Годы изменили Оту. Маати помнил его совсем другим: волосы, едва тронутые сединой, широкие плечи, гладкие брови. Возле дымящегося очага стоял худой старик с дряблой кожей. Его халат был заляпан дорожной грязью, но дорогая ткань ниспадала складками, укрывая императора, точно алтарь, придавала ему сходство с высшим существом. А может, Ота Мати всегда был особенным и его одежды лишь напоминали об этом?

Даната было не узнать. Хилый, болезненный мальчик превратился в крепкого юношу с умными, внимательными глазами и отцовским сдержанным достоинством. Остальных Маати либо совсем не знал, либо видел недавно и никаких перемен в них не заметил.

В зале собрались все: Большая Ке, Маленькая Ке, Эя и, к несчастью, Идаан Мати. Расположившись на лавке, сестра Оты с непроницаемым видом попивала вино. В стороне сидела, высоко держа голову, слепая гальтская девушка, слишком гордая, чтобы выдать отвращение и ужас, который наверняка вызывали в ней деяния Маати. Рядом с ней сидела еще одна жертва мстительной Вандзит – Ашти Бег. Даже после всего, что случилось, после всех ошибок Маати было тяжело видеть ее среди врагов.

Воины позаботились о том, чтобы в доме не осталось посторонних. Разговор, который должен был произойти в лучшем покое императорских дворцов, начался в захудалой придорожной гостинице, без всяких ритуалов, церемоний и даже хорошего чая. Маати трясло. Сразу вспомнилось, как он, мальчишка, замирал перед Тахи-кво, ожидая, что сейчас лакированная розга учителя рассечет кожу.

– Маати Ваупатай, – сказал император.

– Высочайший, – ответил поэт, скрестив руки.

– Наверное, для начала я спрошу, почему не должен казнить тебя прямо здесь.

Эя вздрогнула, точно ее ужалила оса. Маати удивленно посмотрел на старого друга и врага, и все сцены примирения, которые он представлял себе вчера, исчезли, как гаснет свеча, если на нее дунуть. Ота еле сдерживал ярость, и гнев поэта ничуть ей не уступал.

– Как ты смеешь?! – прошипел Маати. – Как?! Я думал, что ко мне здесь отнесутся по меньшей мере с уважением. По меньшей мере! А ты судишь меня, как вора из предместья, и требуешь, чтобы я оправдывался? Защищал свое право на жизнь перед убийцей моего сына?

– Найит здесь ни при чем, – сказал Ота. – А вот Синдзя Аютани, напротив, погиб по твоей вине. Каждый гальт, что умер от голода с тех пор, как ты исполнил свой гнусный замысел, останется на твоей совести. Каждый…

– Найит очень даже при чем. И твоя странная любовь ко всему гальтскому – тоже. Ты предал наших женщин. Ты преспокойно выгнал меня жить на помойках за то, в чем сам виноват был ничуть не меньше. Ты лицемер и лжец! Я ничего тебе не должен, Ота-кво. Ничего!

Император что-то кричал, но Маати его не слышал, в ушах шумело от крови и ярости. Он видел, что воины подались вперед, выхватив мечи, но ему не было до них дела. Все несправедливые обиды, все унижение и гнев наконец вырвались на свободу. И злость была тем сильнее, что Ота – самоуверенный, напыщенный, высокомерный Ота – орал на него, ничего не слушая.

Неизвестно, сколько пыталась докричаться до них гальтская девушка.

– Я сказала, хватит! – повторила она. – Молчите! Оба!

Маати развернулся с ядовитой усмешкой, но так тяжело дышал, что сказать ничего не мог. Ота тоже умолк, его императорская физиономия побагровела. Поэт хотел показать ему непристойный жест, но сдержался. Девушка стояла между ними, раскинув руки. К ней шагнул Данат. Кажется, она разозлилась ничуть не меньше, чем Ота и Маати, однако не потеряла способности говорить связно.

