– Нет, – покачал головой Ота. – Нет и еще раз нет.

– Прости, – возразил Маати. – Ты, конечно, правитель Империи, но это не твое дело. Мне твое дозволение не нужно, а уж Вандзит и вовсе плевать на него хотела.

– Я прикажу тебя схватить.

– Не прикажешь.

Он ведет себя так уверенно, потому что прав, подумал Ота.

Когда Маати и Данат вернулись раньше времени, император сразу понял, что это неспроста. После обеда на пристани, где они устроили лагерь, стало тихо. Ана и Эя поспали в тени невысокой стены, потом Эя начала складывать восковые осколки – все, что осталось от ее пленения. Лодочники разобрали механизм, соединявший котел с гребным колесом, и начистили каждую шестеренку. Медные, бронзовые, чугунные и стальные детали посверкивали на серых тряпицах, как драгоценности. Голоса воинов, неумолкающий шум реки, птичьи трели – в другое время эти звуки наполнили бы душу покоем. А теперь Ота, сидевший за походным столиком, еле сдерживался. Хотелось вскочить, расхаживать из стороны в сторону, или орать, или швырять в воду камни. Император ломал голову, припоминая все углы и закоулки, где не был уже тридцать лет, и гнал от себя мрачные мысли. Его сковывало оцепенение и одновременно била нервная дрожь. Он чувствовал себя точно бурлящий котел гальтской телеги, который вот-вот взорвется.

Если бы Данат и Маати следовали карте, они вернулись бы в лагерь по дороге, что вела на юг вдоль берега реки. Однако пришли они с запада. Данат с мечом в руке спустился по широкой каменной лестнице. Юноша выглядел растерянным, даже клинок в ножны спрятать забыл. Следом плелся усталый, но довольный Маати. Император отложил перо.

– Вы ее нашли?

– Она сама нас нашла, – ответил поэт. – Думаю, Вандзит наблюдала за нами с того момента, как мы сошли на берег.

Их окружили воины. Ана и Эя встали, поддерживая друг друга. Маати вышел на середину причала, будто актер на сцену, и рассказал, как им явились девушка и андат. Старый поэт в лицах изобразил свои переговоры с Вандзит, а потом сказал, что она хочет видеть его – и только его – сегодня вечером.

– Она тебя не знает, – продолжил Маати, – а если что и слышала, то ей до этого нет никакого дела. Для нее ты человек, предавший свой народ. А я учитель, который дал ей силу маленького бога.

– А потом решил ее убить, – съязвил Ота, хоть и видел, что битва проиграна.

Маати прав: не им диктовать условия. Нравится им это или нет, но они целиком зависят от девушки и ее андата. Она может потребовать все, что угодно, и поэт для нее важнее императора.

В этой беседе решится, жить миру или умереть. Ота скорее отправил бы к Вандзит первого встречного, чем Маати.

– Что вы ей скажете? – с надеждой спросила Ана.

Она так долго жила в тумане, а теперь может снова стать зрячей.

– Скажу, что я раскаиваюсь. Объясню, что андат играл нами, зная, чего мы боимся. Потом, если Вандзит разрешит, приведу Эю, чтобы она тоже попросила прощения.

Ота видел, как дочь подняла голову, будто насторожилась. По ее лицу скользнула тень тревоги или недоверия. Эя замерла, будто обратилась в камень. Она верила в Маати не больше, чем отец. И, судя по молчанию, тоже не знала, что делать.

– Вандзит погубила тысячи невинных людей, – произнес Ота. – Искалечила даже своих подруг. По-моему, раскаяние тут не очень уместно.

– А чего вы от меня хотите? – спросил Маати с позой недоумения и вызова. – Чтобы я обвинил ее во всем? Сказал, что она опасна и всегда будет для нас угрозой?

Ответила ему Идаан:

– Тебе нечего ей сказать. Рассуждаешь так, будто она в здравом уме, а она безумна. Что бы ты ни придумал, она истолкует это по-своему. С таким же успехом можно прислать ей куклу – Вандзит будет говорить и за себя, и за нее.

– Ты ее не знаешь. – Лицо Маати вспыхнуло. – Ты никогда с ней не встречалась.

– Я была ей, – сказала Идаан, спускаясь по лестнице на причал. – Дай ей все, чего она хочет, если тебе так угодно. Это не принесло ей счастья раньше, не принесет и теперь.

– Что посоветуешь? – спросил Ота.

– Маати ее отвлечет. А мы подберемся поближе и всадим стрелу в основание черепа.

– Нет! – вскрикнул Маати.

