Интеллигентного вида крепкий высокий голубоглазый мужчина в возрасте сорока двух лет потер подбородок и придирчиво осмотрел награбленное добро, что его верные подельники сейчас складывали в темно-серую «буханку».
– Неплохо. Хороший навар, – буркнул он.
Поживились, не беря во внимание то, что в ходе облавы его люди ненароком уничтожили грузовик, за которым они, собственно, охотились. Но и с тел убитых военных было что подобрать. У каждого – по пистолету в кобуре и по автомату на плече. А в подсумках – десятки набитых магазинов. Хватит, чтобы протянуть денек-другой. После того как основной костяк бандитов выбили с Болот и Озер, известный на всю Зону пахан перестал заботиться о перспективах и предпочел жить настоящим, не строя далеко идущих планов. Его же друг – Волк, – с которым они еще по первой сходке сроднились, решил не списывать группировку со счетов. Он верил, что век их все-таки долог, а потому подрядился охранять плантации какой-то наркотической дряни близ старого хутора, заключив сделку с довольно мутным бизнесменом. Пахана не устраивал такой расклад, как не устраивал он и многих верных ему пацанов, но из-за уважения к Волку они не стали мешать. Пусть крутится как хочет.
– Ну че, пора и лыжи мылить.
– Мылим, Воркута.
Воркута. В прошлой жизни его звали Максимом. Но он не помнил, когда последний раз слышал свое имя. Закрыв глаза, он увидел старый, погребенный под кучей трупов и уничтоженный им же мир. Услышал детские голоса, что раздавались на залитых солнечным светом улицах, почувствовал запах свежескошенной травы на лужайках, различил чудесное пение птиц, что доносилось отовсюду. Лгут, когда говорят, что время лечит. Ничего оно не лечит, лишь притупляет боль. А затем – бьет под дых, напоминая о былом, сжимая сердце и калеча душу. Наверное, он умер. Давно. В тот декабрьский вечер. Ведь сознание – оно там застряло. А в настоящем, даже спустя двадцать лет, – одна оболочка осталась.
От сгинувшего мира – одно напоминание: маленькая и выцветшая фотография, которую он носил под сердцем и никому не показывал. Никчемный клочок бумаги, которому было уготовано пережить человека, запечатленного на нем: красивую кареглазую девушку – его несбывшуюся жену. Все бы отдал за одно мгновение с ней.
Маленькие снежинки, сотканные небесными ангелами, не спеша опускались на землю, укутывали ее белым одеялом. До нового, девяносто пятого, года оставались считаные дни. Атмосфера в столице уже Российской Федерации стояла соответствующая: горожане, обезумев, носились по рынкам и магазинам, что теперь ломились от изобилия импортных товаров, покупая продукты и всевозможные подарки. Не ощущалось, что совсем неподалеку разгоралась страшная война, что Чечню осадить решили, что ребят русских эшелонами на смерть посылали за-ради политических амбиций. Это все – где-то там, далеко. Здесь и сейчас – праздник, здесь жизнь кипит, здесь люди слишком заняты были, чтобы о такой мелочи, как жизни чужие, задумываться. Пока один с автоматом в окопе, другой с рюмочкой за столом. И все ему нипочем. Так было, так есть, так будет. В человеческой природе заложено. Все эти взрывы и разрушения – не более чем показное шоу, до которого сытой Москве не было никакого дела.
Дети в снежки играли, на санках катались, спорили между собой, кому Дед Мороз лучшую игрушку подарит. Максим и его возлюбленная – Катенька – прогуливались по заснеженным городским улочкам. Зиму он любил, но настоящую, а не слякоть и грязь. Эта зима выдалась именно такой, но в полной мере наслаждаться сей порой он не мог. В университет не поступил, отнесся к вступительным экзаменам легкомысленно. Ничего, подумал, в следующий раз повезет. Что страшного-то? Ну, даже если в армию заберут – не беда. Катька дождется, он знал. А там, за время, в сапогах проведенное, можно и материал хорошо изучить, и подготовиться лучше. Ага, ничего бы страшного, если бы не война. И теперь повестка, что на плечи упала, воспринималась не как «хиханьки-хаханьки, на пищеблоке отсижусь», а как перспектива вернуться домой в деревянном ящике. Сейчас-то повезло, выбил себе отсрочку. Но не навечно же. Говорили, конечно, что срочников на фронт не отправят, а не верилось. Боязно было. Если армия – «большая семья», то Максим бы предпочел остаться сиротой. По крайней мере, в девяносто пятом.
