки бряцал тихонько старый медный подносик-памятка.

– А теперь, ведунец, – злословный Горын, кажется, нарочно назвал меня исковерканно, подобно злыдням, – пора тебе завязать глазки.

Я вопросительно уставился на навершие посоха. И так темень, так еще и посложнее сделать путь-дорогу? Не натешился еще, спутничек?

– Охолонись, туесъ[7], – верно истолковав мой взгляд, вздохнул Горын. – Глаза тебе повязать, чтобы из-за случайного поворота птичка наша тебе в очи не посмотрела да в камень не обратила. Неохота мне тут с истуканом обитаться. Сам видишь по ребятушкам вокруг, что недалече тваринка. Вяжи тряпицу, говорю!

И я послушно перевязал голову срезанным куском рубахи. Затянул плотнее, чтобы ненароком что не углядеть, и аккуратно шагнул вперед, прощупывая мыском каждый камушек.

Я пробирался наугад куда-то вглубь ущелья, вслепую идя навстречу неведомому зверю. Пальцы нервно трогали стены, и я боялся упустить их, боялся остаться посреди неизвестности. Ни звука, ни шороха, ни эха в сводах, ни такой привычной капели. Только скрежет каменной крошки под подошвами и мое хриплое дыхание.

Ах да, и порой Горын шепотом, на самом пределе слышимости, подсказывал мне, куда держать путь. Честно признаться, делал это он из рук вон плохо. Да и рук-то у него не было. Ну вот, как всегда, нелепые размышления настигли меня в самый тревожный момент. Неисправим ты, ведун. Хоть кровь Лиха в тебя заливай, хоть ведогонь заветный наружу выворачивай, а все одно. Как говаривал наставник Стоян в моменты раздражения: «Дурнем был – дурнем и помрешь!» Прав был, выходит, Ведающий.

Шаги давались тяжело, каждое движение я тщательно вымерял, норовя прощупать дорогу хоть ногой, хоть посохом, и никакие негромкие негодования Горына не переменили бы моих действий. Потому что загреметь в глубокий провал, изломавшись всем телом, для меня было сейчас ничуть не лучше, чем обратиться в камень. Так что пусть ворчит костяшка кровожадная, а мы аккуратно топ-топ.

Медленно. Шаг за шагом.

Не знаю, долго ли мы проплутали по ущелью, оттого что очень быстро я потерял как счет времени, так и ощущение реальности и лишь брел вперед.

Наугад. Пока…

Острый запах ударил в нос резко, внезапно. Он не нарастал, не полнился, как обычно бывает при приближении к источнику смрада, а появился словно из ниоткуда, разом. Я остановился, осторожно втягивая носом вонь, и все не мог понять, то ли какой дурман опутал меня, то ли уставший рассудок все больше терял связь с явью, но…

Пахло курятником.

А если точнее, то пахло мокрой курицей. Пряный, густой дух свалявшихся перьев и помета. Такой ни с чем не спутать. И я уже хотел ехидно было спросить у Горына, что вообще происходит и не выбрели ли мы ненароком на окраины какой-то деревни, когда прямо перед собой я ощутил что-то.

Нет. Кого-то.

Не ведунским нюхом, не умениями заветными, а простым человеческим страхом. Такое бывает, когда вдруг чувствуешь на себе чей-то пристальный взгляд.

Взгляд.

Я в ужасе замер, где-то внутри уже догадываясь, кто может находиться передо мной. И в тот же миг прямо возле моего лица раздалось негромкое раздраженное кудахтанье. С перепугу мне даже показалось, будто слышались в нем вопросительные нотки: мол, почему этот странный человек еще дышит, почему бьется его сердце?

А я стоял, не в силах пошевелиться, вздохнуть, дрогнуть. Застыл, на всякий случай даже зажмурив глаза под плотной повязкой.

Тварь ждала.

Я слышал, как иногда она клацает чем-то, по звуку похожим на клюв, как скрежещут по каменной гальке ее когти. Иногда нечисть, хотя я не ощущал ее как нечисть, хлопала крыльями, вновь обдавая меня смрадом курятника. А я не двигался.

