Маати шел по темным улицам один. Неужели все это правда? Он отказал Оте Мати, императору Хайема! Отказал Оте-кво. Долгие годы, да, пожалуй, всю жизнь поэт то восхищался им, то презирал его. Маати разрушил мир дважды. В первый раз по велению Оты, во второй – когда восстал против него и доверил силу андата Вандзит. Но теперь, в кои-то веки, Ота заблуждался, а он, Маати, был прав. И Ота это признал.

Казалось бы, пустяк, но какое удовлетворение он принес. Теперь даже шагалось легче и плечи почти расправились. Маати с изумлением понял, что всю жизнь, сам того не замечая, тащил тяжелую ношу, а сбросил ее только сейчас.

Поэт шел по темным улицам один, потому что решил так сам.

Ветерок шелестел сухими листьями плюща, покачивал голые ветки деревьев. Тут и там порхали крылышки невидимых птиц. В холодном воздухе дыхание клубилось белыми облачками. Шептала, не умолкая, река. Свет фонаря выхватывал из тьмы то ржавый топор, то дверь, повисшую на гнилых кожаных петлях, то зеленые глаза какого-нибудь зверька. Из-под ног выбегали трещины, будто не время и запустение, а шаги Маати разрушали камни мостовой.

Они с Вандзит многое пережили вместе. Понимали и поддерживали друг друга. Она увидит, что это андат настроил Маати против нее. Дворец хая вырастал, но не становился ближе. Наконец – кажется, всего удар сердца спустя – Маати вошел в огромный внутренний двор. Мох и лишайники почти скрыли извивы узора из белых, красных и золотых плиток. Маати остановился и поднял фонарь повыше.

Когда-то все здесь было воплощением силы, великого искусства и непомерной гордыни. В черное небо уходили гигантские колонны. По обе стороны от входа возвышались бронзовые статуи мужчин, женщин и зверей, съеденные серо-зеленой патиной. Маати ступил под своды огромного зала, и огонек фонаря утонул во тьме, не осветив ни потолка, ни стен. Здесь не слышно было плеска реки. Где-то высоко прошумели крылья.

Поэт глубоко вздохнул – тлен, пыль, едва уловимая горечь дыма, которая не выветрилась даже спустя пятнадцать лет. Так пахнет мертвое тело прошлого.

Он пошел вперед. Пол был выстлан дубом и черным деревом. Влага и время сделали свое дело – лакированные дощечки покоробились, выскочили, и узор распался. Маати думал, что здесь должно быть эхо, но так и не услышал отзвука своих шагов.

Высоко слева мерцал огонек. Маати остановился, поводил фонарем. Огонек не сдвинулся. Значит, не отражение. Поэт направился к нему.

В сумраке уходила ввысь широкая лестница, на самой вершине горела свеча. Маати стал медленно подниматься, сберегая силы. Ему открылся новый зал, уже не такой огромный – поэт видел и свод, и стены. На другом конце горел еще один огонек.

Ковры под ногами давно истлели. Всюду лежали осколки зеркал и хрусталя – может, их не пощадили время и непогода, а может, враг. Следующая лестница, такая же длинная и трудная, сразу напомнила о жестокой бойне. В центре каждой ступеньки лежал человеческий череп. Когда Маати проходил мимо, в пустых глазницах скользили тени. Поэт надеялся, что эти страшные метки оставлены воинами Джайса, надеялся, но не верил.

Смотри, каждый из этих черепов – чья-то жизнь, прерванная гальтами, как будто говорила Вандзит. Мертвые головы были доказательством ее правоты. Ее почетной стражей.

Поэт мог бы и догадаться, куда приведут свечи. Величественные двери тронного зала были закрыты, но в щелки сочился свет. Глаза так привыкли к темноте, что Маати представилось, будто за створками полыхает пожар.

Когда-то чертог поражал своим величием. Он и теперь его не утратил. Арки, углы стен, тонкие, словно кружево, кованые решетки, в которых на подставках горело множество свечей, – все было продумано так, чтобы притягивать взгляд к возвышению и черному лакированному креслу. За ним открывалось огромное, от пола до свода, окно. Раньше, когда на троне восседал хай, город, точно плащ, простирался у него спиной. Сейчас этим плащом была тьма, а в черном кресле гулькал Ясный Взор.