– Макс, давай летом рванем куда-нибудь? Может, в Крым? Мы ведь так и не побывали на море, а ты все обещал и обещал…
– Милая, – ответил он, поглаживая ладонь, в варежку укутанную. – У меня сейчас огромные проблемы, ты же знаешь… я… хочу, но…
– Я понимаю, – насупилась девушка.
– Просто надо разгрести. И все будет хорошо.
– А почему ты не можешь просто купить военник? Занял бы денег – у того же Эдика, например.
– Ты знаешь, как он зарабатывает на жизнь. – Максима передернуло. – Я не возьму эти кровавые деньги…
Даже не верилось, что он был так далек от всего этого.
Потерял он счет дням. Но те, что с облавы на армейский «МАЗ», минули, прошли относительно спокойно. Сегодня же пришли дурные вести. Некоторое время Воркута молчал и смотрел на тлеющие в железной бочке угли. Ветер свистел в окнах ближайших домов. Соратники молча ждали распоряжений главаря.
– Господа, фиговая ситуевина складывается, – начал вожак. – Вы все уже в курсе, что час назад с хутора причапал Угрюмый. Размалевал он мне очень невзрачную картинку. Наш Сиплый крыской оказался, под мусоров стелющейся. Выродок! Волка на перо посадил! Сиплый! Волка!
Волк был ему братом. Не по крови, но по понятиям. Оставлять такое безнаказанным было нельзя. Надо ответить. С помпой, показательно.
По рядам прокатилась волна перешептываний.
– Они все там перед сворой Турко булки раздвинули, – продолжил Воркута, когда обсуждения стихли. – Лишь Угрюмый, почет ему и слава, не лег под легавое начальство, а принес нам много ценной инфы. Теперь мы знаем, сколько уродов в лагере, чем эти уроды вооружены и какие из троп к хутору охраняются хуже всего. Вшивый генералишка нам больше не помеха, у него там бунт назрел[3]! А значит, остался только один вопрос! Какого хрена эти подонки все еще коптят небо?!
– Да! – со всех рядов.
– Дрожать крысы должны! Дрожа-ать! Сейчас они узнают, что бывает с теми, кто удумал нас за фуфлыжников принимать…
Слушать мерзкие вопли осточертело.
Бесконечный кошмар. Фильм ужасов, что ему предстояло пересматривать вновь и вновь. Без внятного и логического финала.
Прогремевший секунду спустя выстрел заставил черного ворона взмыть с флюгера на крыше хутора.
Сколько пытался залить тот вечер дешевым пойлом? Не забывался он. Отпускало, но лишь на короткий миг.
– Я бы и подольше с тобой провозился, мне не впадлу и замараться бы было, да ты того не стоишь. – Экзекутор сплюнул на останки Сиплого. – Крыса галимая.
Декабрь. Свет от уличных фонарей. Вьюга.
Предатель с развороченным черепом валялся под ногами, а Воркута, отставив дробовик в сторону, просто наслаждался приятным глазу и гнилой душонке зрелищем.
Поцелуй под снегом.
Ее последняя улыбка.
И струйка крови, что с губ сбегала…
Щелкал зажигалкой, из патрона винтовочного сделанной.
…после того, как раздалось несколько безжалостных хлопков…
Думал о чем-то.
– Это вы! – кричал он тогда на суде. – Вы меня таким сделали!
– Когда-то я дал слово, что отомщу этому миру, что взрежу его, как корку апельсиновую. Больше у меня нет брата. Благодаря тебе. Больше ничего не удерживает меня от того, чтобы дать своему обещанию путевку в жизнь. Самыми изощренными методами.
