Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так.

Калин Мати, старший сын императора-регента, стоял на коленях перед отцом, опустив глаза. Пол, сложенный из плиток, натерли до блеска, так что мальчик, даже почтительно склонив голову, мог смотреть на Даната. Правда, лицо виделось перевернутым: седые виски, над ними широкая челюсть. Следить за его выражением было не так-то просто, но этого хватало, чтобы понять, надвигается ли гроза.

– Я говорил с распорядителем покоев твоего деда. Знаешь, что он мне сказал?

– Что застал меня в дедушкином саду, – тихо ответил Калин.

– Это правда?

– Да, папа. Я прятался от Аниит и Габер. Мы играли.

Данат вздохнул, и Калин осторожно поднял голову. Когда отец сердился, лицо у него краснело, но сейчас оно было обычного цвета. Мальчик с облегчением потупил взгляд.

– Тебе ведь запретили входить в покои деда.

– Да. Поэтому там меня никто бы не нашел.

– Тебе уже шестнадцать зим, а ведешь себя, будто и двенадцати не исполнилось. Какой пример ты подаешь Аниит и Габер? – строго спросил Данат и добавил, помолчав: – Никогда больше так не делай.

Калин встал, скрывая радость. Не накажут! Отпустят встречать паровой караван! Жизнь снова засияла всеми красками. Данат изобразил позу окончания беседы и подозвал Госпожу вестей. Женщина засеменила к нему, будто плыла по гладкому полу. Сейчас они снова начнут обсуждать переговоры с Верховным Советом. Калин выскочил из покоя.

– Не бегай сломя голову! – полетел вслед отцовский окрик.

У дверей, испуганно распахнув глаза, стояли девочки.

– Все хорошо, – сообщил Калин с таким видом, будто прощение, которое он получил, было его собственной заслугой.

Аниит приняла позу торжественного поздравления. Габер захлопала в ладоши. Что с нее взять? Ей же всего четырнадцать зим. Даже в невесты не годится.

– Пошли, – сказал Калин. – Выберем места, откуда караван лучше видно.

Дорогу строили пять лет. От набережной Сарайкета вдоль реки до самого Утани протянулся неглубокий канал, выложенный гладкими железными листами. Караван проедет этим путем впервые. На улицах и в чайных мнения разделились поровну: одни считали, что он достигнет столицы раньше, чем его ждут, другие – что котлы взорвутся и разнесут все в щепки.

Мрачным предсказаниям Калин не верил. С караваном едет бабушка, а она ни за что не стала бы путешествовать на этих телегах, если бы они могли взорваться.

Стояли короткие, холодные деньки ранней весны. По утрам иней вытягивал белые пальцы вверх по каменным стенам дворцов, в тени еще лежал снег. Калин и его подруги раз сто повторили церемонию, которой собирались приветствовать караван. И конечно же, все вышло не так, как они задумали.

Калин с учителем, дряхлым стариком из Актона, сидел на солнышке в весеннем саду и решал задачи на сложение. Миндаль уже зацвел. Листва не отважилась высунуть из почек носики, а ветки покрылись белыми цветами. Калин хмуро глядел на восковую дощечку, что лежала у него на коленях, и еле сдерживался, чтобы не посчитать все на пальцах. Он нерешительно поднял заостренную палочку и вписал ответ. Наставник неопределенно хмыкнул, и тут на другом конце галереи появилась Габер. Девочка летела во весь дух.

– Приехали! – кричала она. – Приехали!

Старик не успел и слова сказать, а Калин уже сорвался с места, вмиг позабыв о дощечке и сложении. Дети пробежали мимо беседок, отделявших дворцы от купеческих домов, мимо площадей и рынков, что отмечали границу между купеческим кварталом и домами рабочего люда. На улицы высыпал народ. Приходилось петлять и протискиваться сквозь толпу, но Калину помогала юность, дорогие одежды и мальчишеское чутье, благодаря которому любая преграда была нипочем.

