Маати брел по заросшим улицам, рядом шла Идаан. Она взяла с собой охотничий лук – скорее для защиты от диких собак, чем от Вандзит, но Маати был уверен, что рука этой женщины в любом случае не дрогнет. Слева, из канала, несло гнилью и протухшей водой. Справа тянулись целые и разрушенные стены, дома с просевшими или рухнувшими крышами. Через каждые двадцать шагов попадалось новое свидетельство того, как война может уничтожить лучшие творения людей. Над развалинами, словно гора, темнели за влажной дымкой руины дворца. Точно видения, проступали сквозь легкий туман башни и террасы из глазурованных кирпичей.

Эю он тоже потерял.

Маати видел, как она прильнула к Оте, снова стала его дочерью, а не изгнанницей. Она больше не верила в мечту, и Маати ее понимал. Эя была так рада, что гальтская девушка понесла, будто не этого они боялись, не этому стремились помешать.

Маати хотел вернуть прошлое. Хотел сложить осколки мира, сделать его таким, каким помнил с детства, когда еще не растратил силы впустую. Эя тоже хотела этого. Об этом думали все они. Но с каждой необратимой переменой прошлое ускользало. С каждым новым увечьем, которое наносил поэт миру, с каждым потерянным другом, с каждой из бесчисленных неудач надежда гасла. Теперь, когда Эя перешла на сторону отца, терять стало нечего. Отчаяние, подумал он, сродни покою.

– Налево или направо? – спросила Идаан.

Маати поморгал. Он и не заметил, как они подошли к развилке. Дозорный из него получился хуже некуда.

– Налево, – сказал поэт, пожав плечами.

– Думаешь, мост нас выдержит?

– Тогда направо. – Маати свернул, пока она не успела возразить.

С войны миновало пятнадцать лет. Казалось, он служил библиотекарем в Мати совсем недавно. Однако с тех пор успело вырасти вот это дерево с белой корой, и его корни раскололи мостовую, подняв камни. Всего лишь пятнадцать лет назад каналы были чистыми, стены – не заросшими мхом. Кажется, и вздоха не прошло, а лес и река уже съели труп города. Или, может, библиотека и посланники дая-кво, долгие беседы с Семаем и Размягченным Камнем были в какой-то другой жизни?

Издалека послышались яростные удары – что-то колотило по дереву или камню. Маати огляделся. Они с Идаан стояли на площади, вымощенной широкими, плоскими камнями, между которыми вытянулись длинные стебли желто-серой травы. В середине был низенький фонтан, вместо воды его чашу наполняла черная жижа. Женщина сняла с плеча лук и натянула тетиву.

– Что это? – спросил поэт.

Черные глаза Идаан перебегали с одной развалины на другую. Маати следил за ее взглядом. Что было в этих домах? Может, чьи-то жилища, а может, лавки. Впереди, левее, опять послышался удар. Идаан бесшумно, как кошка, двинулась на звук. Маати шел следом. Поэт вспомнил, что за поясом у него нож, и вытащил его.

В садике с кованой оградой, оплетенной плющом, оказался раненый олень. В боку животного зияла рана, шерсть вокруг почернела от засохшей крови и мух. Благородные ветвистые рога с одной стороны обломились, вместо них торчал лишь уродливый зазубренный пенек. Женщина подошла поближе. Олень отпрянул, ударил копытами в забор и повесил голову. Обессилевший, обреченный.

Слепой.

– Бедняга, – сказала Идаан.

Олень вскинул голову и фыркнул. Маати сжал рукоять ножа и приготовился, хоть и не знал, к чему. Женщина почти с отвращением подняла лук. Первая стрела глубоко вошла в шею оленя. Он заревел, рванулся, налетел на ограду и запутался в плюще. Вторая стрела попала в бок, и ноги оленя подогнулись. После третьей он захрипел и застыл.

– Что ж, теперь понятно, как твоя девочка-поэт решила добывать пищу, – едко заметила Идаан. – Калечить любое животное, которое попадется на глаза, а потом ждать, пока оно не подохнет в мучениях. Ай да охотница.

Она повесила лук на плечо и направилась по истоптанной траве к забору. Над оленем жужжащим облаком поднялись мухи. Идаан положила руку ему на бок.

– Жаль, нет веревки и хорошего ножа. Освежевали бы тушу, на ужин было бы свежее мясо. Не хочется оставлять его лисам и крысиному племени.

– Тогда зачем ты его убила?

– Из милосердия. Кстати, ты угадал, Вандзит где-то в городе. Не зря мы сюда плыли.

– Я почти жалею, что вообще заговорил об этом. Ведь ты и ее убила бы не дрогнув, как этого оленя.

– Надеешься ее умаслить, чтобы сняла свое проклятье? Я мешать не стану.

– А потом?

– А потом сделаем то, что решили. Все видят, что Вандзит слишком опасна. В живых ее оставлять нельзя.

– Я знаю, что собирались делать мы с Эей. А это козни андата. Есть и другой выход.

Идаан посмотрела на него, встала.

– Тебе под силу вернуть ей родителей? Братьев и сестер, которых она потеряла? Отстроить Удун?