– Боги! И мы ехали в такую даль ради этого? Пожалуйста, скажите, что мир стоит на коленях не из-за склоки двух стариков, которые готовы без конца пережевывать детские обиды?

– Все гораздо серьезнее, – ответил император, но его суровый голос дрогнул.

– По вашей перебранке не скажешь, – заметила Идаан. – Ана-тя дело говорит, братец. Послушай ее.

Ота уже немного остыл и теперь выглядел всего лишь сердитым. Маати прижимал к груди кулак, но сердце успокаивалось. Ничего страшного не произошло. Он неплохо себя чувствует. Император сложил руки, показывая, что в переговорах пора сделать короткий перерыв. На скулах Оты играли желваки; поза, впрочем, была вежливой. Маати изобразил жест согласия. Он хотел присесть рядом с Эей, спросить ее, что теперь делать. Однако это могло вызвать новую ссору, а потому старый поэт вышел в холодный, темный двор подышать свежим воздухом.

Они ошиблись. Ота не поможет, он слишком горд и занят лишь собой. Слишком зол, что все вышло не по его священному предначертанию.

Надо было ехать в Утани, найти сторонника среди утхайемцев. Или самим искать Вандзит.

Надо было сделать что угодно, только не доверяться императору.

Из гостиницы доносились голоса Оты, Даната, Эи. Они жарко спорили, но не кричали. Маати прятал руки в рукава и смотрел, как его дыхание клубится белыми облачками, словно пар над котелком. Где сейчас Вандзит и как согревается? Он думал о ней как о двух разных людях: о несчастной девушке, что пришла к нему когда-то, и о безумице, которой он дал власть над миром. Каким-то непостижимым образом поэт хотел и убить ее, и спасти. Молился, чтобы она погибла, и надеялся, что с ней все хорошо.

Мысли перебегали от Вандзит к встрече с Отой, голова гудела как улей.

– Мы кое-что решили, – сказала за спиной Идаан.

Маати обернулся. Она стояла в дверях, заслоняя свет. Живот зачесался в том месте, куда много лет назад вонзил нож убийца, подосланный этой женщиной.

– Тебе спасибо сказать?

Идаан не обратила внимания на насмешку.

– Если вы с Отой не можете договориться – а это ясно, как лунный свет, – приходится действовать по-другому. Эя сейчас беседует с Данатом. Они послали меня к тебе.

– Потому что мы с тобой такие добрые друзья?

– Потому что между нами все проще. – Голос Идаан стал тяжелым, как чугунная плита. – Расскажи, что случилось.

Маати прислонился к стене и покачал головой. Он перенервничал, а теперь, когда начал успокаиваться, к глазам подступали слезы. Ни за что на свете он не заплакал бы при Идаан. Той самой Идаан, которая хотела убить Оту, а теперь путешествует с ним. Это ли не доказательство того, как низко пал император?

– Маати, – сурово сказала Идаан. – Выкладывай.

Он начал с того, как они покинули школу, потому что Эю беспокоило его здоровье, и как Вандзит совсем отбилась от рук. Слова лились, точно Маати подготовил их заранее. Идаан слушала молча, но так внимательно, что поэт невольно рассказал все до мелочей.

Он будто говорил с самим собой, исповедовался окружающей темноте, а Идаан Мати – не кто иной, как Идаан Мати, – стала в этом посредницей.

Маати закончил на том, что Вандзит обнаружила в вине отраву и сбежала, а он решил искать помощи. Еще где-то на середине рассказа он сел, вытянув ноги, и теперь чувствовал, как холодные камни высасывают из него тепло. Идаан сидела рядом на корточках. Маати почему-то решил, что она подобрела, словно молчание могло быть разным, как голос.

– Понятно, – сказала женщина. – Кто бы мог подумать, что все окажется еще хуже…

– Это ты привела к нам Оту.

– Я очень старалась. Давно уже никого не выслеживала, совсем потеряла нюх, но сделала, что смогла.

– И все для того, чтобы вернуть императорскую милость. Не думал, что ты будешь лизать ему пятки.