Трещали доски и рушилась крыша – это хутор горел. Уголовники вламывались в пристройку за пристройкой, умерщвляя всех и каждого, на ком была надета отвратительная черно-красная форма «Удара». Если попадались мятежники в типичных для бандитов пыльниках, их щадили: разоружали, привязывали к столбам, но не убивали. Бугор распорядился, чтобы им дали несколько лишних минут. За Рамой Воркута явился лично. От него он меньше всего ожидал предательства. Оттого и поступил с ним намного жестче, чем с самопровозглашенным «паханчиком» Сиплым. Не без помощи союзников заковал громилу в наручники и вывел на площадь, чтобы все помилованные могли насладиться зрелищем.
– Вы проиграли! – провозгласил Воркута. – Все кончено! – И продемонстрировал зажатый в руке нож. – Всем вам осталось лишь слезно попытаться вымолить у меня прощение! Те из вас, кто сделает это хуже других, получат очень мучительную смерть! Как эта вот шваль! – Достал из кармана пачку денег. – На, тридцать сребреников, Иуда! – И швырнул ее в стоящего на коленях Раму.
Нож понадобился, чтобы живот здоровяку вскрыть. Закончил, придирчиво осмотрел слегка замаранную куртку, скинул ее, облизнул окровавленное лезвие – и во взгляде его мелькнул огонек безумия.
– Угрюмый! Реши, кто легкую кончину заработал, – это по пульке в висок. А кто больший дятел, чем остальные, – таких бензинчиком – и заживо, чтоб согрелись хорошенько. Если кто-то будет молиться смешно, то пощадим его!
– Базар!
– Базар, вот именно…
Кто-то действительно поверил, начал вымаливать у палачей прощение. Зря воздух сотрясали. Не прощай предательство. Никому и никогда. Предавший однажды – предаст вновь.
Больше, больше трупов!
Да-да-да!
Он даже возбудился, упиваясь тем, как стрекочут автоматные очереди, как обрываются жизненные линии мелких крыс.
– Вы думали, что сможете кинуть меня? Что «Удар» меня прихлопнет? Что защитит вас от меня?! Вы, мать вашу, просчитались!
Центральная улица – вся красная, липкая, пропахшая порохом. Воркута, закинув дробовик на плечо, прошелся по закуткам хутора: обшарил каждый квадратный метр дворика, заглянул в каждую покосившуюся постройку, но, к своему удовлетворению, встретил лишь одного выжившего. Им оказался раненый боец «Удара», что полз к сарайчику.
– Эй! – окрикнул его бугор. – Ты что, уговорить меня хочешь, чтоб я тебе смерть милосердную подарил? Не, не подарю. Больно тебе сделаю. За жизнь свою грустную.
Ботинки у Воркуты были что надо: крепкие такие, с тяжелой металлической подошвой…
Воркута проверил все. Укрыться от его зорких глаз было нереально. Огонь разрастался, перекидывался на деревья. Выгорит и лес, и поляна, и лагерь этот проклятый. Несправедливость исправлена.
– Уходим! – объявил он своим боевикам. – Волк отомщен!
Но не верилось в то, что друга больше не было на этом свете. С ним с первого дня в Зоне. Столько дерьма хлебнули, а выход всегда находили. Прислушался к себе, думая, действительно ли Волк стал его близким – или ему очередной повод для зверств понадобился. Считал же, что кроме девочки с фотографии у него никого и нет. Разуверил все же Волк, все же в нутро его проник, засел. Это всё – не выкинешь. Что две зоны они вместе топтанули. Тюремную и аномальную. К карману потянулся, нашарил там – ключик к прошлому. Катенька, чтоб ее. Счастливая и вечно молодая. Вспомнилось, что в то мгновение, когда раздался щелчок кнопки на допотопном полароиде, они целовались перед подъездом, долго и жадно наслаждаясь друг другом, словно в глубине души подозревая, что видятся в последний раз.
Девяностые в России – лихое время. Время больших перемен и безнаказанного разгула преступности. Время, когда власть валялась на улице, а балом правили отмороженные на всю башню братки.
