Удун, город птиц, стоял на берегах реки.

Ота помнил, как приехал сюда впервые. В рукаве лежало истертое рекомендательное письмо от человека, с которым он когда-то познакомился. После стольких лет жизни на островах казалось, что все это сон. Город в кружеве каналов. Широкие, многолюдные, как улицы, набережные. Гигантские выгнутые мосты с каменными лестницами, такие высокие, что под ними могло пройти любое судно. По берегам ветки деревьев никли под тяжестью разноцветных крыльев, птичьи голоса звенели на все лады. Как и в других городах, уличные торговцы продавали с тележек еду и питье, но здесь, в Удуне, с каждой бумажной корзиночкой нигриты, с каждой миской риса и колбасок тебе давали сверток из пестрой ткани.

Открой его, и посыплются зерна; не успеешь моргнуть, как под ноги спорхнет стайка птиц. Какая из них подлетит ближе, такая судьба тебя и ждет. Зяблик – к любви, воробей – к страданиям и так далее. Богатство, дети, смерть, плотские утехи – любую тайну откроют перышки и голодный клюв тем, кто достаточно мудр или легковерен.

Дворец хая Удуна стоял, точно мост, над самой рекой. В бесконечном черном тоннеле под ним исчезали баржи и снова выходили на свет. На плотах пели нищие, а рядом покачивались на воде лакированные коробочки для подаяний. Только здесь печи огнедержцев красили вишневой и зеленой, как речная вода, эмалью. А на постоялом дворе с крошечным садиком хозяйничала женщина с лицом как у лисицы и седыми прядями в черных волосах.

Здесь Ота вступил в благородное ремесло и стал посыльным, отсюда ездил во все концы земли, привозил обратно письма для дома Сиянти и ночевал в Доме Киян. Он побывал во всех городах и в множестве предместий, но Удун всегда оставался для него лучшим местом на свете.

А затем пришли гальты. После войны рассказывали, что река ниже по течению воняла мертвечиной целый год. Тысячи мужчин, детей и женщин погибли в кровавой бойне. Враг не пощадил никого – ни богачей, ни бедняков, ни утхайемцев, ни рабочих. Те немногие, кто спасся, покинули могилу, в которую превратился Удун, оставив его птицам. Город умер, а с ним – среди бесчисленных жертв – семья Вандзит и часть ее души.

Поэтому, объяснил Маати, девушка вернется именно туда.

– Вполне вероятно, – согласилась Эя. – Вандзит всегда представляла себя жертвой. Там ей проще играть свою роль.

– Далеко ли город? – спросил Данат.

Император очнулся от воспоминаний и начал считать. Их плавучая паровая телега сейчас в шести днях к югу от Утани. От Утани до Удуна на лошади ехать неделю, а пешком идти десять дней.

– Вандзит доберется туда дня за три, если знает, куда направляется. В этих местах полно речушек и ручьев, страдать от жажды она не будет.

– Если поплывем туда сейчас, мы ее обгоним, – заметила Идаан, глядя на реку.

– И все-таки сначала проверим лагерь, – сказал Данат. – Сбежала она оттуда. Палатки остались, а это какое-никакое укрытие – и ходить никуда не нужно.

Маати хотел возразить, но Ота поднял руку:

– Все равно лагерь по пути. Сделаем остановку. Если она там побывала, мы это поймем. Если нет, потеряем полдня, не больше.

Маати расправил плечи, словно ему нанесли личное оскорбление, развернулся и пошел на корму. Время жестоко с ним обошлось. Поэт располнел, лицо у него, если не считать пунцовых пятен, было землистого цвета, а длинные седые волосы приобрели нездоровую желтизну. И двигался он тяжело, будто просыпался уже уставшим. А его рассудок…

Император отвернулся и стал смотреть на реку и деревья, подставив лицо свежему ветру. Белая дымка в небе темнела, пахло дождем. Данат, Идаан, Эя и Ана тихонько отошли, словно боялись, что их разговор приведет его в бешенство. Ота медленно, глубоко дышал, пока отвращение и жалость не исчезли.

Маати потерял право возмущаться, когда его ученица погубила Гальт. Все теплые чувства к бывшему другу потонули в море близ Чабури-Тана. Если Маати считает, что заглядывать в лагерь не нужно, пусть хоть спорит, хоть подавится своим недовольством. Оте было все равно.

