Свадьба Аны Дасин и Даната Мати состоялась в главном храме Утани в Ночь свечей. Народ заполнил все балконы, а на полу, где лежали подушки, не осталось ни одного свободного места. Тут собрались все, от знатных гальтов и утхайема до последнего огнедержца. Было жарко и душно, точно в амбаре; в воздухе стоял густой запах благовоний и духов. Император сидел в кресле, глядя на море лиц. Многие гальты надели траурные одежды. Как ни странно, их примеру последовали и некоторые из его подданных. Ота подозревал, что дело тут не столько в скорби по умершим, сколько в недовольстве брачным союзом. Правда, это не слишком тревожило императора. Таких забот у него были сотни.

Гальтская церемония уже закончилась – под заунывную песню рис окропили вином, – правда, что символизировало это действо, император так и не понял. Настало время для хайемского обряда. Ота незаметно подвинулся, стараясь не подать виду, что ему неудобно, хоть и знал: все взгляды Утани сейчас прикованы к возвышению.

Фареру Дасину был очень к лицу черный с охряно-красным халат. Рядом сидела Иссандра Дасин в гальтском наряде – желтом кружевном платье поверх алого. Перед родителями Аны стоял на коленях Данат.

– Фарер Дасин из Дома Дасинов, я склоняюсь перед тобой как перед старшим. Я склоняюсь перед тобой и прошу твоего согласия. Я хочу взять в жены дочь твоей крови, Ану. Если ты против, скажи об этом и прими мое извинение.

Храм зашумел, как пшеница под ветром – слова юноши повторяли шептальники. Невеста сидела на подушке по правую руку от родителей, а место Даната было подле отца, слева. Платье Аны стало предметом долгих и горячих споров, поскольку ее живот заметно округлился. Швеям не стоило труда его скрыть, но девушка все-таки выбрала узкое гальтское платье с лентами, что свисали с пояса, и теперь даже самому дальнему зрителю было понятно, что ребенок появится на свет задолго до наступления теплых дней. Мастера этикета обоих дворов целую неделю сражались за соблюдение приличий, точно бойцовые собаки. Ота подумал, что в этом платье с гирляндами из лент девушка прекрасна. Ее отец, очевидно, тоже так считал. Вместо традиционного ответа – «я согласен» – он посмотрел в глаза Данату, затем повернулся к дочери.

– По-моему, спрашивать уже поздновато, – сказал старый гальт.

Ота рассмеялся, тем самым разрешая посмеяться и придворным. Данат широко улыбнулся. Он принял позу благодарности, пожалуй более сердечной, чем требовали правила, а затем подошел к отцу и опустился на колени перед ним.

– Высочайший? – спросил юноша, сдерживая улыбку, но губы все-таки дрогнули.

Ота помолчал, будто раздумывая, и придворные снова засмеялись. Император встал, радуясь возможности размять затекшие ноги, хоть и знал, что скоро будет мечтать о кресле.

– Перед лицом всех собравшихся я благословляю этот союз. Да соединится кровь Дома Дасинов с кровью императорского рода. Пусть те, кто почитает Хайем, чтят этот брак и разделят с нами праздник. Начнем же церемонию.

Шептальники повторили его слова. Вперед вышел жрец, нараспев читая древнюю молитву, смысла которой никто здесь уже не помнил. Глубокий старец смотрел на присутствующих с безмятежной радостью, словно человек, до того напившийся, что и шататься не может. Ота и старик обменялись позами приветствия, а затем император отступил. Начался брачный обряд.

Данат взял длинную веревку с петлей и повесил ее себе на руку. Жрец задал ритуальные вопросы, юноша ответил. Поясницу ломило, но Ота даже не шевельнулся. Другой конец веревки тоже связали петлей и передали жрецу, а тот надел ее на руку Аны. Толпа взревела, и весь мир потонул в ее ликующем гуле. Придворные двух народов славили молодых, забыв о правилах этикета. Данат и Ана, соединенные витым хлопковым шнуром, счастливо улыбались и махали всем руками. Ота подумал, что ребенок, наверное, шевелится сейчас в темноте материнского чрева, слыша эти непонятные звуки.

Впереди стоял Баласар Джайс в одеждах советника. Старый гальт хлопал маленькими ладонями, по его щекам катились слезы. Сердце кольнула печаль. Синдзя не дожил до этого часа. И Киян. Император вздохнул, напомнив себе, что он всего лишь зритель. Его жизнь, любовь и свадьба с хозяйкой постоялого двора из Удуна тут ни при чем. Это праздник Даната и Аны, а они сейчас так прекрасны, что и не описать словами.