Следак расклад весь дал. Оказался порядочным малым – по ментовским меркам. Порекомендовал забыть, что в парке том приключилось, когда убитый горем Максим перед ним соплями мазался. Говорил ментяра, что не последний московский бизнесмен – очень уважаемый, само собой, – любовницу свою заказал, чтобы концы в воду спрятать. Та, мол, шантажировать его начала, грозилась семью его счастливую разрушить. Такова жизнь, так бывает, что перепутали жертву. Один дом. Один подъезд. По описанию подходит. Бывает. Дело закрыто. Руку, которая кормит, кусать никто не станет.
Что Максиму оставили? Память о пальцах ее, что из хватки выскальзывают. Крик отчаяния…
…и остывающее тело на асфальте…
– Гниды, – сплюнул. – Всем вам – да по делам вашим!
Пацаны шерстили дома – огоньки налобных фонариков мелькали в окнах.
Угрюмый ослабил лямку, его плотно набитый рюкзак соскользнул с плеча. Раскрыл, вытянул оттуда две банки тушенки, пристроил их к костру и присел на бревнышко рядом. Вытянул ладони, чтобы отогреть. Замерз, пока палатки ставил. Бандиты наблюдали за окрестностями, перекидывались друг с другом шутками и анекдотами, словно на хуторе ничего не произошло. Человек очень быстро учится убивать.
– Всех опознал? – спросил у Угрюмого подошедший Воркута.
– Троих не досчитался. Ефрейтор Костенко. Сорока. Рядовой Алабян.
– Найдем. Волк мне ближе кровного брата был, а я человек справедливый. Мы с ним путь с камеры смертников прочапали.
– Так это не гонево?
– Что?
– Камеры смертников, истории первых сталкеров.
– Я… твою мать… – Воркута замолчал.
Угрюмый насторожился, испугался даже.
– Я в Москве жил, – продолжил низким голосом Воркута. – До девяносто четвертого года…
Дорожки – его и Эдика – разошлись, когда первый по тропе криминала ползти вознамерился, а Максим – в институт поступать. Гибель Кати поменяла приоритеты, и сейчас он плелся к старому другу. Прошел по шумной улице, обитателям которой не было никакого дела до его беды. Зашел в магазин, кассирша в котором – полная дама средних лет – думала о том, как поскорее слинять на перекур, а не разделить с ним печаль. Спустился в метро и сел в шумный поезд, пассажиры которого в свои проблемы погружены были. Осознал: будь у него пистолет, он бы разрядил весь магазин в эти бездушные куклы. В ту дамочку, что книжку читала. О да, было бы символично, если бы страницы дешевого детективного романа оросило кровью. В того старичка, что внучке своей косичку заплетал. И во внучку эту – пули бы три всадил, чтобы не обманывалась, думая, что жизнь прекрасна. В мужика, что жену свою обнимал. И в жену его. Чтобы они вместе, вот так, в объятиях, как в сказке, умерли в один день. Красивая история любви бы получилась. Под стук колес Максим решил, что люди вокруг него – враги. Потому что боль его не разделили. Потому что злой рок обошел их стороной. Потому что судьба над ними сжалилась.
А у него – что?
Что у него?!
За что?
Поднялся по эскалатору, вышел из вестибюля, направился к модному ночному клубу, что Эдику принадлежал. Прикрытием это было – краденое отмывать…
– …часа четыре эту мразь прождал, потом еще через его телохранителей пробивался…
– …не все так просто, понимаешь. Мы не можем просто взять и наехать на кого-то. Не руби сгоряча. Я попробую узнать, что да как, пробью по своим каналам. Может, кто что и расскажет…
– Он рассказал, как оно все в теневой Москве устроено, кто под кем ходит, схемы всякие…
– …из тачки вальнули, лиц никто не видел. Бордовая «девятка», на такой лошье гоняет. Один дедок из местных номера записал. Пробили. Шпана это. Из той босоты, что за деньги за любую грязь возьмется. Раньше была, правда. Ха-ха. Теперь их… тебе не надо знать имени этого человека, здоровее будешь… короче, тот, что любовницу свою заказал, под крылышко босоту взял. Со второго раза нужную кокнули. По дороге в аэропорт расстреляли таксон, где она пассажиркой была. Бугор попробует за косяк их спросить, но… ничего не обещаю… сиди и жди, в общем.