Они потеряли больше чем полдня. Маати дважды ошибся, не узнав берег, а Эя не могла его поправить. Когда нашли место, уже начало смеркаться, моросил дождь. Маати, еле передвигая ноги, выбрел на поляну, за ним следовали Ота и два воина. Эя настояла, чтобы они взяли ее с собой, и теперь медленно шла позади, опираясь на руку Идаан.

– Да уж, – сказал Ота. – Вандзит явно здесь побывала.

Лагерь был разгромлен. Кругом валялись обрывки холста и спутанные веревки – все, что осталось от палаток. Камни и пепел из кострища разбросали в стороны, в грязи лежали две пустые кожаные сумки. Воин присел на корточки и показал на влажную землю. На ней виднелся след ножки величиной с большой палец Оты. Идаан, хлюпая сапогами, обошла яму костра. Маати опустился на клочок примятой травы, даже не подобрав намокший подол халата, и сокрушенно смотрел перед собой.

– Пошли обратно, – сказал Ота. – Тут делать нечего.

– Мы еще можем ее обогнать, – заметила Идаан, собирая осколки восковых дощечек. – Вандзит потратила здесь немало времени. Такие палатки и ножом-то разрезать непросто.

Воин пробормотал, что хуже безумного поэта может быть лишь безумный поэт с ножом. Ота зашагал к реке.

Лодочники вставили шесты в массивные железные кольца вдоль бортов и натянули над палубой полог. Стемнело, дождь усилился, капли барабанили над головой, точно пальцы по дереву. В печь щедро подбросили угля, дверцы открыли настежь, и лодку осветило красно-золотое пламя. На вертела насадили голубей, запахло жареным мясом, и ночь сразу показалась теплее.

Маати вернулся последним. Весь вечер он просидел в сторонке, на границе светлого круга. Эя подошла к поэту, переговорила с ним, а затем направилась обратно, на звук голосов, долетавших с кормы. Император хотел встать и помочь, но его опередила Идаан. Лодочник подал Эе оловянную миску с голубиным мясом, оно дымилось, блестя от жира. Ота пересел поближе к дочери.

– Отец.

– Как ты догадалась?

– Я, может, и слепая, но не глупая, – усмехнулась она.

Эя положила в рот кусочек мяса. Она выглядела усталой, изможденной. Время изменило ее, и все-таки Ота до сих пор видел под маской взрослой женщины девочку, которой она была когда-то. Захотелось погладить ее, словно ребенка, снова стать ей отцом.

– Полагаю, сейчас ты скажешь, что твой план был гораздо лучше моего.

– У меня и в мыслях этого не было.

Эя развернулась, словно хотела бросить ему в ответ что-то резкое и злое, но слова застряли у нее в горле. Она не ожидала, что отец поведет себя так. Император заговорил тихо, стараясь, чтобы, кроме дочери, никто не услышал:

– Мы с тобой сделали что могли. Мы хотели как лучше.

Он обнял Эю. Она закусила губу, вздрагивая от беззвучных рыданий, нашла его руку, сжала изо всех сил, точно больная под скальпелем лекаря. Ота терпел.

– Сколько людей я погубила, папа-кя? Сколько их умерло по моей вине?

– На надо. Не вини себя. Что бы мы ни совершили, это теперь не важно. Главное, как мы поступим дальше.

– Расплата слишком велика. Что я натворила! Пожалуйста, скажи им: я очень, очень раскаиваюсь.

– Конечно скажу.

Ота стал бережно укачивать ее. Их никто не слышал, но все и так догадались, о чем говорят отец и дочь. Ота заметил тревогу Даната, спокойный оценивающий взгляд сестры. Воины отвернулись из уважения, поэт, сидевший на носу лодки, – тоже, но по другой причине. В сердце снова вспыхнула злость, как огонь, пробившийся сквозь пепел. Это все Маати. Если бы его не мучило чувство вины, а надежда не ослепила настолько, что он перестал думать об опасности, ничего не случилось бы.