– Нет, – сказала Эя. – Может, ее и стоит убить, но подумайте, как это опасно. Что, если она заподозрит неладное и ослепит всех? У нас нет от нее никакой защиты.

– А тут и ничего подозрительного не нужно, – заметила Идаан. – Если она испугается тени, сделает то же самое.

– Значит, о Гальте решили забыть, – произнесла Ана спокойным, ровным голосом. – Сколько слушаю этот разговор, никто не упомянул о людях, чья вина лишь в том, что они родились в моей стране.

Маати шагнул к девушке и взял ее за руку. Ота подумал, что Ана вряд ли нуждается в утешении. На ее лице была написана не боль и не скорбь, а решимость.

– Они думают, что уговаривать Вандзит бесполезно, – сказал поэт. – Я очень постараюсь, Ана-тя. Клянусь, я…

– Возьмите меня с собой, – сказала Ана. – Меня она не испугается. Я хочу обратиться к ней от лица всех гальтов. Только я могу это сделать.

Все молчали. Идаан не то кашлянула, не то усмехнулась.

– Она сказала, чтобы я пришел один, – покачал головой поэт. – Если я приведу гальтскую девушку…

– Вандзит имеет право узнать о своих ошибках, – произнес Ота. – Пусть посмотрит, что натворила. Всем нам стоит задуматься о том, какие поступки привели нас сюда.

Маати взглянул на него так, словно впервые видел. На лице поэта было написано глубокое замешательство. Ота изобразил позу просьбы, обращаясь к нему как равный. Как друг – к старому другу.

– Возьми Ану.

Маати подвигал челюстью, будто пережевывал возможные ответы.

– Нет.

Ота сложил руки в жесте вопроса, давая поэту время подумать. Маати покачал головой.

– Я всегда верил тебе, Ота-кво. С детства приходил к тебе со всеми своими бедами, а когда тебя не было рядом, представлял, что сделал бы на моем месте ты. Но сейчас ты не прав. Я знаю.

– Маати…

– Положись на меня, – прошипел тот. – Хоть раз в жизни поверь мне. Ану-тя брать нельзя.

Император открыл рот, но так и не нашел, что сказать. Поэт стоял перед ним, тяжело дыша, точно мальчишка, который только что бегал с кем-то наперегонки или прыгнул в море с утеса. Маати бросил вызов Оте. Предал его. За всю жизнь он еще ни разу ему не отказывал.

На вздох Оте показалось, что они снова всего лишь дети. Он увидел в Маати ребенка, что замер, сжав кулаки и выпятив челюсть, перед старшим мальчишкой, испуганный и гордый своей неожиданной смелостью. Оте стало грустно и стыдно.

Он изобразил позу согласия, признавая решение Маати. Тот помедлил, кивнул и пошел к берегу. Идаан шепотом рассказала Ане, что случилось.

Киян-кя, закат уже скоро. Наверное, Маати обижается на меня. Все напуганы, но никому не хватает духа в этом признаться. Нет, я не совсем прав. Идаан не боится. Когда Маати отказался взять Ану Дасин на эту трижды проклятую встречу, сестра подошла ко мне. Она думает, если Вандзит убьет нас всех, то сама не проживет и года, погибнет от голода. Охотиться она не умеет. И не угадаешь, в чем Идаан найдет себе утешение. Все вышло не так, как я хотел, родная. Казалось бы, так просто. У нас были мужчины, которые могут зачать ребенка, женщины, которые могут его выносить. А теперь я посылаю самого ненадежного человека в мире спасать все и вся, взывая к разуму сумасшедшей. Был бы хоть какой-то способ этого избежать, я бы им воспользовался. Я пробовал убедить Маати, чтобы он взял с собой Ану Дасин, напомнил ему о старой дружбе. Я солгал. По правде говоря, я не знаю этого человека. Мальчик из Сарайкета, наш поэт из Мати превратился в старика, ослепленного скорбью и глупой надеждой. Он хочет вернуть прошлое и ни перед чем не остановится. Неужели он никогда не замечал, как прогнил наш старый мир, как он несправедлив и непрочен? Или просто забыл об этом?

Если б я мог повернуть время вспять, я сделал бы все по-другому. Женился на тебе раньше. Не поехал на север. Идаан и Адра захватили бы трон, и вытягивать мир из пропасти пришлось бы им, а не мне. Но тогда мы с тобой оказались бы в Удуне и провели вдвоем еще меньше дней, чем было нам отпущено. В этой игре нельзя победить. Наверное, к лучшему, что мы играем в нее лишь однажды.