– Вообще-то, я пошла на это ради Семая, – невозмутимо ответила Идаан. – Когда ты начал мутить воду, я испугалась за него. Хотела сказать Оте, что Семай тут ни при чем. А потом, когда приехала ко двору… вспомнила, что задолжала кое-что Данату.

– Он-то здесь каким боком?

– Я не о мальчике. О том, чье имя он носит. – Женщина тяжело вздохнула. – Но вернемся к делу. Я понимаю, как трудно любить того, кого ненавидишь, и как это сбивает с толку. Хорошо понимаю. А если скажешь еще хоть раз, что я лижу кому-то пятки, клянусь богами, я переломаю тебе пальцы. Ясно?

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал Маати. – Я хотел исцелить мир, а не… не это.

– Хочешь одно, выходит другое. Такова уж природа замыслов. Ладно. Приходи, когда успокоишься. Я добуду тебе чего-нибудь выпить.

Поэт начал замерзать. Дом потрескивал, остывая, где-то ухнула сова. Глаза привыкли к темноте, Маати различал камни, которыми был вымощен двор, очертания конюшни, ветки деревьев, что тянулись к небу, словно тонкие пальцы. Он прислонил голову к стене и закрыл глаза.

Маати перестал дрожать. Мало-помалу злоба утихла, на смену ей пришел стыд. В зале о чем-то спокойно и твердо говорила Эя. Нужно идти. Нельзя оставлять ее с ними одну. Он встал, кряхтя, и поплелся обратно; колени болели.

Ота сидел на низком стульчике, задумчиво прижав пальцы к губам. Он бросил на Маати взгляд, но ничего не сказал. Эя, продолжая говорить, повела рукой куда-то в пространство между отцом и Данатом. В ее голосе не было ни злости, ни раскаяния, и Маати снова вспомнил, почему всегда ей восхищался.

– Да, – вздохнула она, – андат нас перехитрил. Все мы, начиная с Ашти Бег и заканчивая мной, хотели видеть в нем ребенка. Мы понимали, что это не так. Знали, что он – мысли и желания Вандзит, облеченные в плоть, но…

Она развела руками. Это была не поза, и все равно движение вышло красноречивым.

– Что же ему нужно? – спросил Данат. – Если он и правда желает смерти Вандзит, почему не помог вам? Ведь так он сразу получил бы свободу.

– А если он хочет не только свободы? – оглянулась через плечо Идаан, подавая Маати теплую пиалу. – Такое уже бывало. Бессемянный рвался на волю, и в то же время ему нравилось мучить своего поэта. Возможно, Ясный Взор хочет не только смерти Вандзит.

– Чего, например? – спросила Большая Ке.

– Отомстить, – предположила Эя. – Или чтобы она страдала от одиночества. Или…

– Или ему нужна семья, – задумчиво произнесла Ашти Бег. – Если у этого ребенка несколько целей, возможно, он хочет, чтобы никто не стоял между ним и матерью. Вот и решил поссорить ее с нами.

– И все же он стремится на волю, – вставил Маати. Услышав его, Маленькая Ке подвинулась, и старый поэт сел на скамью рядом с ней. – Что бы ни было у него на уме, андату нужна свобода.

Из очага вылетел клуб дыма. Маати хлебнул из пиалы. Это была брага из тростниковой патоки с медом и яблоками. Напиток согрел горло и наполнил грудь теплом.

– А так ли все это важно? – спросила гальтская девушка Ана. – Простите, но, по-моему, всем уже ясно, что Вандзит сумасшедшая. Что толку выяснять, какую форму приняло ее безумие?

– Может, так мы поймем, куда она отправилась и чего от нее ждать? – предположила Маленькая Ке.

– Ана права, – сказал Данат. – Гадать не запрещается, но есть вещи, которые мы знаем наверняка. Вандзит сбежала прошлой ночью. Отсюда до того места полдня пути по реке на север. Если она решит двигаться вверх по течению, наймет лодку. Если вниз – тоже. Или сделает плот. А может, пойдет пешком на восток. Как насчет предместий? Что, если там ее кто-то приютил?