Если бы Ота сразу нашел его и остановил. Если бы Эя не действовала с поэтом заодно. Если бы Вандзит не обезумела. Если бы Баласар Джайс не стремился к цели как одержимый, а боги не создали мир. Ота закрыл глаза, чтобы в темноте стало побольше места для женщины, что прильнула к его груди, и для его сердца, полного горьких противоречий.

Эя пролепетала что-то. Император наклонился к дочери, она кашлянула и повторила:

– В школе я ни с кем не могла поговорить. Как тяжело все время быть сильной!

– Знаю, – сказал он. – Ах, милая, мне ли не знать.

В эту ночь Ота спал крепко, убаюканный плеском воды, усталостью и тихими голосами спутников. Он спал, как после долгой болезни, когда жар только начинает спадать, а слабое тело понемногу набирается сил. Сны легкие, точно паутинки, зыбкие, как туман, растаяли с первым светом.

Казалось, сам воздух стал чище. Прозрачные, как вода, лучи рассеяли утреннюю дымку. На завтрак были пшеничная каша с медом, сушеные яблоки и черный чай. Помощник выкрикнул что-то, лодочник отозвался, и суденышко снова вышло на середину реки. Маати держался в сторонке, но то и дело бросал хмурые взгляды на Эю. Видимо, ревновал ее к отцу после вчерашнего разговора и думал, что она его бросила. Та держалась поближе к брату, тетке и Ане Дасин, ела и разговаривала с ними, избегая поэта с упрямой решимостью лошади, которая тащит в гору тяжелый воз.

Река изменилась. Широкая и неторопливая на юге, к северу она потекла быстрее, теперь между берегами было всего лишь две сотни шагов. Печь ревела, котел вздрагивал и жалобно кряхтел, гребное колесо подбрасывало воду, и палуба на корме стала скользкой от брызг. Довольные лица перевозчиков успокоили Оту, и все равно, стоило котлу гулко звякнуть, как император рассматривал его с опаской. Знал, что бывает, когда они взрываются.

Плыли медленно, но все же быстрее, чем шла бы Вандзит. Ота то и дело замечал на берегу какое-то движение – птицу, оленя, игру света и теней. Что делать, спрашивал себя император, если там вдруг появится девушка с андатом на руках и ослепит всех? Представляя это, он всегда начинал думать, как спасти Эю, Даната и Ану, хоть и понимал, что сам подвергнется не меньшей опасности, а дети справятся с ней, пожалуй, лучше него.

Колесо плевалось, и понемногу они перебрались ближе к носу лодки. В полдень начальник стражи принес оловянные миски с хлебом, изюмом и рисом. Все сели тесным кружком, и даже Маати подошел послушать разговор. Ана и Эя сидели на низкой длинной скамейке, держась за руки. Данат скрестив ноги устроился рядом на палубе. Идаан и Ота взяли себе скрипучие табуретки из кожи и холста, встать с которых было непросто. Пока ели вкусный, ароматный сыр и подсохший хлеб, решили устроить военный совет.

– Если мы и правда ее найдем, – сказала Идаан, когда Ота поделился своей тревогой, – что тогда с ней делать? Прислушается она к нашим доводам?

– Месяц назад ее можно было уговорить, – ответила Эя. – С трудом, но можно. Я почти жалею, что мы не убили ее спящей еще тогда, в школе.

– Почти? – спросил Данат.

– Не забывай о гальтах. Только ей под силу вернуть им зрение. Мертвой девушке сделать это непросто.

Юноша смутился. Идаан положила руку ему на плечо, будто почувствовала его настроение. Эя сжала пальцы Аны, затем осторожно согнула ее запястье, проверяя что-то.

– Вандзит совсем одна. Ей больно и тоскливо. Я не уверен, что это нам поможет, но все-таки, – сказал Маати.

В его голосе Оте послышалась обида, но остальные, похоже, не заметили.

Слова дочери оборвали разговор, точно удар меча. Ота вскочил, не успев даже толком понять их смысл.

– Давно? – спросила Эя.

Она с побледневшим лицом сжимала запястья Аны, измеряя пульс.

– Догадалась, – вздохнула Идаан. – Нельзя было сажать их вместе.

– Да не молчи же, – настаивала Эя. – Сколько времени прошло?

– Наверное, треть срока, – пролепетала Ана.

– Мы решили не говорить мужчинам, – объяснила Идаан. – Я слышала, первого иногда непросто выносить.