– Не думала, что ты придешь, – послышался сзади, из полумрака, голос Вандзит.

Маати вздрогнул и развернулся.

Девушка совсем исхудала. Ее волосы были стянуты на затылке, но грязные прядки выбились, обрамляя бледное лицо.

– Что бы меня остановило?

– Страх перед возмездием.

Она вышла на свет. На плечах болтались шелковые лохмотья – истлевший за четырнадцать лет халат какой-то утхайемки. Голова девушки никла под невидимой тяжестью. Вандзит двигалась, точно дряхлая, измученная многолетней болью старуха. Она стала Удуном. Вобрала в себя войну, разруху и смерть. Дитя – нет, существо с телом ребенка – радостно взвизгнуло и захлопало в ладошки. Она содрогнулась.

– Вандзит-тя, – начал Маати, – давай поговорим. Не все еще потеряно.

– Вы хотели убить меня. Ты и твоя любимая отравительница. Если бы вам это удалось, сейчас я была бы мертва. О чем нам с тобой говорить, Маати-кво?

– Но ведь… должен… должен у нас быть какой-то выход.

– Чего ты ждал от меня? – Вандзит пошла к черному креслу, в котором сидел ее крошечный зверь. – Ты знал, что сделали со мной гальты. Неужели думал, что я получу такую власть и все забуду. Прощу? Надеялся, что это меня утешит?

– Нет. Конечно нет.

– Нет. А ведь когда я их ослепила, тебя это нисколько не волновало, правда? Это был мой выбор. Моя ноша. Если уж я решила взвалить ее на плечи, то мне ее и нести. Невинные женщины. Дети. Я их погубила, и ты видел в этом лишь справедливую кару, но я зашла слишком далеко. Я ослепила тебя. Всего лишь на пол-ладони обратила силу против тебя – и заслужила смерть.

– Это андат, Вандзит-кя, – сказал Маати. Голос его не слушался. – Они всегда строили козни поэтам, водили всех за нос. Коварство андатов ужасно. Мы с Эей…

– Ты слышишь? – спросила Вандзит, взяв на руки Ясного Взора, и тот посмотрел ей в глаза. – Это ты виноват.

Ребенок залепетал и взмахнул ручками. Девушка улыбнулась, словно какой-то невысказанной шутке, понятной только им двоим.

– Я думала, все встанет на свои места, – сказала Вандзит. – У меня будет ребенок, семья.

– Думала, что спасешь этот мир, – прибавил Маати.

– Что его спасешь ты, – ответила она голосом, полным холодного презрения. – Посмотри на меня.

– О чем ты?

– Смотри!

Ее лицо проступило отчетливей. Маати увидел пыль на щеке, поры, волоски тоньше паутинок. Сосуды красными лабиринтами покрывали белки ее глаз, а зрачки светились, как волчьи, отражая пламя свечей. Кожа девушки стала мозаикой, с каждым вздохом на ней трескались и рассыпались крошечные чешуйки. У корней волос и ресниц ползали мельчайшие насекомые.

Желудок Маати сжался, и поэта едва не стошнило. Он закрыл глаза и прижал к ним ладони.

– Умоляю, хватит!

Вандзит оторвала его руки от лица.

– Смотри на меня! – крикнула она. – Смотри!

Поэт осторожно приоткрыл глаза. Это было уже слишком. Перед ним стояла уже не девушка, а бескрайнее поле, на котором все двигалось, раскалывалось, дрожало. Маати чувствовал себя так, словно его швырнули в океан.

– Ты видишь мою боль? Видишь?

Нет, хотел сказать он, но горло сдавило. Вандзит оттолкнула поэта, все завертелось, несметные полчища мелочей хлынули в глаза. Маати упал, и его вырвало.

– Так я и думала, – сказала Вандзит.

– Прошу тебя, сжалься!

– Милосердия во мне больше нет. И отняли его вы – ты, Эя, все остальные. Ради вас я могла пожертвовать чем угодно. Я умереть была готова! А ты меня даже не знаешь.

Она усмехнулась.

