«Партия Ленина Сила Народная Нас К Торжеству Коммунизма Ведет!» — коммунистически-красным лозунгом вопила многоэтажка, которая высилась из-за деревьев, сокрытых за забором, поверх которого была натянута колючая проволока. Перед ограждением – знак облупленный, на котором еще можно было разглядеть название мертвого города, а за указателем – шлагбаум, что когда-то в яму шмякнулся, да так и остался лежать там. Чуть поодаль от снесенной преграды стояла большая будка, над которой реяли обрывки большого государственного флага. Само же сооружение было обсыпано ржавчиной и пулевыми отверстиями.
– Привет, – прошептала.
Сделала шажок, за ним еще один и еще, дотронулась ладошкой до столбика с табличкой: «Город особого режима. Въезд строго по пропускам».
Проспект Ленина не был тем самым, каким он у нее в памяти остался. Странное чувство ее охватило, когда она сравнивать начала, когда увидела, что вместо ухоженных лужаек и аккуратных деревьев здесь были заросли рыжие, что контрастировали с серостью небосвода, а по центру, заменив привычные кумачовые стяги, что на ветру резвились, пробегали, треща электрическими разрядами, аномалии. Скрипы давно не смазанных дверных петель брошенной техники напоминали стоны умирающих, возвращали ее в те моменты, когда пали Армейские склады и Академгородок. Скай подошла к вышке, что у заброшенного пропускного пункта красовалась, взялась за лестничную перекладину, начала взбираться. Наверху уселась, подобрав ноги. Не верила, когда с высоты взирала на родную колыбель, что это он – тот самый город. Где солнце, звонкий детский смех, суета граждан? Не было всего этого. Вместо – осенний холод. И равнодушие копошащихся в мусоре диких псов. Всполохи аномалий, что проносились по узким улочкам, выглядели несуразно. Словно она сейчас рассматривала сувенирную открытку, которую разрисовал ребенок фломастерами кислотного цвета. Многие здания обрушились, дороги заросли кустарниками, а редкие дома-надгробия, в стенах которых больше никогда не зажжется жизнь, взирали на запустение уцелевшими окнами. Вдали виднелась труба Четвертого энергоблока. Поднявшись, Скай подошла к краю. Внезапно ей захотелось закрыть глаза и прыгнуть. Нет, не разбиться насмерть, а воспарить. Когда ей было тринадцать лет, кто-то спросил ее о самой сокровенной мечте. На что она глупо ответила, что всегда мечтала научиться порхать, как синичка. Смешно и глупо.
– Дайте до детства плацкартный билет, – пропела она.
На некогда жилых улицах было все: строительный мусор, кости, пакеты и кирпичи, детские игрушки и противогазы, гильзы, в конце концов. Только людей не было. Скай стянула с себя до чертиков надоевший рюкзак и откинула его в сторону, к какому-то тряпью, что на тротуаре трепыхалось. Вдохнула стылый воздух. Захотелось кричать, но глотку пробрало, как после водки. «У несчастных людей вместо души одна водка», – сказал ей как-то Андрей, когда она поделилась с ним своими переживаниями насчет Рахмана. Хорошая фраза. Вот только она вообще не пьет.
Бронзовые гербы монумента Дружбы народов больше не вселяли в нее трепет, как в прошлом. Их время испортило, замылило и песком заполировало, как и мечты человечества о социалистическом будущем. Немного постояв, подумав о всяком, девушка продолжило свое путешествие по миру утраченного детства, свернув на улицу Курчатова. Еще бы в Припяти не было улицы, носящей фамилию такого деятеля. Дошла до центральной площади, задержалась у знаменитой гостиницы «Полесье». Ставни оконные давно были вынесены, а в провалах гулял ветер – и вспышки смертельных ловушек. Заметила какое-то движение на втором этаже, насторожилась. Но – ничего. Двинулась дальше, невольно оборачиваясь каждые несколько метров. Грандиозное здание, стены которого были отделаны мрамором, зазывало ее в свои выбитые двери. И она вошла во Дворец культуры «Энергетик». Слушая хруст мусора под ногами, протопала по залам, любуясь обрывками красного вулканического туфа, которым было обклеено помещение кинозала. Красота прошлого сдалась под натиском времени, как сдаются под ним самые теплые воспоминания. В навечно высохшем бассейне – ворох костей. А у бортов его – мертвецы в черно-красных одеждах. Бойцы «Удара». Человек десять. Возможно, те, что остались в городе после войны с «Изоляционными силами». Любопытно, что их убило? Только сейчас, вырвавшись из омута размышлений, услышала щелчки дозиметра. Она как-то слышала, что площадь у Дворца культуры – грязное место, ведь во время ликвидации последствий аварии сюда садились военные вертолеты, что несли на себе радионуклиды прямиком из жерла реактора. Но имеет ли значение какая-то радиация, когда ты твердо знаешь, что больше никогда не встретишь рассвет? Тогда и нечего о ней думать. Надо просто дальше наслаждаться воспоминаниями.