Церемония затянулась, и, когда процессия понесла жениха и невесту по улицам Утани, закат давно уже отгорел.

Оту проводили на высокий балкон, с которого открывался вид на город. Воздух был ледяной, но рядом поставили чугунную жаровню с пылающими углями, так что с левого бока императора припекало, а его правый замерз. Завернувшись в плотное шерстяное одеяло, Ота смотрел на праздничное шествие. Каждая улица, на которую оно поворачивало, вспыхивала множеством огней, всюду развевались знамена и ленты.

Вот и начался новый век, подумал Ота. Слава богам, что там, внизу, не я.

На балкон вышла молодая служанка и позой объявила о госте. Ота и не подумал вытащить руки из-под одеяла.

– Кто?

– Фарер Дасин-тя.

– Веди его сюда. И принеси горячего вина.

Девушка изобразила позу повиновения, развернулась.

– Погоди, – остановил ее Ота. – Как тебя зовут?

– Тояни Вауатан, высочайший.

– Сколько тебе зим?

– Двадцать.

Император кивнул. Правду сказать, выглядела она совсем ребенком. Он в ее возрасте уже плыл на Восточные острова, оставив позади две разных жизни. Ота указал на город:

– Мир изменился, Тояни-тя. Теперь ничего уже не будет по-прежнему.

Девушка с улыбкой изобразила позу поздравления. Конечно, она ничего не поняла. И винить ее в этом было бы глупо. Ота улыбнулся и вновь стал любоваться праздником. Он не заметил, как служанка ушла. Свадебное шествие уже свернуло на длинную, широкую дорогу, ведущую к набережной, когда к императору подошел Фарер Дасин. Тояни принесла две чаши с дымящимся вином, а потом стул для гостя. Она двигалась ловко, совсем не привлекая к себе внимания. А ведь это целое искусство, подумал Ота.

– Вот и все, – сказал Фарер Дасин, когда служанка ушла.

– Да, – кивнул Ота. – Правда, я не перестал ждать новых бед.

– Пожалуй, с нас их уже хватит.

Ота пригубил вино. Хмель из напитка не совсем вышел, вкус был пряный и необычный. Император боялся этого разговора, но сейчас, когда пришло время начать, все оказалось не так уж и страшно.

– Говорят, прибыл гонец с докладом, – сказал он.

– Да, мы получили первые вести. Всем членам Верховного Совета доставили сегодня копии. Так не вовремя, прямо в день праздника. Я тогда еще подумал, что это ужасно невежливо. Что ж, зато у нас теперь есть причина напиться и рыдать, уткнувшись в кубки.

Ота изобразил позу вопроса, достаточно простую, чтобы гальт смог ее понять.

– Все города погибли, кроме Киринтона. Там придумали какую-то хитрость: натянули веревки, поставили на улицах людей. Я не совсем понял. Предместья и селения тоже пострадали, но меньше. Прежнюю силу мы обретем, пожалуй, лишь через два поколения.

– Это если ничего больше не случится, – сказал Ота.

В городе запели трубы.

– Вы об Эймоне? Да, они для нас угроза.

– Об Эймоне, Эдденси, Западном крае. О любом государстве.

– Если бы у нас были андаты…

– Их нет.

– Нет, – с кислым видом кивнул Фарер. – Но кто об этом догадывается?

В тусклом свете углей его лицо приобрело такой же сумрачный красноватый оттенок, как луна во время затмения. Гальт улыбнулся, наслаждаясь недоумением императора.

– Мы с вами, – продолжил он. – Верховный Совет. Хайятский Совет, который вы собрали перед отъездом. Ана. Данат. Несколько воинов. Всего-то человек тридцать знают, что на самом деле произошло. И ни один из них не служит эймонцам.

– Вы хотите сказать, нужно притвориться, будто у нас есть андат?

– Не совсем. Если стольким людям известна правда, рано или поздно она откроется всем. Но есть способ устроить так, чтобы враги нас побаивались. Отправьте им послания, напишите, что андат есть, но к его силе решили пока не прибегать, заявите, что гибель некоторых людей и странные происшествия никак не связаны с новым поэтом Империи.

– Гибель людей? Каких?