Он добрался до императорской площадки как раз вовремя. В небе на юге виднелись толстые столбы дыма и пара, пахло углем. Данат и Ана сидели на шелковых подушках в креслах из резного камня. Сам император, Ота Мати, наблюдал за приближением каравана с возвышения. Высохшие руки деда лежали на подлокотниках черного трона, словно птичьи лапы. Ота с улыбкой посмотрел на внука. Данат о чем-то задумался. Взглянув на отца, Калин вспомнил о своих задачках на сложение. Ана вытягивала шею и пыталась напустить на себя скучающий вид.

Нетерпение она скрывала напрасно. Люди, заполнившие двор, смотрели только на большие телеги, что неслись к ним быстрее лошадей. Калин сел у ног матери, забыв о месте, которое они выбрали с девочками. Первая телега приблизилась, и теперь стало видно, что на ней стоит такое же, как у деда, возвышение. На нем сидела, выпрямив спину, седая женщина. Ана, не думая о приличиях, вскочила и с радостным криком стала махать матери.

На плечо Калина легла чья-то рука. Мальчик обернулся.

– Смотри, – сказал Данат. – Смотри и запоминай. Этот караван достиг Утани вдвое быстрее паровой лодки. То, что ты сейчас видишь, изменит мир.

Калин серьезно кивнул, будто все понял.

Мир возрождается, это правда. Но правда и в том, что у возрождения есть цена.

Семай Тян сидел за столом напротив посланника по особым делам, которого направил к нему Верховный Совет. Неприметный человек в скромной одежде гальтского покроя Семаю не нравился, но поэт ничем этого не выдал. На своем веку он повидал немало опасных людей и решил, что учтивость сейчас не помешает.

Посланник зачитывал письма, которыми якобы обменялись несуществующий купец из Обара и Семай. Речь в них шла о том, как преуспел Господин поэзии, восстанавливая уцелевшие книги из библиотеки Мати. Попивая чай из железной пиалы, поэт смотрел в окно. Парового каравана отсюда не было видно, зато внизу как на ладони лежала река. Оттепель освободила ее от ледяных оков, но берега еще не покрылись молодой зеленью. Это время Семай любил больше всего. Даже много лет спустя он по-прежнему чувствовал родство с землей и камнем.

Посланник закончил. Его губы тронула улыбка, которая на другом лице выглядела бы приятной и даже простоватой.

– Что из этого правда?

– Данат-тя действительно отправил отряд в предгорья к северу от Мати. Мы с Маати-кво провели там зиму. Остальное – вымысел. Но этого хватит, чтобы эдденсийцы послали туда своих людей. Мы сейчас подделываем книги, которые «восстановим» примерно через год.

Мужчина спрятал письма в кожаную сумку на поясе.

– Я хотел бы обсудить еще кое-что, – сказал он, не поднимая глаз. – Знаю, мы об этом уже говорили, но, по-моему, вы не совсем поняли, какие преимущества появятся у нас, если мы узнаем чуточку больше. Что-то совсем безвредное, незначительное. Мы сознаем, как это опасно. Однако у наших врагов есть ученые, которые стараются проникнуть в тайну. Если бы они приблизились к сути, если бы кого-то из них постигла расплата…

Семай изобразил позу вопроса:

– А вам не кажется, что тогда я начну выполнять работу за вас?

– Моя работа – сделать так, чтобы у них ничего не вышло. Несколько страшных и загадочных смертей помогли бы мне напасть на след.

– Тогда мы подтолкнем их к разгадке. Если за неудачной попыткой следует расплата, значит и победа уже близка.

Мужчина поднял глаза. В его спокойном взгляде мелькнуло недоверие.

– Если вы собираетесь мне угрожать, прошу, не стесняйтесь, – сказал Семай. – Ничего хорошего это вам не принесет.

– О каких угрозах вы говорите, Семай-тя? Все мы на одной стороне.

– Вот именно. – Господин поэзии встал и сложил руки в жесте окончания беседы. – Не забывайте об этом.

Семай отправился в свои покои. Он прошел по дорожкам, усыпанным черным и белым песком, мимо поющих рабынь, мимо фонтана в виде Гальтского Древа, стоявшего в крыле Верховного Совета. Встречные люди вежливо кивали, но почти никто не изобразил позу приветствия. За десять лет совместного правления в придворный этикет незаметно прокралось множество перемен. Изысканные манеры канули в прошлое. А может, подумал Семай, я просто слишком придирчив.