Вернулась на свежий воздух, пылью внутри здания надышавшись, двинулась через парк, к набережной. Домой. Прошла еще один квартал, осмотрелась на перекрестке. Ощущение, что за ней следят, не покидало ее с той самой секунды, как она перешагнула через шлагбаум бывшего поста охраны. Но в вечерних сумерках было лишь мерцание неярких вспышек, что можно было бы принять за пламя костра, если бы не их зеленовато-кислотный цвет. Издалека донесся протяжный вой, и девушка ускорилась. Многоэтажка, в которой она провела свои лучшие годы, показалась ей всего через несколько минут. Смотрелась она удручающе: верхние этажи обрушились, из подъездов выглядывали кусты, стены поросли мхом, вытеснив краску, а стекла в каждой из квартир высыпались. У входной двери красовались скелеты да дырки от пуль и пятна копоти от гранат, на почтовых ящиках – багряные пятна.
– Мама, я дома! – крикнула она, шагая по ступенькам.
Крикнула своим детским голоском, как когда-то давно, когда поднималась в квартиру с разбитыми коленками и чумазая от грязи, но счастливая. Тогда папа подарил ей красный велосипед, и она не слезала с него с самого утра – и до позднего вечера. Их жилище было открыто. Неудивительно: сначала в городе хозяйничали мародеры, после них – редкие сталкеры, которые добирались сюда, а еще позже – наемники, с которыми «Анархисты» и «Удар» воевали в прошлом году. Перешагнула порог, в прихожей ее встретили истлевшие тряпки, на крючках висевшие. Погладила куртку отцовскую, подняла с пола мамины перчатки, аккуратно сложила их на прохудившуюся полочку. Не в силах сдерживаться, начала лить слезы, поглядывая на оторванные обои и выпотрошенные шкафы.
– Я дома… – Села на корточки, закрыв лицо руками. – Мама, я дома…
Ее плечо сжали холодные пальцы.
Замолчала, оглянулась, чувствуя, как внутри нее разливается холод. За ее спиной стоял Лис – легендарный рыжебородый сталкер, что стал для нее наставником и настоящим другом.
– Ни капли не изменилась. – Он улыбнулся. – Все такая же упрямица.
– Как ты… здесь… оказался?
– Коротаю вечность. – Прошелся по комнате, замер у окна. – Знаешь, умирать ведь совсем не страшно. Вот после… после лишь лед, что сковывает наши души… и вечная темнота… Таков наш удел… детей Зоны. Я так горжусь тобой. Несмотря на всю грязь, через которую тебе пришлось пройти, ты сохранила себя, свой огонь внутри. Это очень дорогого стоит. Много кто на твоем месте просто сломался бы.
– Я схожу с ума? Тебя не может здесь быть. Ты мертв.
– Просто захотелось увидеться напоследок. – Лис покачал головой. – Но мне пора. Тебе нельзя здесь задерживаться. – И, не обращая на старую подругу никакого внимания, вышел в коридор.
В нос Скай ударил смрад гнилой земли. Она приблизилась к подоконнику, оперлась на него, немея от холода. Всмотрелась, чуть высунувшись в проем, – и ее лицо стал ласкать осенний ветер. Пришел грохот: металлические куски арматуры и осколки бетона с противоположной постройки ударились об асфальт, подняв над ним туман пыли. Дикая псина, что копошилась в строительном мусоре, испугалась шума и дала деру. Скай вглядывалась в груду бетонных плит, что были раскиданы по всей улице. Только сейчас поняла, что в этих плитах угадываются обломки жилых высоток.