Максим сел на крыльцо. В выигрыше остался лишь тот самый загадочный «уважаемый человек», сохранив семью и избавившись от компромата.
– Умолял меня просто забыть, и все. А как я мог это забыть, Угрюмый?
– У тебя есть пушка?
– Включишь ответку – билетом в один конец она для тебя станет.
– Пусть завалят. Пусть с камнем на шее на дно Москвы-реки. По хрену мне.
– Ну и дурак…
– Скажи только, где ствол достать можно.
– Та бери. – Передал ТТ. – Раз сдохнуть хочешь, то пожалуйста.
Жизнь не имела смысла. Две развилки ему остались: спиться к чертям или в чеченских окопах по частям развалиться. Так что дно загаженной речки – не очень-то страшный финал. Чтобы уверовать в это, понадобилось несколько дней…
– …я тогда по первой ходке пошел. Больше десятки оттянул…
– Фамилия-имя-отчество!
– Нечаев Максим Викторович…
– Фамилия-имя-отчество! – орал милиционер, охаживая парня дубинкой.
– Нечаев… – Сплюнул кровавый сгусток. – Максим…
– Отчество!
– Викторович…
– Паспорт твой? – ткнул документом в заплывшее лицо.
– Мой…
– Ну конечно, твой, совпадает ведь! – засмеялся…
…и ногами по почкам…
– Для профилактики. Увозим его!
– …когда меня судили, одним из свидетелей Эдик оказался. Повесил на меня еще одну мокруху, сказал, что я его бизнес-партнера из ТТ того шмальнул. Экспертиза его слова подтвердила…
В глаза ему не посмотрел даже. Втемную его разыграл. Его же глупостью воспользовался. Повесил грешок свой. Били его пистолетной рукояткой, головой в унитаз окунали. А он все равно в отказ шел. Тех четверых завалил, не скрываю, машину угнал, но никого больше не трогал. Снова били, снова уродовали, снова измывались. Смотрели, что сломается быстрее – дух или тело. Сам зачинщик веселья – лживый друг – приперся в изолятор, по-хорошему просил вину на себя взять. Макс в него плюнул тогда. Впаяли пятнадцать лет. И без признания. Двенадцать оттянул. Выпустили по УДО[4]. Подсуетились знакомые, коими он обзавелся за решеткой. Сдержали свое слово. Все двенадцать лет он подпитывался одной лишь мыслью…
– …как вышел, в Минск перебрался. Там одного дятла хлопнул, шишку важную. За такого сразу вышку дают. Меня и загребли, приговорили, короче, к подвальчику в одной очень интересной тюрьме. Думал, там к стенке поставят, а они, мразоты, на поезд посадили вместе с такими же бедолагами, как я. Так мы в Чернобыле и очутились, как хомячки подопытные. Выживайте, мол. Рассчитывали, что мы тут подохнем, но Зона нас пригрела, а легавых отрыгнула. Так с Волком и скорешился, когда понял, что врозь тут ловить не хрен.
– Интересно жизнь помотала. Москва. Минск. Припять. Жестко. Тушенки?
– Ты кушай-кушай, а за меня не боись. Я сыт. А вам всем надо сил набраться. Завтра будет новый день. И новые свершения.
– Будем искать оставшихся?
– Умный малый. Не знаешь, куда Турко отправил этих самых… как их там?..
– Костенко и Сороку.
– Да, их.
– Они пленного солдатика на КПП «Зимовище» повели.
– Значит, у нас есть цель.
– Стоит ли?
– Я же не попугай, чтоб повторять. Волк мне ближе кровного брата был. – Воркута облизнул пересохшие губы. – А двое козлов, что смерти его предали, еще дышат. Непорядок.
Над телами мертвых охранников возвышался призрак из прошлого.
– Привет, – улыбнулся Максим. – Ты прости, что я без приглашения. Думал, я сгнил в тюрьме? В следующий раз лохов всяких не нанимай, когда перо в бочину всадить хочешь.