Маати принял позу отказа, не желая продолжать разговор, но Идаан шагнула к нему, стала вплотную, дыша в лицо. Ее взгляд сделался холодным и злым.

– Думаешь, после того, как она погубила гальтов, еще можно наставить ее на путь истинный? Что было, то прошло. Она никогда не станет той, кого ты хочешь видеть. Уверять себя в обратном – хуже, чем глупость.

– Если она согласится все исправить, – сказал Маати, – ее нужно будет пощадить.

Идаан прищурилась и склонила голову набок.

– Предлагаю уговор. Если ты убедишь девчонку, чтобы она вернула зрение гальтам, Эе, Ашти Бег, всем. И если она потом отпустит андата, я не стану ее убивать.

– Помилует ли ее твой брат?

– Спроси у него. Как показала жизнь, мы с ним по-разному смотрим на милосердие.

К полудню они вернулись в лагерь. Лодка стояла у скользкого от плесени старого причала. От реки шел тяжелый, неприятный запах. Две другие группы уже пришли, но Данат с одним из воинов задержались. Ота в шелковых одеждах и халате из плотной шерсти сидел за походным столом, набрасывая по памяти карту города. Идаан рассказывала, что они видели, поэт молча стоял рядом. Он попробовал представить, как будет просить императора о снисхождении к Вандзит. Если она вернет своим жертвам зрение и отпустит андата, пообещает ли Ота не трогать ее, как это сделала его сестра? Иными словами, если поэт не в силах спасти весь мир, сможет ли он спасти одну девушку?

Маати промолчал, а женщина об уговоре не вспомнила.

Данат и его спутник вернулись, все перекусили хлебом и сушеными яблоками. Ота, юноша и начальник стражи склонились над картами, обсуждая план дальнейших поисков. Идаан ухаживала за Аной, обе смеялись, веселые голоса странно звучали в мрачной тишине лагеря. Эя одиноко сидела у воды, подняв лицо к солнцу. Маати подошел к ней.

– Ты пил утром свой чай? – спросила она.

– Да, – обиженно солгал он.

– Тебе без него нельзя.

Маати пожал плечами и бросил последний ломтик сушеного яблока в реку. Кругляш поплыл, мякоть в темной воде казалась почти что белой. На поверхность вынырнула черепаха и куснула его. Эя поманила к себе Маати. Он сжал ее руку и даже смутился немного, заметив, как легко стало от этого на душе.

– Ты была права, – сказал поэт. – Я до сих пор хочу спасти Вандзит. Понимаю, что это глупо, и все равно ничего не могу с собой поделать.

– Знаю. Ты часто видишь все, как хотелось бы тебе, а не так, как оно есть на самом деле. Это твой единственный недостаток.

– Единственный?

– Если не считать, что ты врешь своему лекарю.

– Иногда я напиваюсь.

– Когда это было в последний раз?

Маати пожал плечами и улыбнулся:

– Я много пил, когда был моложе. И сейчас продолжал бы, если бы не навалилось столько дел.

– Вот видишь? Теперь пороков у тебя меньше. С возрастом ты стал мудрее.

– Вряд ли. Мы с мудростью часто расходимся.

– Ну, ты ведь не умер. У тебя есть время. – Эя помолчала. – Как думаешь, они ее найдут?

– Если Ота-кво прав и Вандзит этого хочет – да. Если, наоборот, прячется, можно плыть обратно.

Она кивнула и отпустила его руку, пожав напоследок. Эя нахмурилась, размышляя о чем-то, но поделиться не захотела. Не бросай меня, хотел сказать поэт. Ты вернешься к отцу, и я останусь совсем один. Или, хуже того, с Вандзит. Он промолчал.

Второй раз они отправились в город после полудня. Теперь каждый маленький отряд получил свою карту, на которой был отмечен путь. Маати выпало идти с Данатом. Уговорились вернуться в лагерь за три ладони до заката, если только не обнаружат что-нибудь важное. Старый поэт покорно выслушал наставления императора, хотя в сердце по-прежнему ворочалась обида.

Стало теплее, молодой человек шагал быстро, и Маати вспотел и запыхался. Они проверяли улочки, которые природа еще не успела завоевать окончательно.

Птицы будто летели следом за ними, столько их было повсюду. Вандзит и Ясный Взор как в воду канули. Поэту и юноше попадались только еноты и лисы, мыши и гепарды, дикие собаки на берегах и выдры в каналах. Маати с Данатом не прошли еще и трети длинной, запутанной петли, которую начертил им Ота, и тут старый поэт взмолился о передышке. Он сел на кирпичную скамью, положил голову на руки и стал ждать, пока успокоится сердце. Молодой человек прохаживался взад-вперед, бдительно поглядывая на густые заросли кустарника.

А ведь ему столько же зим, сколько было его отцу, когда тот жил в Сарайкете, вдруг подумал старый поэт. У Даната не такие широкие плечи, но ведь Ота – тогда еще Итани Нойгу – разгружал корабли в гавани. Маати родился на четыре года позже императора. Когда прибыл к Хешаю и Бессемянному, ему не исполнилось и шестнадцати. Даже Ане Дасин сейчас больше. Неужели он был таким юным?