Идаан сидела на крыльце и дергала шнурок; к другому концу бросался серый кот. Семай остановился, глядя на нее. С годами ее брат исхудал, а она, наоборот, располнела, стала земной, настоящей. Идаан подняла голову и улыбнулась.

– Как прошла встреча с наемным убийцей?

Кот забыл о шнурке и подбежал к Семаю, мурлыча. Тот почесал его за рваным ушком.

– Вот было бы славно, если бы ты его так не называла.

– Вот бы моим волосам снова стать черными. Как ты его ни назови, а суть не поменяется. Это политика, любимый.

– Какая ты циничная.

Он поднялся на крыльцо.

– А ты все витаешь в облаках.

Она взяла поэта за руку и потянула вниз, а когда он сел, поцеловала.

Далеко на востоке под грозовыми тучами висела серая пелена дождя. Семай обнял возлюбленную, она положила голову ему на плечо.

– Как сегодня император? – спросил он.

– Неплохо. Рад снова увидеть Иссандру-тя. По-моему, ее он ждал больше, чем сам караван. Он точно к ней неравнодушен.

– Перестань. Сколько ему зим? Семьдесят девять или восемьдесят?

– А ты в его возрасте меня разлюбишь?

– Ладно, сдаюсь.

– Какие у него руки! Я на них взглянуть без боли не могу.

Вдали сверкнула молния. Идаан сплела пальцы с пальцами Семая и вздохнула.

– Как я счастлива, что ты нашел меня тогда. Помнишь, когда ты скрывался, а я была судьей? Или я тебе уже говорила?

– Я это всю жизнь готов слушать.

Кот запрыгнул к нему на колени, помял халат, чуть-чуть выпуская когти, словно тесто месил, и свернулся клубочком.

Даже если цветы питает старый корень, сами они приходят в мир впервые. Они не познали еще ни холодов, ни бурь.

Эя жестом пригласила Оту сесть. Как всегда, бережно поддержала его, стараясь не задеть больные кисти. Он медленно опустился на подушки. Его диванчик выносили в сад, но к вечеру императора уводили обратно в покои. Эя строго-настрого запретила слугам ему потакать. Отца она прекратила уговаривать уже давно.

– Как себя чувствуешь? – спросила она. – Не устал?

– Я проснулся очень рано. Спалось неплохо, но я всегда теперь встаю на рассвете. В молодости мог валяться в постели до полудня. Казалось бы, и дел никаких нет, и ругать меня некому, спи сколько хочешь, а я с первыми птицами уже на ногах. Как по-твоему, хорошо это?

– В жизни мало справедливости.

– Да. Видят боги, ты права.

Эя взяла его запястья, словно бы просто так, без всякого умысла. Ота недовольно взглянул на дочь, но ничего не сказал. Она прикрыла глаза, считая пульс.

– Говорят, ты звал какого-то Мухатию-тя, когда проснулся.

– Это был сон, только и всего. Мухатия – распорядитель, с которым я работал в молодости. Снилось, будто я проспал и спешу на пристань, боюсь, что он вычтет деньги из моей платы. Может, телом я и слаб, но из ума еще не выжил.

– А я ничего такого и не говорю. Повернись-ка, дай посмотреть на твои глаза. Голова не болела?

– Нет.

Эя по голосу поняла, что он солгал. Значит, на сегодня с вопросами хватит – отец начнет упрямиться. Она откинулась на спинку дивана, и Ота с облегчением тихо выдохнул.

– Ты видел Иссандру Дасин?

– Конечно! Она почти весь день провела со мной. Они так хорошо все устроили в Чабури-Тане. Даже захотелось самому отправиться посмотреть.

– Да, любопытно было бы взглянуть. Я слышала, Фарера-тя хвалят.

– Он очень много сделал для города. Гораздо больше, чем я. Правда, я в этих вопросах особой сметкой никогда не отличался. Надеюсь, хоть что-то еще мне удалось. Но хватит об этом. Расскажи, как вы поживаете. Как Парит-тя и девочки?