Ты опечалилась бы, увидев, что стало с городом. Мне тяжело на это смотреть. Помню, Синдзя говорил, что сберег от гальтов твой постоялый двор, но я туда не ходил – смелости не хватило. Река все так же красива. И птицы поют, как раньше. Мы умрем, а они останутся. Мне так горько, что Синдзи больше нет.

Я давно хочу написать тебе одну вещь, милая, но никак не наберусь мужества. Мы тут все это знаем. Даже Маати, Ана и наша дочь. Все боятся говорить, и я тоже. Я могу поделиться только с тобой. Наверное, потому что ты уже умерла и тебе ничто не угрожает.

Родная моя, переговоры с этой девушкой – единственное, что нам осталось. И мы обречены.

Когда солнце зашло, Маати собрался в путь. На востоке мерцали первые звезды и черным рассветом вставала темнота, на западе небо из синего стало золотым и погасло. Трели и жалобные песенки дневных птиц сменились уханьем сов и таинственными ночными звуками. Река словно выдыхала, от нее веяло холодом, тиной и гнилью. Все окружили поэта. В сумерках и дрожащем свете факелов он выглядел старше Оты, а тот чувствовал себя древней развалиной.

Император смотрел в глаза Маати. Все хотел увидеть в нем подростка, с которым пил в чайных шумного ночного Сарайкета, но тот мальчик исчез без следа. Оба они исчезли.

– Я сделаю все, что в моих силах, Ота-кво, – сказал Маати.

Император хотел ответить, передумал, снова открыл рот, но слова не шли с языка.

– Никто не знает, что принесет нам завтрашний день, Маати-тя, – наконец произнес Ота.

Поэт кивнул. Они знали друг друга с детства, столько пережили вместе, что разойтись просто так было нельзя. Ота вспомнил Синдзю. Ему он так и не сказал последнего прости. Если им с Маати не суждено больше увидеться, нужно добавить что-то еще. Пусть хоть это расставание пройдет как надо.

– Мне жаль, что все так вышло.

Маати изобразил позу согласия, такую же неопределенную, как слова Оты. Воин вскрикнул и поднял руку, указывая вдаль, на темную зловещую громаду дворца. В широком окне, как раз над рекой, мерцал, будто упавшая звезда, золотистый огонек.

Ана и Данат держались поодаль, обняв друг друга. Идаан с мрачным лицом стояла среди воинов. Эя одиноко сидела у воды и прислушивалась к разговору. Ота заметил, что поэт задержал на ней взгляд, полный затаенной печали.

Маати зашагал прочь по разрушенным улицам, что тянулись вдоль реки. Фонарь в его руке подрагивал. Ота подсчитал, что поэт будет во дворце примерно через пол-ладони.

– Все, – сказала Идаан. – Ушел.

Ота хотел уже невесело пошутить, однако увидел, что сестра обращалась вовсе не к нему. Она присела на корточки рядом с Эей. Дочь смотрела перед собой, но при этом искала что-то в своей лекарской сумке. Данат в замешательстве поглядел на отца. Эя один за другим начала выкладывать на мостовую плоские камни.

Нет, не камни. Воск. То, что осталось от разбитых дощечек, исписанных ее рукой.

– Присоединяйся. – Идаан показала на осколки. – Тут одного недостает, а я не вижу, где он.

– Вы и так мне очень помогли, – сказала Эя, быстро складывая разрозненные кусочки. Они постепенно принимали форму пяти квадратов, буквы соединялись в слова. – Я и мечтать не смела, что вы отправитесь в лагерь и принесете мне обломки.

– Что это? – спросил император, хотя уже знал ответ.

– Моя работа. Андат. Я только ждала удобного случая. Пока мы не нашли Вандзит-тя, я боялась, что она за нами следит. Она давно хочет отвлечь меня во время пленения и тем погубить. Но теперь – по крайней мере, на следующие полторы ладони, – она забудет обо всех, кроме Маати-кво. Поэтому…

Идаан тряхнула головой, отгоняя какую-то мысль, и махнула начальнику воинов.

– Принесите факелы. Может, Эе и легко складывать головоломку во мраке, но мне со светом проще.

– Я думал, ты не готова. – Ота опустился на колени рядом с дочерью.

– Ну, андата я еще ни разу не пленяла, – усмехнулась она. – С другой стороны, я же училась у лекарей. Многое приходилось держать в уме, так что я легко все запоминаю. А на этих дощечках достаточно подсказок, что бы там ни думал Маати-кво.

Идаан довольно крякнула и положила на место последний кусочек воска. Эя ощупала его и кивнула. Подошли воины, и все осветил дрожащий свет факелов. Символы на дощечках потемнели, словно впитали тень.