– Я хочу тебя поздравить, – сказал Маати. – Ана-тя хорошая девушка.

Данат остановился, его лицо вспыхнуло. В гневе он еще больше напоминал отца.

– Не думал, что союз с гальтами придется вам по душе.

– Я тоже не думал. Но я столько раз проигрывал императору, что мне теперь нетрудно смириться с поражением.

Данат вздрогнул. Неужели ответ его задел? Поэт уже хотел спросить, что не так, но тут с кроны дерева, что росло поодаль, сорвалась стайка ярких синих птиц. Маати видел их маленькие черные клювы, блестящие глаза, язычки розовые, как подушечка пальца. Он испуганно зажмурился, а когда взглянул на юношу, тот стоял перед ним на коленях. Лицо Даната покрывала сетка тонких линий, похожих на трещинки в пересохшем русле. Из пор тянулись черные волоски. Когда он моргал, ресницы сталкивались, переплетались, раздвигали друг друга, точно стволы деревьев во время оползня. Маати снова закрыл глаза, надавил на них ладонями. В каждом веке алели ветви кровеносных сосудов, уходя в глубину, почти к самой коже.

– Маати-тя?

– Она заметила нас, – ответил поэт. – Она знает, что я пришел.

Маати отыскал Вандзит не сразу. Пол-ладони он водил взглядом с востока на запад и обратно, рассматривая крыши. Она стояла на самом высоком балконе дворца, сложенном из кирпичей с золотистой эмалью. Издалека девушка выглядела крошечной, словно песчинка, и все-таки он хорошо видел ее распущенные волосы, халат с порванным рукавом. На руках у нее был андат, его черные хищные глаза смотрели прямо на Маати. Вандзит кивнула, опустила ребенка на пол и неторопливо изобразила позу приветствия. Маати ответил тем же.

– Где? Где она? – спрашивал Данат, но поэту было не до него.

Вандзит сложила руки в позе упрека и обвинения. Маати заколебался. Он тысячу раз представлял эту встречу, но всегда думал о том, что они друг другу скажут. Поэт хотел было изобразить раскаяние, однако что-то его удержало. Лицо девушки горело праведным гневом, и, к удивлению своему, Маати осознал, что именно таким и видел себя в мечтах. В тех самых, где он возвышался над Отой, а тот смиренно признавал свою вину.

Маати вдруг понял, почему решил не просить прощения, словно кто-то нашептывал ему на ухо. Она ждет, когда ты унизишься. Сделай это сейчас, и она получит все, чего хотела. Поэт расправил плечи, поднял голову и сложил руки в жесте, которым просят об аудиенции. Маати не вложил в него оттенок превосходства, не показал, что он учитель, а она всего лишь ученица, но и не умалил своего достоинства. Вандзит прищурилась. Поэт ждал, затаив дыхание.

Вандзит ответила позой снисходительного согласия, как знатная женщина отвечает слуге или рабу. Маати не стал ее поправлять и ничего не добавил. Она опустила глаза, словно андат заплакал или сказал что-то, а потом изобразила позу приглашения, которой хозяйка могла бы позвать гостей на ужин. Маати показал, что принимает его, и тут же изобразил позу вопроса. Девушка указала на свой балкон, прибавив жест, означавший уединение или разговор без свидетелей.

Встретимся здесь. На моих условиях. Приходи один.

Поэт изобразил согласие, улыбаясь не столько Вандзит, сколько себе. Ему показалось, что в глаз попала мошка, и необычайная зоркость пропала. Маати повернулся к Данату.

Юноша словно обезумел. Выхватив меч, он озирался по сторонам, будто ему открылось то же, что видел миг назад поэт: как вокруг блуждающих звезд ходят луны, в капле дождя копошатся мельчайшие насекомые, а где-то вдали стоит на балконе девушка. Маати не сомневался, Вандзит по-прежнему на них смотрит.

– Пойдем, – сказал он Данату. – Тут больше делать нечего.

– Вы ее видели?

– Да.

– Где она? Чего хочет?

– Она во дворце, и не стоит бежать туда, словно у нас пятки горят. Она видит все и следит за нами. Легче взлететь, чем застать ее врасплох.

Маати вздохнул и зашагал обратно по улочке. Они нашли, что искали. Теперь бы посидеть, выпить вина или поговорить с Эей. Подумать, отчего в груди смешались ужас и восторг, страх и удовлетворение.

– Что ей нужно? – спросил молодой человек, догнав поэта.

– Это с какой стороны взглянуть. В широком смысле того же, что и всем: любви, семьи, уважения. В узком – наверное, чтобы я перед смертью валялся у нее ног. Самое любопытное, что даже это не принесет ей покоя.

– Почему?

Поэт остановился. До него только сейчас дошло: один промах, одна неверная поза, и они с мальчиком сейчас искали бы лагерь по запаху. Маати положил руку на плечо юноши.

– Я попросил Вандзит встретиться со мной вечером. Она согласилась, но поставила условие – я должен прийти один. Скоро мы узнаем, есть ли у нас надежда.