Эя решила ненадолго забыть об отцовских недугах. У Парита дела идут неплохо, правда он уже третий день не ночует дома. Ухаживает за юным слугой Дома Лааринов. Мальчик упал со стены и сломал ногу. Перелом тяжелый, и жар не спадал слишком долго. Если выживет, и то хорошо. Мика все свободное время разучивает новейшие гальтские танцы, и наставник уже туфли стер, показывая, как надо двигаться. Габер целыми днями говорит о паровом караване, но это скорее восторги Калина, чем ее собственные. Габер только о нем и думает.

Эя и не заметила, как пролетело время. Пришел распорядитель и с виноватой позой напомнил, что императору пора ужинать. Ота шутливо потер живот, показывая, как проголодался, но это было сильным преувеличением. Им подали отличную курицу, запеченную с абрикосами. Эя смотрела, как отец неохотно щиплет белое мясо.

Он совсем одряхлел. Кожа была тонкой, словно бумага, глаза постоянно слезились. После того как стали сохнуть руки, начались головные боли. Чего только Эя не перепробовала – и травы, и целебные ванны. Правда, вряд ли отец строго следовал ее указаниям.

– Перестань, – сказал Ота.

Эя сложила руки в жесте вопроса. Отец сердито посмотрел на нее и заговорил, подняв брови:

– Так меня разглядываешь, точно я диковинный жучок. Все со мной хорошо, Эя-кя. Я неплохо сплю, просыпаюсь бодрым, кишечник не беспокоит, суставы не болят. О чем еще мечтать в моем-то возрасте? Можешь ты хоть немного побыть мне дочерью, а не целительницей?

– Прости, папа-кя. Я просто за тебя волнуюсь.

– Я понимаю. И прощаю тебя. Радуйся тому, что есть сегодня, а завтрашний день сам о себе позаботится. Если хочешь, запиши на будущее слова императора.

Цветок, увядший в прошлом году, увял навеки. Его лепестки осыпались навсегда.

Идаан, как всегда, встала до рассвета. Раздвинула полог, вышла из спальни на цыпочках, чтобы не разбудить Семая. Она была не такой уж важной персоной. За ней не ходили повсюду слуги, и воины не оберегали ее от настырных утхайемцев и советников, как брата. Женщина сама надела простой темно-красный с синим халат, сандалии. Перед зеркалом расчесала волосы и стянула их тесьмой.

Каждое утро носить императору завтрак Идаан никто не просил. Так само собой получилось. Две недели подряд она забирала с кухни поднос с тарелками, пиалой и чайником, а потом слуга, который раньше накрывал на стол, перестал даже приходить.

Сегодня Оте приготовили медовый хлеб, рис, миндальное молоко, жареную свинину в острой подливке. Идаан уже знала: почти все это достанется ей. Пожалуй, рис он все-таки съест.

Путь, ведущий в императорские покои, был продуман до мелочей. Навстречу не попадалось никого, всюду царила тишина. Начнись пожар, пламя не коснулось бы этих стен и никак не помешало бы тому, кто подает блюда императору. Чтобы пища не успела остыть, коридоры сделали почти прямыми, без множества поворотов и лестниц, как в остальной части дворцов. Идаан шла по галереям мимо гобеленов, сотканных из алых и золотистых нитей. К этому великолепию она давно привыкла. Успела пожить и во дворцах, и в глинобитных лачугах. Она не уставала дивиться лишь одному – что на склоне лет обрела родных.

Уже то, что Семай ее нашел, она считала чудом, о жизни при дворе и говорить нечего. Идаан стала теткой Эе, Данату и Ане, сестрой Оте Мати. На сердце было так легко и спокойно, словно она нежилась в теплой ванне. Кошмары теперь если и тревожили ее, то лишь раз или два за месяц. В этих залах и коридорах, с этими людьми Идаан хотела прожить до самой кончины. Если кто-то вздумает угрожать ее близким, она убьет его, так что пусть безумец даже не высовывается.