– Не уточняйте. Они сами все додумают.

– То есть они должны поверить… что андат существует, но мы это скрываем? – Ота рассмеялся.

– В конце концов они поймут, но чем позже это произойдет, тем лучше мы подготовимся к нашествию.

– А его не избежать, – закончил Ота. – Хорошая мысль. Эта мера нам ничего не стоит, а выгоду принесет большую. Иссандра?

Фарер откинулся на спинку стула, положил ноги на перила, взглянул на звезды и полную, тяжелую луну. На удар сердца он показался императору одиноким и несчастным. Дасин хлебнул вина и посмотрел на Оту.

– Моя жена удивительная женщина. Мне очень с ней повезло. И если Ана хотя бы вполовину такая же, она будет править нашими народами, понравится это вашему сыну или нет.

Ота сразу вспомнил о сотне других напастей. Дела Хайема и Гальта шли хуже некуда. Может, Ана и будет императрицей, но сейчас это ничем не поможет. Состав Гальтского Совета постоянно меняется, однако стоит ли проводить выборы и назначать людей на должности? Ведь страна почти опустела. От того, как поступит император, зависит, кем станет он для гальтов. Убийцей или спасителем?

– В том все и дело, – сказал Фарер Дасин, будто прочитав его мысли. – Если держаться врозь, мы обречены. У нас нет военной силы, зато предостаточно врагов.

– А если объединиться, то как? Будет Верховный Совет исполнять мои распоряжения? Или я должен наделить его полной властью?

– Идите на уступки, высочайший, и требуйте уступок от них, – сказал Фарер. – Вопрос этот будет решаться долго, со спорами, нытьем и театральным заламыванием рук. С другой стороны, все лучше, чем война.

– Все лучше, – повторил Ота.

Лишь когда слова повисли в ночном воздухе, точно обрели плоть, император понял: он только что согласился. Один народ. Его Империя выросла в два раза. Управлять ей, заботиться о ее нуждах теперь втрое сложнее, а у него вполовину меньше власти. Ота рассмеялся. Фарер Дасин удивленно вскинул брови.

– Завтра, – сказал император. – Созовите Верховный Совет, а я соберу свой. Начнем с доклада, что прибыл сегодня, и составим план действий. Передайте Иссандре, что я отправлю послания нашим соседям. Лучше сделать это побыстрее, пока нас не начали отговаривать.

Они сидели в тишине. Два мужчины, семьи которых объединил брачный союз детей. Два врага, которым предстояло строить общий дом. Две великие силы, чье золотое время прошло. Они могли бы притвориться друзьями, но оба знали, что узы настоящей дружбы свяжут лишь их потомков.

Фарер допил вино и поставил чашу на пол. Уходя, старый гальт положил руку на плечо императора.

– Ваш сын хороший человек.

– А ваша дочь – сокровище.

– Да, это так, – серьезно ответил Фарер Дасин.

Ота снова остался в одиночестве. Ноги совсем замерзли, уши и нос горели. Император запахнулся в одеяло и ушел с балкона, оставив позади город и шумное празднество.

Во дворцах было тихо, люди сновали туда-сюда, как за сценой во время представления. Слуги бегали с поручениями, шепотом спорили и сразу умолкали при виде императора. Пусть эта ночь идет своим чередом. Процессия уже вернулась в дворцовый городок. Навстречу попадались люди в халатах, к подолам которых прилипли блестки и кусочки цветной бумаги. Лица горели румянцем, тут и там звенел смех. Даже если бы они устроили свадьбу не в Ночь свечей, празднество все равно затянулось бы до рассвета. Сегодня все в Утани, от придворных до последнего нищего, уснут лишь к утру, а проснутся с тяжелой головой. Наверное, запасов вина до весны не хватит.

Зато появятся дети. Император уже сейчас мог насчитать дюжину женщин, которые к лету родят. И так повсюду, во всех городах. Они пропустят всего лишь одно поколение. Империя споткнется, но устоит.

Сейчас они праздновали не просто объединение Хайема и Гальта – начало новой эпохи. Жаль только, среди всего этого веселья Ота чувствовал себя чужим. Наверное, потому что знал, как велика расплата.

