Я не знала, который час, но вокруг нас вдруг стало очень тихо. Казалось, время в кои-то веки остановилось в Лондоне – городе, который никогда не спал. Пенн укрыл нас одеялом. Кончиками пальцев он чертил тонкие линии на моих плечах, и я пыталась подражать ему, рисуя их у него на груди.

– Это был мамин кулон, – прошептала я в какой-то момент. – Его подарил папа.

– Понятно. Сейчас ты скучаешь по ним еще больше.

Он не спрашивал, а констатировал факт.

– Да, – согласилась я. – Я всегда думаю о них, но сейчас стало хуже.

– Из-за нападения?

Я кивнула.

– Оно не первое. Ноксы… убили моих родителей.

Пальцы Пенна на мгновение остановились, но затем продолжили движение.

– Значит, они погибли не в автокатастрофе.

– Нет.

– Почему ты мне об этом не рассказала?

– Потому что… это я во всем виновата. Когда я об этом думаю, у меня все опять встает перед глазами. А теперь еще и Исла…

– Ты была там, когда это произошло?

– Да.

Он прижал меня к себе еще крепче.

– Мне жаль, Реган.

Эти слова я слышала так часто, что они уже почти ничего для меня не значили. Но Пенн, казалось, произносил их не просто из вежливости, он чувствовал то же, что и я.

Пенн не спрашивал меня, что тогда произошло, но, как ни странно, ему и не надо было этого делать. Я положила голову ему на плечо, глубоко вздохнула и начала рассказывать. Как будто кто-то вытащил пробку, и все, что я раньше скрывала, изверглось наружу. Ночная тьма убаюкала меня, заставив поверить, что я в безопасности, а пальцы Пенна, которые сплелись с моими, не давали мне погрузиться в привычное отчаяние.

Я рассказала ему, что мы все время переезжали, потому что нам приходилось скрываться от ноксов, пока я не выдержала и не попросила родителей остаться в Нью-Йорке, чтобы окончить школу. Неожиданно они согласились. Мы остались там всего на несколько месяцев, никакой слежки не было заметно. Я вспомнила Нью-Йорк, нашу маленькую квартирку в Бруклине, небольшой садик на крыше многоквартирного дома и радость от того, что у меня впервые в жизни появился дом. А еще – друзья. Я впервые в жизни влюбилась и признала эти чувства, потому что знала, что нам не придется расставаться уже через несколько недель. Я ходила на концерты, у меня было любимое кафе, куда я забегала каждое утро перед школой. Мне нравилось, когда официантка спрашивала, сделать ли заказ как обычно. Я думала об экзаменах, которые обязательно надо было сдать, как и всем остальным ученикам. Все шло нормально, и это было прекрасно. Эти месяцы оказались самыми лучшими в моей жизни. Иногда я думала, что родители испытывали похожие чувства и в глубине души тоже хотели где-то остановиться.

Я как будто вырывала все воспоминания прямо из сердца, но продолжала говорить, пока не дошла до того вечера, когда все разрушилось. Когда зазвенел звонок, и мама, открыв дверь, в следующий миг упала замертво на землю. Тогда я увидела ее изуродованное тело, услышала папу, который кричал, приказывая мне бежать. Я говорила и говорила, пока у меня не заболело горло – то ли от слов, то ли от плача. Пенн ни разу меня не перебил.

Когда я замолчала, казалось, что все мои внутренности лежали перед Пенном, и я понятия не имела, как он это воспримет.

– Ты не виновата, – произнес он после некоторого молчания и посмотрел на меня. – Что бы ты себе ни надумала, это не твоя вина. Тебе не нужно стыдиться того, что ты хотела жить нормальной жизнью. Твоих родителей убили ноксы, они и несут за это ответственность, как и за смерть Леноры и Ислы.

Я провела рукой по шраму у него на руке.

– Тебя они тоже ранили, – прошептала я. – Из-за того, что ты меня защищал, они схватили тебя и…

Он прервал меня поцелуем.

– Ты не виновата, – прошептал он мне прямо в губы. – Вина лежит на Нетте или Гробане, на том, кто нажал на курок.

– Но…

– Нет, – твердо возразил он, покачав головой. – Я знаю, насколько легко убедить себя в этом, но ты ничего не могла поделать. И не можешь. Конечно, если бы ты знала, что будет дальше, то что-нибудь изменила бы, но откуда тебе было это знать?

– Такое впечатление, как будто ты в этом хорошо разбираешься.

– Я обвинял себя в том же самом. Во время прошлого ритуала умерла моя мама.

Я открыла рот, не зная, что сказать.