– А ты не забыла, о чем предостерегал Маати? – спросил Ота. – Что, если твой андат схлестнется с Ясным Взором?

– Такого не будет. Я все продумала, папа-кя, и знаю, что делаю. Тут был еще кусок. Почти квадратный, с отколотым уголком. Никто его не видел?

– Поищи в сумке, – сказала Идаан.

Ота взял осколок с подола дочери и вложил ей в руку. Эя провела пальцами по восковым буквам, приставила его ко второй дощечке. Та была почти закончена. С тех пор как Ота встретил дочь на постоялом дворе, он еще не видел, чтобы она улыбалась так тепло. Он погладил Эю по щеке.

– Выходит, Маати не знает, что ты собралась делать?

– Мы и не думали его спрашивать, – сказала Идаан. – Не хочу обижать Эю-тя, но у старика с головой не лучше, чем у его девчонки-поэта.

– Нет, он не безумен, – возразила Эя, не переставая ощупывать кусочки воска. – Он просто слишком тяжелую ношу взвалил себе на плечи. Он хотел всем только добра.

– Горстку выживших гальтов это, конечно, утешит, – съязвила Идаан и добавила уже мягче: – Не важно, какие сказки ты себе рассказываешь. Мы сделали, что сделали.

– Прекратите, – сказала Эя.

Идаан онемела от удивления. Эя покачала головой и с упреком продолжила:

– Вы постоянно вспоминаете, что убили моего деда. Все знают, что вы это сделали и раскаиваетесь. Ваши деяния тут ни при чем. Любовь и ненависть между папой-кя и Маати – тоже. Маати не разглядел Вандзит вовремя. Эта ошибка его сломила. Может, у него и хватило бы сил выстоять, если бы не гибель Найита. Если бы не было Неплодной и Бессемянного.

Идаан выглядела так, словно ей дали пощечину. Над головой тихо плескалось на ветру пламя факелов. Воины стояли рядом, но делали вид, что ничего не слышали.

– Прошлое не имеет значения, – сказала Эя. – Не важно, когда что-то случилось – поколения назад или только вчера, – этого больше нет. Я должна пленить андата и хочу сделать это прежде, чем Вандзит ослепит Маати и заманит его куда-нибудь повыше, чтобы он упал. Думаю, у нас есть пол-ладони.

Они молча взялись за работу; три пары рук быстро складывали осколки. Некоторых так и не нашли, другие Вандзит раскрошила настолько, что восстановить записи было невозможно. Эя, нахмурив брови, медленно проводила пальцами по каждой дощечке и что-то беззвучно говорила одними губами. Ота не знал, молитва это или слова пленения.

Идаан наклонилась к нему и шепнула, согрев ухо теплым дыханием:

– Полагаю, такт она унаследовала от матери?

Сестра не шутила, но от страха и напряжения Оту стал разбирать нервный смех. Император еле сдержался, чтобы не прыснуть. Вокруг не было видно ни зги. Яркий свет факелов не давал глазам привыкнуть к темноте. Мир сжался, в нем не осталось ничего, кроме клочка мостовой с камнями, поросшими лишайником, огонька в далеком окне и неисчислимых звезд.

– Готово, – сказала Эя. – Во время пленения беспокоить меня нельзя. Лучше, если воины окружат нас. Мне совсем не хочется, чтобы в самое неподходящее время откуда-нибудь выскочил дикий кабан.

Начальник стражи не стал ждать приказания. Люди встали в кольцо, Идаан и Данат присоединились к ним. Не ушел только император. Эя изобразила позу непонимания, будто видела, что он еще здесь.

– Ты можешь погибнуть, – сказал Ота.

– Знаю. Но другого выхода у нас нет. Ты ведь и сам понимаешь.

– Да.

Она улыбнулась и от этого снова стала юной.

– Я тоже очень тебя люблю, папа-кя.

– Можно мне посидеть с тобой? Пожалуйста. Я не буду отвлекать.

Он погладил ее по тыльной стороне кисти. Эя нащупала его рукав, потянула к себе. Они сплели пальцы, помолчали, слушая, как речные волны плещут о камни, как шипит поодаль пламя факелов, как ухают совы. Потом Эя наклонилась и нащупала первую дощечку. Император отпустил дочь, она провела руками по восковой поверхности и начала читать нараспев.

Это были только слова. Ота смутно помнил некоторые из них, слышал знакомые выражения. Голос Эи летел в холодную ночь. Она медленно проводила пальцами по каждой дощечке. Прочла все и вернулась к началу.

Вокруг не было стен или скал, и все же речитатив стал гулким, а потом на него откликнулось эхо.