Она прошла под аркой, ведущей в сад императора, и сразу поняла: что-то неладно. У боковой двери стояли четверо слуг с бледными лицами и о чем-то говорили, взмахивая руками. Идаан похолодела. Оставив поднос на скамье, подошла. Самый старый из слуг плакал, его веки припухли, на щеках и носу розовели пятна. Идаан смотрела на него, ее лицо словно окаменело. Последние силы оставили старика, и он опустился на дорожку, вздрагивая от рыданий.

– Вы послали за Эей и Данатом? – спросила Идаан.

– Мы… мы только…

Женщина вскинула брови, и слуги поспешили исполнить ее приказание. Переступив через ноги плачущего старика, она вошла в покои. Комната императора была меньше ее деревенской хижины. Идаан сразу увидела брата.

Ота сидел в кресле у окна, будто задремал. Ставни лениво покачивались от ветерка. Точно водоросли в реке, подумалось ей. На императоре был желтый с черным шитьем халат. В щелочках под веками виднелись застывшие, будто мраморные, глаза. Идаан заставила себя тронуть холодную руку. Мертв.

Она придвинула стул, в последний раз опустилась рядом с братом и ласково сжала его пальцы. Рука уже окоченела. Идаан долго сидела в молчании. Наконец она произнесла чуть слышно:

– Ты очень много сделал для всех нас, Ота Мати. Никто не справился бы лучше.

Она сидела в комнате, в последний раз дыша ее особенным запахом, пока не прибежали Данат, Эя, а за ними толпа слуг, утхайемцев и советников. Идаан сказала Эе несколько слов и вышла. Поднос с завтраком уже унесли. Нужно было найти Семая и сообщить ему скорбную весть.

Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.

– Нет, – сказала Ана.

Посланник Эймона кашлянул и поднял палец, будто просил дозволения перебить императрицу. Ана покачала головой.

– Нет – значит нет, господин посол. И если вы еще раз поднимете палец, будто я ученица, что заговорила без спроса, я прикажу его отрезать и повесить вам на шею вместо медальона.

В зале собраний стояла гробовая тишина. Даже пламя свечей вытянулось в струнку. Пол был выстлан темным деревом, стены покрывала роспись. Богатое убранство казалось тут совсем не к месту, от него веяло покоем. Для таких переговоров больше подошла бы дальняя комната в чайной, где хозяин торгуется с поставщиками. Ану это разительное несоответствие веселило.

Услышав о смерти Оты Мати, она сразу поняла: пока Данат не придет в себя, вести дела Империи придется ей. Родители Аны живы, а ее муж и возлюбленный лишился обоих. Он смотрит и говорит так растерянно, что у нее сжимается сердце. Когда соперники и союзники Хайема в торговых делах, пользуясь всеобщим горем, решили добиться уступок, Ана восприняла это как личное оскорбление.

– Досточтимая госпожа, – сказал посол, – я не хотел оскорбить вас, но поймите…

Ана подняла палец, и мужчина умолк.

– Медальон, – сказала она. – Спросите кого угодно, все подтвердят, что в гневе я забываю о чувстве меры. Начисто.

Он тихо взял со стола свиток, свернул его и положил в сумку. Ана кивнула и указала на дверь. Посол удалился, держа спину так прямо, будто проглотил железный стержень. Императрица не испытывала к нему ни малейшей жалости.

Вошла удивленная и встревоженная Госпожа вестей. Ана изобразила позу, которая, на ее взгляд, лучше всего передавала, что пора впустить следующего просителя. Премудрости хайятского языка жестов давались ей с трудом. Чтобы овладеть им, нужно было здесь родиться. Ана выразила мысль как могла, поправить ее никто не отважился, а значит, она почти угадала.

– Больше никого нет, высочайшая, – сказала Госпожа вестей.

– Отлично. А быстро мы с ними разделались, правда?

– Очень быстро.

– Скажите просителям, что у них есть выбор: встретиться со мной или подождать, когда их примет мой супруг. Это будет после траурных церемоний.

– Я все им объясню, – пообещала Госпожа вестей, давая понять, что выкроит для Аны время, чтобы та помогла Данату с подготовкой к погребению.