– Слушай, это уже старые дела…
– Двенадцать лет, Эдик…
– Ты бы все равно умер. – Насупился, как ребенок. – Я понимал, что ты от своего не отступишь. А перейти ему дорогу – это в один конец билет.
– Мы были друзьями.
– Пойми меня, тут такая возможность была. Раз ты свою жизнь загубить решил, я захотел свою улучшить. Судишь меня за это?
– Я не позволял тебе решать за меня.
– Ты поступил бы точно так же, – запротестовал бизнесмен. – Ты же сам мне сказал, что жить тебе не хочется, что в тюрьме себе вены выгрызешь… ты…
– Мало ли что я сказал.
– Ты сам себя со счетов списал! Так зачем, чтоб ты напрасно сдох?! Так хоть мне помог…
– Разобрался со мной, со своим другом, устроился в жизни. Хорошо тебе было все эти годы, да?
– Мой партнер был крысой и воровал. А ты в смертники вызвался. Тут два плюс два сошлись, Макс!
– Ты мне задолжал. Проценты накапали слишком огромные.
– Где моя жена?
– Она была очень красивой…
– Бы… была?
– Холод морозильной камеры замедлит процесс… уничтожения ее прелестного личика…
– Ты… ты что… что ты наделал? Что ты сделал?!
– Забрал у тебя все, как ты у меня когда-то…
– Нет, это ты сам! Ты сам забрал у себя все! Сам!
Максим поднял пистолет с глушителем.
«Зимовище».
Воркута смотрел на покосившийся, посеченный выстрелами и тронутый копотью указатель. За знаком же – деревня новичков. То самое место, где для них все началось – и все закончилось. В этих руинах уже сложно признать тот старый добрый «предбанник», что стал отправной точкой для многих легенд Зоны. Сегодня здесь – развалины, сгоревшие дома и кресты убогие – редкие с именами, но по большей части без них.
– Очень жаль, что это не я бросил Лиса на съедение псам. Не привык я не получать того, что хочу. Так, орлята мои! Встаньте, чтоб я глянул, сколько вас и что вы из себя представляете. В шеренгу, да!
Бугор пересчитал отпетых головорезов. Ровно двадцать. Двадцать верных и неплохо натасканных псов, что были готовы жизнь отдать за своего хозяина.
– Кидаем косточки в старой деревне новичков, – распорядился он. – Отдыхайте, бухайте, делайте что хотите, но чтобы завтра были в строю. Всем все ясно?
– Вообще не базар! – за всех ответил Угрюмый.
– Разбежались!
Начали спускаться с горы. Скособоченные кресты – свежие – заставили насторожиться.
– Памятник себе воздвиг нерукотворный, – проблеял он под нос, ногой разворачивая надгробье.
«Ворон».
Табличка памятная – теперь в грязи купалась.
– Ну что там, Угрюмый?
– Все чисто, в деревне никого.
– А ведь кресты свеженькие.
– Напрягают вас?
– Да, пожалуй.
– Скажу парням, чтобы разнесли их в щепки.
– Умничка. – Воркута потрепал его по волосам. – Выбери пятерых ответственных, кто в ночной дозор заступит. Скажи, пусть по очереди спят. Вдруг этот креститель тут шарашится где-то неподалеку. Не хочу, чтобы он прошмыгнул и застал нас спящими.
– Сделаю.
– Молодец. Беги.
Зашел в ближайший дом. Обыскал его. За камином – пыльный матрас. Вытянул на середину комнаты, скинул с себя куртку и плюхнулся на мягкое. Вытащил из кобуры ствол, покрутил его в ладонях. Пистолет в руках открывал что-то, что в любом человеке где-то в глубине спрятано. Чувство превосходства, власти – пьянящее, прямо скажем. Оружие, а точнее, та вседозволенность, что открывается, когда берешь его в руки, – наркотик, эйфория от которого похлеще, чем приход от любого известного бандиту вещества. Как не кайфовать от того, что ты Бог? И что ты решаешь, кому жить, а кому умирать? Воркута не хотел это забывать. А вот Максим – тот мальчик, что мечтал о высшем образовании, о достойной работе и о счастливой семье, – предпочел бы, чтобы Воркута умер еще там, в гаражах. Но не свезло. Умереть предстояло Максиму. Или спрятаться где-то глубоко внутри. Чтобы больше никогда не показываться на свет.