Дочь была там, где он и думал, – в доме лекаря, где стояли широкие столы из сланца, пахло уксусом и дымом благовонных курений. У распахнутых дверей покачивались на ветру фонарики из ткани. На ступенях лежали носилки из деревянных шестов и холстины, на которой темнели пятна крови. В покое сидели на низких деревянных скамьях или лежали на полу полдюжины мужчин и две женщины. Один мужчина привстал, попытался изобразить позу почтения, сморщился от боли и сел. Ота вошел в зал. Трое целителей в кожаных фартуках занимались больными, вокруг стояли слуги и помощники. Эя, тоже в фартуке, трудилась у дальнего стола. Перед ней лежал, постанывая, гальт с окровавленным боком. Эя подняла глаза, увидела отца, и сложила перемазанные кровью руки в жесте приветствия.

– Что с ним? – спросил Ота.

– Выпал из окна и напоролся на палку. Вроде все щепки мы из него вытащили.

– Выживет?

– Если не начнется заражение крови. У него дыра в боку – вот и все, что я могу сказать.

Раненый взял ее за руку и, с трудом выговаривая слова, поблагодарил на своем родном языке. Эя подозвала помощника:

– Перевяжите его, дайте три меры макового молочка и уложите спать до утра. Завтра я осмотрю его снова.

Помощник изобразил позу повиновения. Эя подошла к стене, где стояли огромные каменные чаши с водой, и вымыла руки. Какая-то женщина закричала, ее вырвало. Ота поискал ее глазами, но так и не увидел. Дочь и бровью не повела.

– К утру здесь будет сорок таких, как этот гальт, – сказала она. – Все слишком пьяны и счастливы, об опасности никто не думает. Сегодня, чуть раньше, принесли женщину с вывихнутым коленом. Она хотела проползти по канату, который натянули между домами. Ее послушать, так она чуть не упала твоему сыну на голову. Возможно, ей до конца жизни придется ходить с костылем, но сегодня она просто сияет от радости.

– Танцевать ей уже не придется.

– Если сможет подпрыгивать, еще станцует.

– Тут есть где поговорить?

Эя вытерла руки полотенцем, на нем остались розовые пятна. По лицу невозможно было угадать, о чем она думает. Вслед за дочерью Ота вышел в коридор. Поблизости кто-то стонал. Эя привела отца в садик с голыми кустами и облетевшим деревом. Наверное, когда выпадает снег, тут очень красиво.

– Завтра я собираю Совет, – начал Ота. – Мы решили объединить наши государства. Я хотел, чтобы ты узнала об этом от меня.

– Мудрое решение.

– На встрече неизбежно зайдет разговор о поэтах.

– Да. Я об этом думала.

– И наверное, твои выводы – большая тайна? – спросил он будто в шутку.

Эя размяла пальцы на одной руке, потом на другой.

– Нельзя сказать наверняка, что такое больше не повторится. Самое трудное в пленении – понять, что оно возможно. Гальты сожгли все книги, убили всех поэтов, а мы создали новую грамматику и пленили двух андатов. Кто-то попытается сделать это снова. Начнет с основных структур и отыщет свою дорогу.

– Думаешь, получится?

– Прошлого не вернуть. Но андаты – это власть. Всегда найдутся люди, которые желают ее так сильно, что не остановятся ни перед чем. В конце концов кто-нибудь из них добьется успеха.

– Даже без помощи Маати или Семая?

– Или Ирит, Ашти Бег и двух Ке? Без моей помощи? Это будет непросто, займет больше времени. И расплата унесет много жизней.

– Ты говоришь о наших потомках, о тех, кто придет много поколений спустя.

– Пожалуй, так.

Ота кивнул. Он надеялся услышать другой ответ, но и этот его устраивал. Император изобразил позу благодарности. Эя кивнула.

– Как ты? – спросил он. – Убийство – тяжелая ноша.

– Вандзит – не первый человек, которого я убила, отец. Я знаю, когда нужно избавить от страданий обреченного, такова моя работа. – Эя смотрела на луну сквозь сплетение голых ветвей, которые не давали укрытия даже от света. – Гораздо чаще я думаю о том, что могла бы сделать и не сделала.

Ота изобразил позу вопроса. Эя отрицательно покачала головой и продолжила тихо, будто сами слова таили в себе угрозу:

– Я могла бы запугать наших врагов одним именем Израненного. Какое войско отважится выступить против нас, зная, что я задую огоньки их жизни, как свечи? Кто решится плести заговор, понимая, что, если все раскроется, я уничтожу их правителей, как щенят?

– Это было бы нам на руку, – осторожно согласился Ота.