И тут Ота понял:

– Так вот в чем дело.

Все встало на свои места: почему в школе Ана плакала, почему избегала Даната, почему утро всегда проводила одна и ела в обществе Идаан.

– Что случилось-то? – недоумевал Данат.

– Я беременна, – ответила Ана так спокойно, будто ничего особенного не произошло.

Ее щеки алели, как спелые яблоки.

Все в лодке так и ахнули.

– И давно это у вас? – спросил Ота, глядя на растерянного сына, сидящего у его ног.

Тот заморгал, ничего не понимая, словно отец заговорил на чужеземном наречии.

– Ты шутишь? – спросила Идаан. – У тебя в отряде юноша двадцати зим и девушка немногим его младше, их покой оберегают лучшие воины, а на телеге стоит шатер, где всегда можно уединиться. Чего же ты хотел?

– Но…

Император осекся, не зная, как продолжить. Она слепая. Вы не женаты. Фарер Дасин скажет, что я за вами плохо смотрел и потому во всем виноват. Одно было смешнее другого.

– Я стану отцом, – произнес Данат, будто пробовал слова на вкус. Он взглянул на Оту и расплылся в улыбке. – А ты – дедушкой.

Эя плакала, обняв Ану. С кормы разнесся дружный ликующий крик. Робкая надежда на то, что беременность удастся сохранить в тайне, рухнула – теперь при дворе обо всем узнают. Ота подался назад, и стульчик заскрипел. Идаан приняла позу вопроса, вложив в нее сразу два оттенка: жалость к брату-недотепе и поздравление. Император от души расхохотался.

Он так давно не радовался, что почти забыл, каково это.

Оставшуюся часть дня провели в хмельных беседах. Оту заставили рассказывать, как появились на свет Эя и Данат. Юноша опомнился от первого потрясения, и теперь его переполняли гордость и любовь к миру. Ана улыбалась. Ее незрячие глаза сияли тихим счастьем. Девушка не видела людей вокруг, и от этого казалось, что она приоткрыла им тайный уголок своей души.

Истории посыпались одна за другой, словно только и ждали случая. В четырнадцать зим Идаан пробовала нянчить маленькую единокровную сестру и никак не могла с ней управиться. Ота, который на Восточных островах был учеником повитухи, рассказал, как там в одной семье родился малыш, чей облик прямо-таки пел о звездах Обара. Эя делилась всем, что слышала о способах сохранить младенца в утробе, пока тому не придет время появиться на свет. Потом воины грянули веселую песню и, не слушая возражений Даната, подняли его к себе на плечи, немного раскачав лодку. Казалось, даже солнце лучится радостью за них, а вода под гребным колесом хохочет.

Только Маати до сих пор не пришел в себя. Он улыбался, кивал, посмеивался вместе со всеми, но взгляд был рассеянный. Поэт не обрадовался, не огорчился, а словно оторопел. Ота видел, как он беззвучно шепчет, будто объясняя что-то самому себе. Наконец Маати встал, подошел к Ане и взял ее за руку. Держался он церемонно и скованно. Может, от смущения, а может, просто из страха, что его не захотят и слушать. Ана приняла традиционное и немного сдержанное благословение. Эя нащупала руку поэта и потянула вниз, чтобы он сел рядом с ней.

Даже злость, недоверие и печаль Оты вместе взятые не могли испортить этого часа. Кровавая жуткая завеса, что скрыла мир, приподнялась, и в щелку проглянуло будущее, ради которого стоило жить.

Лишь много позже, когда беззаботное солнце скатилось в кроны деревьев на западном берегу, а вода потемнела, веселье оборвалось. Они проплывали мимо кирпичной башни. Плющ почти скрыл ее шрамы – копоть на стенах там, где огонь пожрал деревянные ставни. Оте стало не по себе, ему почудилось, что башня смотрит на него пустыми черными окнами. Река повернула, и вдали показался огромный каменный мост. Полуразрушенные перила напоминали оскаленный щербатый рот. Несмотря на осенние холода, всюду порхали и пели птицы с оперением ярким, как пламя. Воздух звенел от их голосов, и знакомые трели приветствовали Оту, словно рыдания призрака.

То были руины. Мертвый город птиц.

Отряд приплыл в Удун.