Угрюмый сидел на одной из уцелевших крыш. Сомнительно, что тут снайперы бродят. В ночи не разглядеть, но паренек помнил, что там, за лесами, раскинулась старая железная дорога, которая оканчивалась обрушившимся мостом. Когда-то за мост шли ожесточенные бои. В том же двенадцатом году его контролировал взвод продажных военных. Стригли доллары за проход – с каждого новичка. Из числа тех, кто оперился и, решив покинуть гнездышко, полез вглубь Зоны. Если заплатил – с миром пропускали, могли разве что в спину плюнуть. Но если отказался, то даже назад не пускали: под «калаши» ставили, заставляли по альтернативному маршруту перебираться – через подземный туннель, усеянный «электрошоками». Везло, выживали – на выходе в упор очередью шили. Погибал – и хрен с тобой. Потом все равно обирали, хабар сгребая и деньги. Так что в какой-то степени было приятно узнать, что одна из марионеток Валерьевича во время прорыва к Свалке устроила подонкам в погонах настоящий геноцид. Все же такими вещами позволено промышлять братве. А законники берега попутали.
Звуковой сигнал КПК отвлек.
– Интересное кино. – Достал, разблокировал. – Посмотрим. – Уведомление от приложения заняло половину экрана. – О, вот оно что, – проговорил он, разглядывая карту местности. – Это че за фрукт? – Маленькая красная точка в километре от Зимовища исчезла так же внезапно, как и появилась.
У коммуникаторов новой партии была полезная функция, режим «стелс», то есть невидимости. При активации девайс прекращал отображаться у других пользователей. Этим пользовались, устраивая засады и налеты. Особенно от нововведений программистов из Института настрадались ренегаты с Озер. Пока в прошлом году группа Сиплого не уничтожила научный отряд. С тел ученых в том числе поснимали их личные устройства. Покопавшись в одном, нашли там приложение, что позволяло ловить сигналы даже со «скрытых» коммов. Приложение набрало популярность и распространилось среди бандитов.
Скоренько сполз по лестнице.
В дверной косяк забарабанили.
– Слышишь, тут это! У меня, короче, разговор к тебе есть!
– Войди! – выкрикнул Воркута, хватаясь за голову.
Как же громко.
В комнату влетел запыхавшийся Угрюмый.
– Есть… есть разговор… босс… – тяжело дыша, выговорил он.
– Я вообще-то спал. Кумекаю, что там что-то важное.
– Поймал сигнал. – Угрюмый сплюнул горькую слюну. – Одиночка, комм в «стелсе». У старого КПП или чуть дальше.
– Либо тот дебил, что крестов тут понаставил, либо кто-то еще. А ты как думаешь?
– У старого КПП. На дороге, что проходит мимо военной стоянки. Это путь к Дитяткам. Туда направлялись Костенко, Сорока и кавказец, когда Турко порезал наших на хуторе!
– Бинго! Я сразу об этом и подумал.
– Что делаем?
– Сюда они вряд ли сунутся. До утра – точно, – покусывая фильтр, рассуждал главарь. – Скорее всего, упадут там на ночлег. Схватил сигнал в «стелсе», говоришь? Калякнул кому-то малявку, значит. Встреча с кем-то? С заказчиком всего цирка на нашем хуторе?
– Гениально…
– Потому что думаю меньше, а соображаю больше. Лады. Смотри, что надо исполнить. Обойдешь всех, скажешь, что я приказал, чтоб тихариться начинали. Сегодня без пьянок и криков. Пусть попрячут все свои манатки с улицы, костры пусть затушат, а ряхи свои свиные в подушках затопят. Потом ложись спать, но дежурного попроси разбудить часиков в полпятого утра. Пойдешь на разведку. Узнаешь, куда они лыжи тянут. Вернешься – и мы вынесем их подчистую. Всех до единого. Свинтил!
Угрюмый ушел. Воркута же расплылся в улыбке.