– Я могла бы отомстить за смерть Синдзи-тя. Наказать каждого, кто овладел женщиной против ее воли или ранил ребенка. За один вздох я могла бы уничтожить их всех.

Эя перевела взгляд на отца. Холодный свет луны падал на ее лицо, но глаза скрывала тень.

– Я смотрю на все те возможности, что открывались передо мной, и не знаю, хватило бы у меня сил такое сделать. И если да, было бы это правильно?

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что спасла себя, отпустив эту гадину. Надеюсь, расплата для мира будет не слишком велика.

Ота шагнул к ней и обнял. Эя отстранилась, но вздох спустя прильнула к нему. От нее пахло травами, уксусом, кровью. И мятой. Волосы пахли мятой, совсем как у матери.

– Сходи к нему.

Ота понял, о ком она говорит.

– Как он?

– Пока ничего. Справляется, но сердце все слабеет. Думаю, с ним все будет хорошо, пока не станет плохо, и тогда он умрет.

– Сколько ему осталось?

– До следующего года не дотянет.

Ота закрыл глаза.

– Он тебя ждет, – сказала Эя. – Ты ведь знаешь.

Ота поцеловал ее в лоб и опустил руки. В доме кто-то закричал. Эя глянула через плечо и поморщилась.

– Это Яниит. Надо заняться им. Здоровенный, как медведь, а стоит его ущипнуть, сразу орет.

– Береги себя, – сказал Ота.

Эя деловитой походкой направилась в палаты, и он остался в саду один. Император взглянул в небо, но луна уже не очаровывала его. Он вздохнул, в холодном воздухе поплыло голубоватое облачко.

Дом, в который заключили Маати, был, пожалуй, самой красивой тюрьмой на свете. Воины проводили императора в маленький покой со сводчатым полотком и панелями из резного кедра на стенах. Старый поэт приподнялся и жестом попросил служанку, сидевшую рядом, замолчать. Она закрыла книгу, всунув между страницами палец.

– Неужели ты слушаешь гальтские сказки? – спросил Ота.

– Ты ведь сжег мою библиотеку в Мати. Или забыл? Твоему внуку и почитать будет нечего, кроме историй, написанных гальтами.

– Или нами. Представь себе, мы еще умеем писать.

Маати изобразил позу согласия, но такую пренебрежительную, что она граничила с оскорблением. Значит, все по-прежнему, подумал Ота. Он дал воинам знак, чтобы тащили узника следом, и развернулся. За спиной послышался слабый протестующий голос, но император даже шага не замедлил.

Самые высокие башни Утани в сравнение не шли с теми, что остались на севере. На вершину вели коридоры и лестницы, отдыхать по пути не приходилось. Эти башни были вдвое ниже великих символов Мати и куда милее сердцу. Их строили ради красоты, а не для того, чтобы похвастаться могуществом андата.

Ота вышел на маленькую площадку, с которой открывался вид на окрестности. Это было самое высокое место в городе. Императора захлестнуло ледяным ветром. Ота сделал знак, чтобы Маати подвели ближе. Старый поэт озирался, вытаращив глаза, и тяжело дышал.

– Что? – спросил он, вскинув пухлый подбородок. – Решил меня сбросить?

– Уже половина свечи, – сказал Ота и подошел к перилам.

Маати помедлил и стал с ним рядом. Внизу простирался город, на улицах дрожали огоньки факелов и ламп. В каком-то дворе неподалеку от набережной полыхал огромный костер, сложенный из целых стволов. Ота мог закрыть пламя ногтем большого пальца.

Послышался звон, такой низкий и гулкий, что казалось, от него задрожал весь мир, и тут же в ответ запели тысячи колокольчиков. Самая долгая ночь в году подошла к середине.

– Смотри, – сказал Ота.

По улицам ручейками побежало сияние. В каждом окне, на каждом балконе и бордюре загорались свечи. Не прошло и десяти вздохов, как обыкновенный город превратился в кружево, сплетенное из света, в город совершенный; город из мечты на миг стал настоящим. Маати переступил с ноги на ногу.

– Какая красота, – шепнул он.

– Да.

Маати помолчал.

– Спасибо тебе.

– Не за что, – сказал Ота.

Они еще долго стояли так, не разговаривая, не споря, забыв о прошлом и будущем. А внизу сиял и звенел Утани, празднуя в час величайшей тьмы победу света.