Клекот сменился на вызывающе гневный, и я ждал, что неведомое чудище вот-вот начнет рвать меня, но тут вдруг заговорил Горын:

– Ай люли, какая встреча! – Я не мог поверить услышанному, но череп бормотал ласково, нежно, да так искренне, что на какое-то мгновение я поверил, что он встретил старого доброго друга или родича. – Сколько ж лет мы не видались, родной. Как посмотрю, не поменялся ты нисколько: все так же пригож да хорош собой. Наделал ты немало шуму, как в старые добрые времена. Помнишь? Конечно помнишь.

Короткий кудах в ответ.

Я слушал бормотание Горына, мягкое, ласкающее, и ужас мой стал отступать, в голове все поплыло.

– Ох и вернулся ты в недобрый час, петушок. Не к сроку, да, видать, к знаку. Скажи мне, кочет ты мой родный, много ль выбралось детей былого?

Клекот в ответ.

Длинный, протяжный.

Плывут мысли, качаются на волнах памяти. Вспомнился мне вдруг тайник мой заветный в землянке, где ребенком в капище проживал я годы младые. Часто прятал я там найденки лесные, что таскал из ельника…

Я одернул себя, силясь вынырнуть из дремы. Да что ж это такое!

А Горын между тем продолжал баять:

– Это хорошо, это славно. Значит, так тому и быть. Но не ко времени, ох не ко времени, малыш. – И сквозь вновь наваливающийся туман мне показалась в голосе черепа какая-то дикая тоска. – Ты прости меня, петушок. Еще раз. А пока давай я спою тебе песню. Ты всегда любил песни.

И тут случилось то, чего я не мог себе представить даже в самом ужасном мороке Кощея. Горын запел.

Низким, слегка надломленным голосом, что нет-нет да и давал скрипучую трещину. И от этого слова становились еще жальче, еще печальнее.

Череп пел, и неслась во мраке пещеры, под тьмой повязки давнишняя тоска, потаенная, глубокая, и веяло от нее чем-то сокровенным, тем, что никому не откроешь, не поведаешь. Болью давней веяло.

Горын давно молчал, а мне все чудились отголоски дивных, непонятных слов, несших в себе давно забытый всеми смысл. Будто эхо далекого, невозможно далекого прошлого только что коснулось мимолетно, унеслось вдаль, тронув вечностью, и я там и остался стоять, жалкий человечек, крупичка мира.

– Можешь снять повязку, – раздался тихий голос Горына. – Теперь он спит.

Я сорвал с головы тряпицу и долго смотрел на большой валун посреди просторной ямы, которая образовалась здесь, наверное, много веков назад, вымытая трудягами-дождями. Сверху сюда все же проникал робкий свет звезд, и я мог разглядеть существо, что тихо сопело прямо на камне.

Поначалу я подумал было, что зрение подводит меня, но нет, ошибиться я не мог. Передо мной спал громадный, с добрую свинью, петух. Разве что свернулся он по-змеиному, клубком, обернув себя длинным чешуйчатым хвостом и сложив на спине куцые перепончатые, словно у нетопыря, крылышки. А в остальном обычный кочет с шикарным алым гребнем. Сопит вот, и даже слышно, как во сне тревожно клекочет. Снятся ему его петушиные сны.

Я с недоверием глянул на своего спутника: мол, это и есть ужасный василиск? Хотел спросить, да осекся. Не узнал я Горына. Не было на нем лица, если можно так вообще сказать про костяную голову, а все одно не было. Словно вновь закопали его, вынули нутро да и убили. Никогда не спрашивал я, как закончил свою жизнь череп, и понял, что никогда не спрошу. Много, видать, там было такого, что не стоило трогать.

И я так и стоял, не зная, что делать. Как будто лишним я здесь был сейчас, чужим.

– Пока спит, – вдруг глухо и безучастно заговорил Горын, – возьми две ветки потолще, заостри. Проткни глаза василиску. Лишь они у него уязвимые, все остальное не берет ни огонь, ни булат, ни волшба. Потому и не добраться до Очей, пока он бодрствует.

На миг он замолчал, несколько раз рвано вздохнул и продолжил, собравшись с духом:

– Выколи глаза твари, она и издохнет… А заодно и… этим не достанется. Нельзя, чтобы такая сила вновь по миру гуляла.