Собралась уходить, погладила ладонью холодный бетон, что проступал под отслоившимися обоями. Направилась к выходу. Там ее уже поджидали. У двери стояла мама – красивая, как при жизни. На ней была черная одежда, а белоснежное, почти мраморное лицо с потухшими серыми глазами прикрывала полупрозрачная вуаль.
– Я так горжусь твоей храбростью, доченька, – ласково сказала она.
– Кто ты?
Холодный порыв, растрепав Анины волосы, с воем ворвался в комнату через разбитые окна.
– Ты всегда знала ответ.
– Я боюсь, ма.
– Не бойся, – прижала к себе. – Ничего не бойся, моя ненаглядная.
– Я… я не хочу умирать…
– Я буду с тобой. До самого конца. И даже после.
– Почему – я? За что?
– Тобой движут чистые помысли. Они-то тебя и спасут.
Истина – она всегда горька. Всю свою жизнь, одинокую, полную насилия, лишений, боли, она верила, что ее ведет собственный порыв, скрытый глубоко в душе. Теперь же открыла для себя эту странную правду: она лишь марионетка в жестокой постановке кукольного театра, роль которой – взойти на эшафот за чужие грехи. После разговора с Могильщиком она воодушевилась, осознала и приняла свое предназначение, но прогулка по городу и встреча с матерью и бывшим наставником отрезвили ее. Какой бы благой ни была ее цель, она даже не увидит, за что распрощалась с этим прекрасным миром. В ледяном дыхании смерти не было романтики, не было героизма. Ей предстояло отдать себя на заклание, стать той самой жертвой, что кидали в основание зиккурата, дабы умаслить кровожадных богов. Она никогда всерьез не задумывалась, каково это – умереть. Множество раз оказывалась на волосок от гибели, видела, как обрываются чужие судьбы, но своя кончина воспринималась чем-то настолько далеким и нереальным, что об этом даже размышлять не хотелось. А сейчас, когда ноги смиренно несли ее к медсанчасти номер сто двадцать шесть, откуда никто и никогда не возвращался живым, мысли нахлынули. Почему же она не задала ни Коннору, ни Рохле, ни маме такой простой, но важный вопрос: умирать – это больно?
– Совсем нет, – шепнул ей в ухо голос матери. – Как засыпать.
Колени дрожали, разум бил тревогу, но девушка упрямо тащила себя вперед, мимо руин, в которые превратился ее городок. Лишь под конец она осознала, как же это все-таки здорово – просто жить, любить, чувствовать и стареть. Радоваться каждой мелочи, улыбаться, видеть друзей и любимых подле себя, ощущать дуновение ветра в волосах, вдыхать стылый лесной воздух, слышать хруст веток под подошвами. Как жаль, что она довела себя до такого финала своими «чистыми помыслами». Вернулась на Курчатова. За весь путь ее никто не побеспокоил. Редкие животные пробегали мимо, но даже не глядели в ее сторону, словно она уже присоединилась к призракам. Остановилась на развязке, у рассыпающегося кинотеатра «Прометей». До аварии перед зданием находилась величественная фигура героя, принесшего людям огонь, что олицетворяла, видимо, советских ученых, обуздавших атом в мирных целях и даровавших его великой стране. Сейчас же на пустом постаменте гнездились птицы. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Добрела до речного порта, наступила на табличку «ЯХТ-КЛУБ», ржавевшую в сухой траве, вышла к реке. Припять катила свои хмурые волны. Стало холодно. Зябко поежившись, прошла мимо гнилых, разобранных на запчасти лодок. Дозиметр надрывался, во рту появился металлический привкус, но она совершенно не переживала о запредельных дозах, а просто прогуливалась, наслаждалась шумом волн и наблюдала за высившейся над лесом злополучной трубой. На другом берегу – скрипели портовые краны. За ним же был Карьер, пускай отсюда его и не видно. Место, где потеряли себя двое близких ее сердцу людей – Лис и Коннор.
«Здор… народу – багатство краiны», – сказала ей потрепанная надпись на крыше одного из полуразвалившихся корпусов больницы. Скай не верила в эзотерическую чушь, но вот прямо сейчас каждой своей клеточкой почувствовала гнетущую, зловещую ауру, что исходила от жуткого места. Но точно ли дело в мистике? Еще до появления Зоны – аномальной, непонятной – здесь творились самые настоящие ужасы: в восемьдесят шестом сюда свозили персонал станции, пострадавший при взрыве, затем пожарных, ликвидаторов, милиционеров и военных. С каждой новой судьбой, загубленной в ходе катастрофы, эти стены напитывались отчаянием, словно губка. Скай притормозила, живо представив, как люди орут от нестерпимой боли, как санитарки носятся вокруг коек, не в силах хоть как-то облегчить страдания обреченных. Вспыхнули воспоминания – четко, как с кинопленки:
– Где мой муж, где он?!