Ана отправилась в покои для гостей, к матери. Иссандра перенесла день отъезда, и отправление парового каравана задержали. Занавеси из синего шелка надувал ветерок, пахло лимонными свечами, которые зажгли, чтобы отогнать насекомых. Иссандра сидела возле очага, сложив на коленях руки.

Ана ни за что не сказала бы этого вслух, но мать постарела. Под солнцем Чабури-Тана ее кожа стала темной, отчего волосы казались белыми как снег.

– Доброго дня, мама.

– Приветствую вас, императрица, – с улыбкой отозвалась Иссандра Дасин. – Боюсь, мы с отцом выбрали неудачное время.

– Нет. Я все равно не поехала бы. Передай отцу, что я благодарю его за приглашение, но не могу оставить семью.

– Он меня и слушать не станет. Твой отец хороший человек, но с годами упрямства в нем не убавилось. Все хочет вернуть свою доченьку.

Ана вздохнула.

– Знаю-знаю, – кивнула мать. – Той девочки больше нет. Попробую втолковать ему, что ты счастлива. Может, он сам приедет тебя навестить.

– Как дела у нас дома?

Ана тотчас поняла, что разговор сейчас уйдет не туда, хотела показать, что ответа не нужно, запуталась и опустила руки. Все равно матери этот жест ничего не скажет.

– Из Гальта приходят добрые вести. Торговля идет вовсю, в гавани Фарера не хватает места для судов. Сундуки твоего отца никогда еще не наполнялись серебром и драгоценными камнями так быстро. Хоть какое-то утешение для него.

– Мне очень хорошо в Хайеме, – сказала Ана. – Я счастлива.

– Конечно, родная. Ведь здесь живут твои дети.

Мать и дочь поговорили часок, а затем Ана ушла. У них еще будет время побыть вдвоем.

Назначили срок погребения – через два дня. Весь Утани оделся в траур. Дворцы закутали в скорбные пелены, ветви деревьев согнулись под тяжестью серых и белых полотнищ. Вместо музыки всюду звучал сухой стук траурных барабанов. Но музыка еще вернется, Ана знала. Нужно лишь пережить эти дни.

Данат сидел в покоях отца и плакал. Вокруг него в беспорядке лежали бумаги. Множество листов, наверное целая тысяча, и все исписаны рукой Оты Мати. Данат поднял голову. На вздох Ана увидела, каким он был в детстве.

– Что это? – спросила она.

– Письма. Отец хотел, чтобы их сожгли вместе с ним. Их целый ящик, и все – к моей матери.

– Наверное, остались еще с тех пор, как он за ней ухаживал. – Ана села на пол, скрестив ноги.

– Он писал их после ее смерти.

Ана взяла страницу. Бумага стала хрупкой, тушь выцвела, но прочесть было легко.

Киян-кя, сегодня вечером исполнился год, как ты ушла. Мне плохо без тебя. Написать бы что-то возвышенное, вспомнить, какой хорошей ты была, найти мудрые слова утешения. Что-нибудь. Мне в голову приходила тысяча мыслей, но теперь, наедине с тобой, только и могу сказать: я по тебе тоскую.

Дети понемногу приходят в себя, но утихнет ли когда-нибудь их боль? Не представляю, каково пережить смерть родителей. Сам-то я рос без отца и матери.

Лишь одно меня успокаивает – горе досталось мне. Ведь если бы я ушел первым, ты страдала бы точно так же, как я сейчас. Моя печаль – расплата за твое избавление. Мне от этого не легче, по-прежнему безумно хочется увидеть тебя, услышать твой голос. Но я знаю, что мучаюсь не зря. Наверное, это все, чего я могу просить – чтобы у страданий был смысл.

Я люблю тебя. Очень люблю. Скоро напишу снова.

Ана сложила письмо, окинула взглядом тысячи страниц, тысячи посланий умершей императрице. Ее предшественнице.

– Что теперь с ними делать? – спросил Данат.

– Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Больше всех на свете, кроме наших детей.

– Знаю.

– Если ты бросишь эти письма в огонь, я от тебя уйду. Я не шучу, дорогой. Отца уже не вернуть. Сохрани их в память о нем.