Повинуясь, будто еще не окончательно отойдя от диковинной дремы, я воткнул посох в густой мох, устилающий дно ямы, и стал озираться в поисках подходящих веток, когда взгляд мой упал на тусклую стальную полоску, еле проглядывавшую из-под завала каменной крошки, истлевших костей и свалянных перьев. Наклонился и подобрал железяку.

И долго вертел ее в руках, грустно улыбаясь.

– Что, Тютеха, нашел ты своих змеев? – прошептал я, глядя на старый, изрядно уже сточенный меч. Меч, когда-то давно уже виденный мной в маленькой деревушке в руках у местного дурачка. У грозного борца с полозами.

Эвона как, получается.

Пора было вершить дело, потому как тварь передо мной сгубила уже немало люда доброго, и заканчивать это надо было без промедления и сожаления.

Достав свой нож и взяв обломок меча в другую руку, я приблизился к спящему чудищу и приметился для удара…

* * *

Тело василиска Горын наотрез отказался оставлять так, заставив меня сначала тащить оказавшуюся непомерно тяжелой тушу в дальний конец ущелья. А после обломком меча долго копать в твердой каменистой земле схрон-могилу, куда я и сгрудил тушу чудища, засыпав яму булыжниками и ветками. И хоть череп сам подсказал борение супротив твари, но теперь меня не покидало чувство, будто совершил я на глазах у Горына что-то страшное, что-то жестокое. По отношению к нему.

Немного постояли над курганом и пошли прочь.

Меч Тютехи я вонзил в могилу. Все же помог одолеть ворога безобидный дурачок…

Возвращались молча.

То, что на постое разбойников что-то случилось, я понял, еще только выбираясь по каменистому скосу наверх. Не встречали нас дозорные, обычные для каждого ратного похода, не слышно было приглушенного гомона ватажников, не ощущалось присутствия людей. Когда же я смог вскарабкаться на тропу и обошел скрывавшие лагерь валуны, то взору моему предстала страшная картина.

Лагерь был покинут.

А если сказать вернее, то брошен. Кругом валялись кое-какие пожитки. Уходившие не забрали с собой вещи тех собратьев по ремеслу, кто не вернулся из ущелья, что само по себе было странно, потому как лихому народу любая вещица на пользу. Если не в обиход, то на продажу. Перевернутые котелки и деревянные треноги говорили о недавней сваре. И в этом я убедился окончательно, когда в высокой траве увидал первого покойника. А рядом и второго. И третьего.

Все это были люди Ивара.

Я бродил среди запустения и тишины, вдыхая аромат смерти, разглядывая тела. Что произошло здесь, что заставило набежников сняться с постоя и уйти, я не знал. Так и бродил по лагерю кругами без особой цели, пока не расслышал тихий зов:

– Н-Неждан!

Узнав голос друга, я кинулся к ближайшим кустам, туда, откуда он доносился. Одним махом отодвинул колючие ветви и замер.

В темном пятне крови, измазавшей траву вокруг и уже напитавшей землю, лежал Молчан. Был он весь изранен так, что льняная рубаха его теперь представляла собой сплошную багряную коросту. И одного взгляда на бледное, почти синюшное лицо друга мне хватило, чтобы понять: ватажник не жилец. И что, скорее всего, где-то в Пограничье одна из яг уже слышит тихий зов, подхватывает свою ступу и не спеша покидает домовину, выходя на промысел.

– Н-Неждан! – Губы друга с трудом разлепились, разорвав кровавую запекшуюся корку в углах рта. – Я знал… Знал, что придешь. Я хотел… помочь… Они ж тебя одного, а потом…

Говорить ему было трудно, но я не перебивал. Понимал, что хочет сказать он мне что-то для него важное.