– Нету тут! Не поступал такой! Уберите ее! С ребенком приперлась, в своем уме?!
На проходной зазвонил давно сломанный телефон. Аня вздрогнула, вырвавшись из омута прошлого, вскрикнула, а затем, справившись с паникой, все же подняла трубку дрожащей рукой.
– Алло, это ВПЧ-2? – обеспокоенный женский голос.
– Что? – глупый вопрос, но другого в подобной ситуации и не предполагалось.
– Что у вас там горит?
– Я не понимаю.
– А там люди есть?
– Только я.
– Алло, Припять, третий и четвертый блок – горит крыша в результате аварии, взрыва. Не подтвердили. Авария произошла у них. Это диспетчер Припяти сказала, – реплики накладывались одна на одну, разбирать их становилось все сложнее. – Вы, значит, выезжаете на атомную станцию, там горит крыша третьего и четвертого блока!
Она отшвырнула переговорный аппарат, отбежала от него, зацепив плечом дверной косяк. Железка с указанием отделения прозвенела по полу. Больница вновь погрузилась в тишину. Аня успокоилась, пошла к лестнице, спустилась, слушая под подошвами треск окуляров многочисленных противогазов, разбросанных по ступенькам. Но безмолвие не было долгим – его взорвал писк дозиметра. Прибор выдал критическую ошибку, когда она попыталась рассмотреть на маленьком экране точные значения.
– Пути назад нет, – поняла она, когда переступила через пожарные каски. – Все равно погибну от облучения.
Артефакт, подаренный Могильщиком, висел на поясном контейнере. Почувствовала, как он стал нагреваться. Сняла короб, отщелкнула замки – кругляш засиял ярко-голубым светом, а от его верхушки отошла тоненькая ниточка, что сразу же, растекшись, устремилась во тьму коридора – будто бы маршрут прокладывая.
– Навигатор будет весьма кстати, – улыбнулась Скай.
Шла быстрее, следовала за нитью, пока едва не поскользнулась на ворохе сапог. Выругалась, схватилась за стену, чтобы не упасть, – удержалась, но поранила ладонь об осколок плитки. Треск дозиметра доканывал, поэтому она избавилась от измерителя, выкинув в ближайшую аномалию. Красные капли со звоном разбивались о кафель. Распихивая носком ботинка фуражки, а вместе с ними и одежду мертвецов, она добралась до прохудившейся двери, у которой путеводная нить и обрывалась.
– Вот и все. – Вытащила револьвер, прокрутила барабан. – Пора. – Отбросив все сомнения, толкнула хлипкие доски.
«Шар» пульсировал жаром по центру комнаты. Артефакт небывалых размеров был круглым, как солнце. Заливал он все вокруг слепящим оранжевым светом. У девушки перехватило дыхание. Сказка, рассказанная бродягами у костра, оказалась действительностью.
– Ты дошла. – Мама стояла здесь же, махала, призывая к себе.
Прямо за «шаром» была непонятная установка, что внешне напоминала космические врата из какого-то научно-фантастического произведения. Конструкция переливалась всеми цветами радуги, а по ее металлическому основанию пробегали молнии.
– Что я должна сделать?
– Замкнуть цепь. – Вокруг мамы клубились тени, что, извиваясь причудливыми формами, были похожи на осьминожьи щупальца. – Я больше не выдержу… скорее! – Тени заползали ей в ноздри, в глаза, в уши, в само нутро. – Мы все стали пленниками Тьмы.
Аня пошла вперед. Множество мертвецов ей пришлось обходить. Один был относительно свеж, даже одежда хорошо сохранилась. Она дотронулась до одряхлевшей руки, что он тянул к «шару». В погибшем признала Мишу Мельникова. Черты угадывались, хотя и с трудом. Радиация потрепала.
– Если ты все-таки мертв, то кто вел со мной беседу в храме у железной дороги?
– Тело умирает, – шепнули в ухо. – Но душа вечно живет. Так что не бойся, исполни свое предназначение!