– Мои глаза, – простонал Маати.

– Ладно, – сказала девушка, и он ослеп, снова очутился в непроглядном тумане. – Так лучше?

Маати пополз на голос, упал. Вандзит пнула его в ребра. От изумления он даже забыл о боли.

– Твои уроки мне не нужны, старик. Теперь я знаю все, что знал ты. Я все поняла.

– Нет. Не все. Я еще могу тебе кое-что рассказать. О том, каково терять любимых. Как горько предательство друзей.

– Значит, ты уже понял, что мир спасать не стоит.

Наступила тишина. Маати силился встать, но не мог, воздуха не хватало; он с присвистом, тяжело и часто дышал. Сердце колотилось, в ушах шумела кровь.

– Нет, – выдохнул поэт. – Стоит…

– Ну что у нас тут? Эймон? Пожалуйста! Все в Эймоне слепы, точно кроты. Эдденси? И Эдденси больше нет. Бакта. Но зачем останавливаться, Маати-кво? Птицы. Все птицы на свете. Рыбы и звери. – Она расхохоталась. – Мухи! Я только что ослепила их. И пауков тоже. Оставим этот мир деревьям и червям, великому племени безглазых.

– Вандзит, – простонал Маати.

Спина болела так, словно в нее всадили нож. Мысли разбегались, поэт лихорадочно искал слова.

– Не надо. Я не учил тебя этому.

– Я сделала, как ты сказал! – визгливо прокричала девушка, и андат зашелся в крике, полном ярости, муки и торжества над погибшим миром. – Я сделала, как ты хотел. И это не все, Маати-кво. Я сделала то, чего не мог ты, и ты возненавидел меня за это. Ты хотел моей смерти? Хорошо. Я умру. И пусть со мной умрут все.

– Нет!

– Я не чудовище, – сказала она.

Внезапно, как гаснет свеча, которую задули, вопль андата стих. Вандзит рухнула, точно кукла с обрезанными ниточками.

Послышались голоса Оты, Эи, Даната, Аны. Воинов. Маати перевернулся на спину и закрыл глаза. Он не знал, что произошло. Сейчас ему было не до того. В тело хлынула невыносимая боль. И вдруг она прекратилась, только в груди по-прежнему ломило. Маати открыл глаза. На него смотрел незнакомец.

Белоснежная кожа, волнистые, черные волосы. Карие глаза, ласковые, будто мех, и теплые, как чай. Халат синего шелка с золотой вышивкой. Бледный человек с улыбкой изобразил позу приветствия. Маати по привычке ответил. Вандзит лежала на полу. Ее рука неестественно вывернулась, взгляд застыл.

– Убил… – произнес Маати. – Ты… ее убил.

– Вообще-то, не совсем так. Мы ее сильно ранили, и она умерла. Но это уже тонкости. Главное, результат один.

– Маати!

Поэт приподнял голову. К нему бежала Эя, полы халата летели за ней, как флаг по ветру. Следом шли Ота и его сестра. Ана с Данатом стояли, крепко обняв друг друга. Маати приветственно поднял руку. Эя остановилась, глядя на Вандзит. Бледный мужчина – Израненный – жестом поздравил ее с победой, но в движении его кистей проскользнула ирония. Эя опустилась на колени и спокойно, как целительница, коснулась мертвого тела.

– Да. – Андат скрестил руки. – Мертвее некуда.

– Вот и славно.

– Про него не забудь. – Идаан кивнула на Маати.

Эя развернулась к поэту и побледнела.

– Мне бы только… дыхание… перевести.

– У него сердце останавливается, – сказала Эя. – Так я и знала. Говорила же тебе, Маати, пей отвар.

Поэт отмахнулся. Он и не видел, как подошли Данат с Аной. Просто вдруг оказались рядом. Глаза девушки стали карими. Они были прекрасны.

– А мы… можем как-нибудь ему помочь? – спросил молодой человек.

– Нет, – ответил Израненный.

– Да, – одновременно сказала Эя. – Где мои вещи?

Данат бросился к дверям и вскоре принес лекарскую сумку. Эя схватила ее, вытащила мешочек и стала рыться в пучках целебных трав. Для Маати все они выглядели одинаково.