Данат всхлипнул, закрыл глаза, прижал к коленям ладони. По щеке снова побежала слезинка. Ана осторожно стерла ее рукавом.

– Я тоже хочу их оставить. Очень хочу. Но ведь он просил.

– Он умер, любовь моя. Ему теперь все равно.

Когда муж наконец перестал плакать и затих в ее объятиях, солнце уже зашло. Комната превратилась в собрание теней. Ана и Данат пересели на кровать. От мягкой перины пахло свежестью и розами. Казалось, император ни разу на ней не спал. Ана гладила волосы мужа и слушала, как поют сверчки в садах. Данат задышал ровнее и глубже. Ана подождала, пока он не уснет покрепче, осторожно высвободилась, уложила его, а потом зажгла свечу и стала собирать письма.

И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.

День был унылым и сумрачным, будто сама природа оплакивала Оту Мати. Над городом висели низкие серые тучи, моросил дождь, закрывая все туманной пеленой. Траурные полотнища и камни потемнели, молодая листва деревьев утратила краски. От погребального костра шел противный запах минерального масла и смолы. Факелы шипели, потрескивали, когда на них попадали капли.

На площади собралось великое множество людей. Шептальников не хватало, чтобы донести речь молодого императора до края толпы. Если у нее вообще был край. С черного возвышения Данат не мог разглядеть, где кончается море лиц. Голоса сливались в непрерывный гул, похожий на ворчание далекого грома.

Ота Мати умер, и что бы ни чувствовали эти люди – горе или торжество, – никто не остался равнодушным.

Ана сидела рядом с мужем и держала его за руку. Калин в белых одеждах с алым поясом замер в растерянности. Глаза мальчика перебегали с одного на другое. Что так взволновало сына? Огромная толпа? Или понимание того, что отец теперь – не регент, а настоящий император и когда-нибудь сам Калин займет его место? Смерть деда? Наверное, все сразу.

Данат встал и подошел к краю возвышения. Толпа зашумела, мало-помалу крики смолкли, и над площадью повисла жутковатая тишина. Данат вынул из рукава несколько листов – свою речь.

– Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так. Мир возрождается, это правда. Но правда и в том, что у возрождения есть цена. Даже если цветы питает старый корень, сами они приходят в мир впервые. Они не познали еще ни холодов, ни бурь.

Цветок, увядший в прошлом году, увял навеки. Его лепестки осыпались навсегда. Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.

И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.

Данат умолк. В тишине слышались только голоса шептальников, повторявших его слова. Молодой император увидел перед костром Идаан и Семая. Старый поэт был мрачен. Идаан то ли недоумевала, то ли злилась на что-то, а может, просто ушла в себя. Как всегда, по лицу невозможно было понять, что у нее на сердце. Данат заметил уже не в первый раз, как она похожа на Оту.

Дождь стучал по странице, словно хотел напомнить о незаконченной речи. Тушь начала расплываться, и Данат продолжил:

– Мой отец основал Империю. Такого не совершил никто из ныне живущих. Мой отец женился, растил детей, боролся за их счастье – как многие в Хайеме и Гальте, в Эймоне, на Бакте или в Эдденси.

Отец появился на свет, прожил свою жизнь, умер. И это судьба всех людей на свете. Всех без исключения. Вот за это, пожалуй, он и заслуживает наивысших почестей.

По листу бежали темные ручейки, слова расплывались. Данат взглянул в серое небо, вспомнив о письмах отца. Тот страницу за страницей говорил то, чего не высказать. К чему эта длинная речь? Данат сложил листы и спрятал их в рукав.

– Я любил моего отца. Мне тяжело смириться с потерей.

Он спустился по широким ступеням. Какой-то слуга подал ему факел. Молодой император медленно пошел вокруг костра. Волосы промокли, по лицу стекали холодные капли, он весь пропах этой моросью. Данат прикасался к поленьям факелом, и они вспыхивали, в ноздри била вонь минерального масла.

Пламя загудело. К небу поднялся столб дыма, унося с собой прах Оты Мати. А над толпой и погребальным костром, над дворцами и городом летели белые лепестки цветущего миндаля, будто возвещая о том, что в мир наконец пришла весна.