– Когда состоялся прошлый ритуал, мне было двенадцать лет. Впервые в нем участвовало не шесть сирен, а всего лишь пять. Все надеялись, что и так все получится, но я не мог отделаться от мысли, что что-то пойдет не так. – Пенн пожал плечами. – Я промолчал, мама умерла, и я очень долго винил себя.

– Ты же был ребенком, – прошептала я, сжимая его руку. – Что ты мог сказать?

– Все что угодно, неважно. – Он сильнее стиснул мои пальцы. – Я верил, что мог это предотвратить, если бы только открыл рот и что-нибудь сказал. Мое предчувствие было правильным, но я промолчал. Мы не знали, какие будут последствия, если отступить от первоначального порядка действий. Даже моей тете это было неизвестно.

– У тебя есть тетя?

Раньше Пенн ни разу не упоминал о ней.

– Да, Мэрилин. До появления Кестона она, можно сказать, и была… Кестоном. Но ее больше нет в живых, поэтому мой отец король, пусть и из-за брака. Я был еще слишком молод, чтобы взять на себя ответственность. Честно говоря, даже не знаю, нужна ли она мне вообще.

Я понимала, что в его словах скрывается нечто большее, но сейчас было не время задавать вопросы.

– Их было всего пятеро, потому что моя мама сбежала, – произнесла я, и меня снова захлестнуло чувство вины.

«Вместо моей мамы жизнь отдала твоя».

– На самом деле нет, – возразил Пенн. – В то время еще была жива Илайда, твоя бабушка, но ей нельзя было участвовать.

Я знала о ней, пусть только и по имени, – мама рассказывала.

– Она была слишком старой?

Пенн покачал головой.

– Она уже участвовала в ритуале. Каждый артагианец может принимать в нем участие только раз, потому что это отнимает очень много сил и… во второй раз можно не выжить. Нельзя сказать, что моя мама была слабой. Она… она была классной и думала, что справится, как и остальные четверо.

– Мне жаль. Я не хотела, чтобы она умерла. Мне…

Он обнял меня еще крепче.

– Ты не виновата.

Я слышала в его словах горечь, и очень сильную любовь, и страдание. То же самое чувствовала и я. И все же он обнимал меня и говорил, чтобы я не винила себя.

– Моя мама тоже была классной, – тихо ответила я, представляя ее лицо, которое так чертовски походило на мое. Те же светлые локоны и голубые глаза, ямочки и всегда заразительная широкая улыбка.

– Мне бы очень хотелось с ней познакомиться.

К щекам прилил жар.

– Ты говоришь так, как будто…

– Как будто что?

– Как будто это важно.

Он поцеловал меня в лоб.

– Разве это плохо?

Я пожала плечами.

– Понятия не имею.

Наши глаза встретились.

– Ты смирилась с тем, что стая до сих пор существует, а тебе самой приходится рисковать жизнью в ритуале. Ты чертовски смело поступаешь, рассказывая о своих родителях и признаваясь, что боишься. Но волнуешься, думая о том, что ты мне нравишься?

– Ты знаешь, о чем я, – ушла я от ответа.

– Не уверен. Объяснишь еще раз?

Тугой узел в животе немного ослаб, когда Пенн вспугнул бабочек внутри, я попыталась было отвернуться, но не удалось.

– Значит, ты нервничаешь из-за меня, да?

– Ты несносный, – проворчала я, и на лице парня расцвела такая знакомая самодовольная улыбочка.

Не осталось ни следа от той печали, которая только что властвовала здесь.

– Ты такая милая, когда пытаешься сделать вид, что я тебе не нравлюсь.

Я застонала, на этот раз отвернуться удалось, но это не помешало ему прильнуть ко мне сзади и прикоснуться губами к месту за ухом. Это был легкий поцелуй, но и его хватило, чтобы по спине побежали приятные мурашки. Пенн тихо засмеялся, и я почувствовала, что улыбаюсь в ответ.

– Почему ты не ненавидишь меня, ведь твоя мама умерла из-за моей? Я бы поняла.

– Потому что ты сейчас здесь, – ответил он без колебаний.

Ничего больше говорить было не нужно.

Я не знала, когда и как это случилось, но мне стало легче. Если не считать Шен, я еще ни с кем никогда не говорила об этом. Рядом не было никого, кто, как мне казалось, мог понять, что происходит у меня внутри. Но с Пенном все было по-другому. Я досчитала до трех, открыла глаза и снова повернулась к нему. Он лежал, закинув руки за голову, покосился на меня.

– Если хочешь, я могу переночевать здесь, – сказал он. – Или уйду, если так будет лучше.

Я сплела наши пальцы вместе.

– Останься.