– Был еще один мешок. Желтый. Где он?

– Кажется, мы его не взяли, – ответил юноша.

– Тогда он на пристани. Скорее!

Данат убежал. Она бережно взяла Маати за руку. Он подумал, что Эя хочет его утешить, но она сжала его запястье и потянулась за другим. Поэт отдался ее заботам. Что еще было делать? Идаан опустилась рядом на корточки, Ота присел на край возвышения с троном. Андат отошел и стал рядом с Аной, будто из уважения.

– Есть надежда? – спросила Идаан.

– Он еще не умер, больше ничего не могу сказать, – ответила Эя. – Маати-кя, открой рот. Заваривать чай нет времени, но эта травка поможет, а скоро мне принесут остальные. Сначала будет сладко, потом горько.

– Ты сумела, – промямлил Маати, ворочая на языке комочек листьев.

Эя недоуменно посмотрела на него. Поэт улыбнулся:

– Ты пленила андата. Вылечила всех от слепоты.

Она подняла глаза на свое творение, своего раба. Тот кивнул.

– Нет. То есть да, я его пленила. Я вернула зрение себе и Ане. А потом тебе, когда увидела, что сделала Вандзит.

– А гальтам? – спросила Ана.

– Нет… Об этом я и не подумала. Боги! А как это сделать? Всему народу сразу?

– Тут не одни гальты, – сказал Маати. – Птицы. Звери и рыбы. Все на свете. Поспеши. Это всего лишь мысль.

От целебной травы язык начало пощипывать, а потом и жечь, но боль в груди утихала.

– Просто подумай.

Эя повернулась к Израненному. Его доброе бледное лицо стало жестким и непреклонным. Как бы там ни казалось, в этом существе не было ничего человеческого. Но андат не мог ослушаться своей хозяйки. Спустя удар сердца Эя вздохнула.

– Всё, – удивленно сказала она. – Теперь они видят. Те, кто выжил.

Ана опустилась рядом на колени и обняла ее. Эя закрыла глаза, прижалась к девушке. Они замерли всего на два вздоха, но это мгновение вобрало в себя тяжесть долгих лет. Эя вдруг подняла голову, андат вздрогнул. Идаан подскочила, вскрикнув, и прижала к животу ладонь.

– Ну и напугала ты меня. Предупреждать надо.

– Неплодная? – тихо и без всякой радости спросил Ота.

– Проклятья больше нет, – кивнула Эя. – Наши женщины теперь могут забеременеть, а мужчины Гальта – зачать ребенка.

– А меня в покое оставить было нельзя? – спросила Идаан.

– Значит, все по новой, – вздохнул император. – Вернулись к тому, с чего начали. Только несколько имен поменяли. Что ж…

Израненный усмехнулся, глядя на Эю. Ота изобразил позу недоумения, но те словно и не заметили.

– Всех? – спросил андат.

– Всех и всюду, – сказала Эя. – Это ведь просто мысль. Надо лишь подумать.

– Что ты делаешь? – спросила Ана с любопытством.

– Лечу людей. Если на Бакте девочка ударилась о камень, ее рана заживет. Если какой-то эймонец в юности сломал ногу и кость плохо срослась, утром он встанет и не почувствует боли. Пусть исцелятся все. Повсюду. Сейчас.

– Эя Мати, – с улыбкой произнес Израненный, – девочка, которая спасла мир. Ты и в самом деле желаешь всем добра? Или тебя просто мучает раскаяние за то, что вы погубили целый народ?

Она не ответила, и андат снова замер. В его глазах сверкнула злоба. Маати тронул Эю за руку, но та рассеянно отмахнулась, точно от собаки, которая не вовремя поластилась к ней. Израненный зашипел и отвернулся. Только сейчас поэт заметил, что зубы у существа острые. Эя расслабилась. Маати сел; теперь дышать было намного легче. Израненный повернул к нему голову. Белки андата налились чернотой, глаза стали похожи на акульи. Поэт содрогнулся. Он никогда не видел, чтобы андаты меняли облик. Ему стало жутко. Эя неодобрительно хмыкнула, и ее раб изобразил позу раскаяния.