На какое-то время Молчан замолк, собираясь с силами, но чуть погодя продолжил:

– Они ж… Ивар, гад, и Шинора… Я услышал… Говорили, что коль вернешься ты, то порешить тебя надобно… концы в воду. – Молчан надолго закашлялся, надсадно и страшно, пуская кровавые пузыри и давясь. – А нельзя ж так. Я путы ослабил… Хласт… он плохо узлы вяжет… вязал… Вырвался я, верное копьецо схватил и давай направо-налево…

Я слушал друга и чувствовал, как с каждым словом Молчана во мне что-то выгорает, умирает окончательно. Будто сейчас тот незадачливый наивный ведун, верящий в мир и добро, тот ведун, что вместе с другом отбивался на зимнем пустыре в Пущем, уходил безвозвратно. Уходил вместе с ведогонем веселого шумного детины. Не оглядывался.

– Я почти, Неждан, п-почти дотянулся до проклятого Ивара… – просипел из последних сил Молчан. – Но волшбарь сзади… н-ножиком. Гад… А там уж все навалились, истыкали… Б-больно…

Ватажник глубоко вздохнул, на миг взгляд его, подернутый пеленой, прояснился, он глянул на меня и, улыбнувшись, сказал:

– А помнишь, как мы с тобой от аспидов у Рубежа…

И замолк.

Замер с улыбкой на окровавленных губах. И в глазах его, разом вдруг помутневших, застыло радостное воспоминание о далеком приключении.

Я долго, до самого позднего вечера сидел у тела друга, перебирая в голове мысли, словно пересыпая из ладони в ладонь крупицы зерна. Могло ли обернуться все иначе? Что я мог сделать? Что сделал не так? Вечные вопросы – спутники непоправимого.

А когда краснеющее солнце начало прятаться среди еловых лап, валясь за горизонт, я встал. Достал нож и принялся ковырять теплую землю, пахнущую кровью…

Второй раз за эту проклятую ночь.

Светать только начало, когда я присыпал последний навал земли на свежий курган. Тело мое нещадно ныло после долгого труда, а руки, грязные и изодранные, мелко дрожали, но я не замечал этого.

Немного постояв над могилой друга, я положил несколько срезанных еловых ветвей поверх, дабы путь Молчана в Лес был покойнее, и, подумав, полез в котомку. Рылся я долго, нервно, пока не выудил с самого дна старый, изрядно позеленевший от патины гнутый подносик.

Повертел в руках.

Положил на курган.

– Там, в ущелье… – вдруг тихо заговорил Горын. – Тварь. Это был один из моих детей.

Я ничего не ответил. Смотрел на холм земли, катая напряженные желваки, и что-то больно жгло кожу на груди под рубахой в перевязи оберегов.

А когда ночь ухнула вниз, погребая под собой все вокруг, я перекинул котомку через плечо, выдернул из земли посох и пошел прочь.

Быстро, не оборачиваясь.

* * *

Мышка, лесная юркая обитательница, вынырнула из норки, с опаской повертела мохнатой головкой, часто и тревожно дергая носиком. Смешно пожевала и опрометью ринулась сквозь высокую траву. Остановилась возле большой горы, которой, мышка знала это точно, еще вчера здесь не было, и замерла. Принюхалась. Полевке было очень интересно, что громкие и страшные большие люди творили здесь, почему шумели так, что даже в своей глубокой норке она дрожала от страха и только теперь накопила смелости выбраться наружу.

Оглядываясь, мышка приметила что-то прямо возле земляной горы, подскочила и, склонив головку набок, стала с любопытством разглядывать свою находку. Тронула лапкой – отпрянула, обжегшись о еще горячую обугленную веревку. Фыркнула обиженно.

Не могла, глупая, знать, что такое оберег-самовязка, да и не похож теперь истлевший дотла пучок сплетенных волос на такую поделку. Так, жженый клок в хитром узле, не больше.

Мышка собралась было утащить странную находку к себе в норку, но лишь легкий взмах крыльев позади стал последним, что услышала любопытная полевка.

Ночь. В черное небо уносился филин со своей добычей.

* * *

Мы шли давно. Очень давно. Я не замечал, сменялись ли дни ночами, поля лесами, холмы реками. Помню дорогу и дождь. И одно желание: нагнать скрывающихся где-то впереди набежников.

В холодном моем рассудке не было и доли сомнения, что никто из них не уйдет обделенным. Мерно и спокойно ухала кровь в висках при каждом шаге. Кровь лиходея.

И безумно смеялась за спиной матушка, сверкая единственным глазом.