Как только искательница притронулась к обезображенному трупу, тени, спеленавшие маму, начали опутывать и ее.
– Зря, теперь она будет сопротивляться, – снова незнакомый, но вкрадчивый голос. – Сделай все в точности как было сказано, запечатай всю Тьму! В этом мире не должно остаться и сгустка с той стороны. Вся эта история была про борьбу света и тьмы. Но ведь в конце свет должен выиграть.
Баюкая раненую ладонь, Скай доковыляла до консоли у врат, опустила выключатель, но ничего не произошло.
– Любой энергии нужен проводник, – подсказала ей пленница. – Ты выступишь сосудом, что запечатает Темноту. Сделай это!
– Я хочу… – Кожа под штанинами становилась холодной и липкой, девушка уже почти не чувствовала ног. – Чтобы Зона… – Посмотрела вниз, поняла, что сгустки клубятся уже выше колена. – Исчезла! – Но ее слова только эхом прокатились по помещению. – Нет-нет-нет! – Взглянула в потолок в отчаянии. – Я хочу… – Слова давались тяжело, с каждой новой буквой она будто бы вновь и вновь расписывалась в собственном смертном приговоре. – Чтобы ты поглотил меня! – Крик исчез во Тьме. – И я готова за это заплатить…
«Кольт-Питон» коснулся дулом ее виска, подушечку пальца свело, тянуть спуск стало неимоверно тяжело. По щекам текли слезы, по скобе револьвера – кровь. В мыслях вся жизнь ее пробегала. От детства в Припяти, от покатушек со сверстниками на велосипеде, от школьных занятий и первой влюбленности в мальчика, от эвакуации и первой встречи с восьмилетним Мельниковым, когда она даже и предположить не могла, какую роль он сыграет в ее дальнейшей судьбе. Только ты и моя Аня. Тьма – и больше ничего. Счастливые годы сменились сиротской юностью, проникновением в Зону, первой стычкой с бандитами и задушевными разговорами до утра с Лисом у костра в Зимовище, знакомством с Андреем и Рахманом, первым поцелуем и нежной близостью с казавшимся таким грубым Коннором, падением Академгородка и нелепым прощанием с Огоньком.
– Всё…
Стены содрогнулись от выстрела, а в небесно-голубых глазах, что вмиг остекленели, играли всполохи огненно-рыжего «шара».
Фантом женщины, чье лицо скрывала черная вуаль, начал тускнеть, кожа стала трескаться, вены вспучились, а после он и вовсе развалился на почерневшие обрывки, напоминавшие клочки обгоревшей бумаги. «Шар» стремительно увеличивался в размерах, стремясь заполонить собой все пространство. От раскалившегося воздуха плавилась одежда всех тех, кто однажды добрался до Комнаты, стремясь загадать свое самое сокровенное желание, но так и не выбрался из нее. Под револьвером Коннора собиралась алая лужица, что мигом вскипала, дымком шла. Внезапно погибшая девушка забилась в конвульсиях, а по ее рукам и ногам проскочили мелкие искры, что разрубили оковы Тьмы. Одна из молний, что била у основания установки, пронзила тело Скай насквозь, как мечом. Плотный белый луч вырвался из ее потухших глаз, а неведомая сила приподняла ее над землей. Спустя мгновение Аня начала исчезать, распадаясь на мириады кристаллических осколков.
Энергия, отданная гигантским артефактом, подпитала панель управления с опущенным выключателем. Радужное свечение угасло. Испепеляющее пламя поглотило все вокруг, корпус больницы разнесло на мелкие кирпичные осколки, словно при ядерном ударе, и вместо знаменитой постройки, хранящей в себе останки усопших жертв как первой Зоны, так и второй, – остался внушительный кратер.
Вечно серое небо налилось свинцом.
Ни Тихий, ни Огонек так и не разобрали, что это было – раскат грома или далекий взрыв. Они и не собирались. Единственное, что сейчас волновало двух приятелей по несчастью, – это то, что они остались на открытой местности, когда стало накрывать Зарядкой. Сегодня случилось нечто странное. Выброс аномальной энергии пришел без всякого предупреждения, без знаков, непривычно быстро. Он не разливался по секторам, как это было обычно, а шел бушующей волной из самого Центра. Небывалая мощь обрушилась с небес, вмиг напитавшихся чернотой.