Поэт задумался, каково это – управлять мыслью, столь изменчивой и гибкой, столь яростной и жестокой. И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро? Пока Эя владеет андатом, ей придется непрестанно его сдерживать. И за эту жертву тоже в ответе Маати.

Но Эя решила иначе.

– Это все, – сказала она. – Ты свободен.

Андат исчез. Его халат, струясь, лег на пол сине-золотой лужицей. Пахнуло раскаленным камнем, точно в ночь вырвалось дыхание ада. Все молчали. Маати опомнился первым.

– Что ты наделала? – прошептал он.

– Я целительница, – твердо сказала Эя. – Если бы рядом все время была эта мерзость, я не смогла бы работать. И кто разрешил тебе сесть? Ложись немедленно, или я прикажу воинам силой тебя удерживать. Нет, молчи, пусть тебе хоть в тысячу раз лучше. Давай-давай.

Поэт улегся и стал смотреть в потолок. В голове была дурманная пустота. Кирпичики, покрытые эмалью, расплывались – то ли света факелов не хватало, то ли глаза опять стали подслеповатыми. Слабенький ветерок приятно гладил лицо, каменный пол совсем не казался жестким. Все говорили вполголоса – наверное, оберегали покой Маати, а может, еще не пришли в себя. Мир доселе не знал такой ночи, как эта. И вряд ли узнает.

Эя освободила андата. Боги! Сколько усилий они потратили, сколько всего пережили, а она просто отпустила его!

Вернулся Данат. Эя впихнула в рот Маати пригоршню разных трав, которые оказались еще противнее первой, и велела держать их под языком. Идаан с воином выволокли тело Вандзит. Утром его надо сжечь, подумал Маати. Эта несчастная безумица принесла миру много зла, и все-таки нельзя оставить ее без погребения. Даже олень заслуживает милосердия, Идаан ведь говорила что-то такое.

Он не заметил, как уснул. Эя тихонько потрясла его за плечо, помогла сесть. Пока она сравнивала пульс в его запястьях и проверяла, как приливает к пальцам кровь, поэт выплевывал черные листья. Рот совсем онемел.

– Мы сделаем тебе носилки, – сказала Эя и прежде, чем Маати успел возразить, прижала к его губам ладонь.

Он изобразил позу подчинения. Женщина встала и пошла к огромным бронзовым дверям.

Сзади послышались шаги, знакомые, как старая песня.

– Ота-кво, – позвал Маати.

Император сидел на краю возвышения, уперев локти в колени, сгорбленный, бледный.

– Никогда не получается, как я задумал, – обиженно проговорил он. – Никогда.

– Ты устал.

– Да. Боги свидетели, у меня больше нет сил.

Начальник стражи открыл тяжелые двери. Вошли четверо воинов с носилками из веток и веревочной сетки. Рядом шагала Эя. Один из тех, кто держал носилки сзади, попросил остановиться, и старший, бранясь, покрепче завязал несколько узлов. Поэт наблюдал за ними, точно это были танцоры и акробаты, развлекающие гостей на пиру.

– Прости меня, Ота-кво, – сказал он. – Я не хотел, чтобы все так вышло.

– Не хотел? А мне казалось, вы решили одолеть проклятие любой ценой.

Подмывало заспорить, но Маати сдержался. В темноте за огромным окном упала звезда – белой вспышкой чиркнула по небу и погасла.

– Я и представить не мог, как далеко все это зайдет.

– А если бы мог? Если бы предвидел, какой будет расплата, бросил бы свою затею?

Ота не обвинял его и не злился. Он просто не мог найти ответ, и Маати вдруг понял, что и сам его не знает.

– А если бы я попросил у тебя прощения?

– Маати-кя, между нами столько всего было. Не спрашивай, сейчас у меня сил нет. С того момента, как я встал утром, жизнь изменилась по меньшей мере дважды. Я думаю о прощении, но даже не понимаю, что значит это слово.

– А я понимаю.

– В самом деле? Тогда ты мудрее меня.

Поднесли носилки. Эя помогла Маати сесть, дерево и веревки заскрипели под его весом, но выдержали. От шага воинов он легонько покачивался, как ветка под ветром. За ними в темноте следовал император.