– Сюда, сюда! Быстрее!
Сталкеры неслись со всех ног. Они стремились найти хоть какое-то укрытие. Вокруг цокали копытами дикие животные, визжали, попадаясь в хаотично двигавшиеся смертельные ловушки. По полю проходил уничтожающий все на своем пути вихрь.
– Туда-туда! Это последний шанс! – заорал Тихий.
Обнаружил одинокий домик, сторожку егеря или чей-то дачный – поди ж ты разбери. Они ворвались в него, нашли заветную дверцу в погреб и, слыша, как стены буквально трещат по швам, прыгнули в сырость.
Голову пронзило вспышкой невыносимой боли.
Могильщик рубил дрова, когда на небосводе начали испаряться облака. Вогнав острый конец топора в пень, он поднял голову. Серость сменилась кроваво-алым закатом.
– Наконец-то свобода, – издал вздох.
На крыльцо взошел, запер дверь на ключ, связку в замке бросил. Тут же, на пороге, сбросил с себя рясу – и всю иную одежду. Оставшись в чем мать родила, он направился к берегу Реки потерянных душ и, не раздумывая, шагнул в воду. С каждым новым шагом он все сильнее чувствовал, как холод впивается в кожу миллионами игл.
Волна захлестнула его. Подарила избавление.
Паршивая выдалась ночка. Неудивительно, когда Зарядкой кроет – всегда так. Огоньку очень хотелось спать – до зевоты. Но уснуть он не мог. Хлипкая деревянная дверь протяжно скрипнула несмазанными петлями под очередным порывом ветра, затем гулко вошла в косяки, затмив куцый лунный свет. Тесный погреб, где среди нагромождения ящиков и всякого хлама сидели двое мужчин, погрузился во тьму.
За раскатом грома пришел хруст рухнувшего дерева, порвавшего крышу, как лист бумаги. Огонек вздрогнул, вжался в угол и попытался отвлечься от пульсирующей головной боли. Для этого он сбросил с плеча свой рюкзак с прихваченным из подземной лаборатории добром, порылся в нем, но ничего дельного не нашел. Стиснул зубы от злости, пошарил по погребу, но и тут облом ждал. Ничего, кроме заплесневевших стен, не обнаружил. На улице гремело.
Так и не заметили, как провалились в сон.
Зарядка стихла под утро. Давить на мозги перестало. Огонек, просыпаясь, потер виски и сплюнул. Чувствовал он себя паршиво. Наверное, такого похмелья у него не было со времен бурной университетской молодости. Поднялся с пола, еле-еле, как зомби, размял затекшие ноги и, пихнув Тихого, зашатался в сторону выхода. С дверью в погреб пришлось повозиться: ее чем-то завалило сверху. Не без труда, но он справился с ней и выбрался наверх. Поразился, что дом едва не снесло подчистую: окна выбиты – теперь они хрустели осколками под подошвами, остатки мебели и бытовой утвари раскидало по комнатам. Остатком разума понял, что совсем не осторожничает. Взял свой автомат на изготовку, обвел помещение стволом, но ничего, кроме разбитых плинтусов и соломы, напиханной между стенных бревен, его не поджидало.
– А-а-а! – вскрикнул он и зажал спуск.
Но это просто крыса пробежала, хвостиком виляя. Мучаясь от последствий употребления – «Да ладно тебе, нормальная самогонка, как дети в школу залетает», – Огонек вышел на улицу. Утреннее небо было необычайно голубым, сквозь облака пробивались солнечные лучи, а аномалии, что он заприметил перед тем, как забраться в укрытие, испарились, как испарилось и тревожное ощущение, что ежесекундно преследовало в Зоне.
– Какого хрена произошло? – подоспел и Тихий. – Башка сейчас треснет.
– Помолчи чуток.
Из-за деревьев валил густой дым. Что-то там явно догорало. Может, вертолет, с помощью которого уничтожили лагеря «Янов» и «Виленка»? Огонек понял, что ему совершенно наплевать на ответ. Он уселся на траву, что прямо на глазах меняла свой цвет с пожухлого, мертвого, на живой, зеленый. Засмеялся, звонко и по-настоящему.
«У Скай все получилось», – понял он.
Но осмысление столь радужного факта разбило ему сердце. Ведь это могло значить лишь одно: погасла яркая и столь важная для него звезда.