Все молчали.

– Поговорю с хозяйкой, – сказал юноша. – Она должна хорошо знать эти места.

Как знакомо, подумал Маати. Снова они сидят и ломают голову над сложнейшей задачей. Ему вспомнилась школа, стены, исписанные мелом. Все предлагали свои решения или толкования, задавали вопросы друг другу. Как ни странно, это сходство успокоило поэта.

Молчал только Ота.

Они засиделись допоздна. Все понимали, что Вандзит необходимо найти поскорее, иначе она уйдет слишком далеко или погибнет в глуши. Ана и Маленькая Ке спорили, нужно ли спасать девушку. Маленькая Ке выступала за быструю смерть, Ана хотела попытать счастья – может, хозяйка андата согласится вернуть гальтам зрение. Данат считал, сколько дней нужно, чтобы доплыть до Утани и обратно, и какой отряд получится собрать.

– Есть еще один выбор, – сказала Эя, глядя в пустоту мутными, как жемчужины, глазами. – Я подготовила пленение. Андата зовут Израненный. Если все получится, у нас будет способ вылечить гальтов.

Ана повернулась, на ее лице была написана такая надежда, что Маати было жаль ее разрушить.

– Нет, – сказал он. – Ничего не выйдет. Даже если ты выучила пленение наизусть, мы не проверили его, а дощечки Вандзит уничтожила.

– Но если гальты смогут видеть… – начал Данат.

– Вандзит ослепит их снова. Израненный и Ясный Взор будут по очереди влиять на людей. Потом Эя попробует кого-нибудь вылечить в тот самый миг, когда Вандзит лишит его зрения, и только боги ведают, что тогда произойдет. А самое главное, Эя может погибнуть.

– Но вдруг у нее все получится, – заметила Идаан.

– Испытывать судьбу я не стану.

Ота хмуро слушал, поглядывая на огонь, но о чем думал император, все узнали только утром.

На рассвете гостиница преобразилась. В раскрытые ставни хлынуло солнце, в его лучах скамьи, столы и закопченные стены уже не производили такого гнетущего впечатления. Очаг по-прежнему дымил, но холодный сквознячок, летавший по комнатам, освежал воздух. На завтрак хозяйка подала утиные яйца, свинину с перцем и прекрасно заваренный ароматный чай.

В зале собрались не все. Ночью, когда остальные давно уже погрузились в тревожное забытье, Ашти Бег и обе Ке продолжали беседу. Засыпая, поэт слышал их голоса, а теперь женщины еще не встали. Данат и Ота сидели за одним столом, будто на картине художника, который решил изобразить юность и старость. Маати завтракал с Идаан и Эей. Гальтская девушка куда-то ушла.

– Вандзит не тронула Маати. Почему? – спросил Ота, махнув в сторону поэта, словно тот был уликой на суде. – Почему пощадила его?

– Эя говорит, с этим все ясно, – сказал Данат, прожевав мясо. – Вандзит не хотела, чтобы кто-нибудь еще пленил андата. Пока она единственная, она… единственная.

– А двух Ке ослепила, чтобы никто ее не догнал, – добавила Эя.

– Да, но вопрос не в этом, – произнесла Идаан. – Почему не Маати?

– Потому… – начал поэт и осекся.

Потому что она любила его больше других? Потому что не боялась его? Ни в то ни в другое он не верил.

– Думаю, она хочет, чтобы ее нашли, – сказал Ота. – И чтобы это сделал именно он.

Идаан одобрительно крякнула. Эя, подумав, кивнула.

– Зачем? – спросил поэт.

– Твое внимание – особая честь, – ответила Эя. – Ты учитель, дай-кво. Кому ты уделяешь время, тот и важнее. Вандзит хочет самой себе доказать, что она тебе дороже, чем я.

– Как глупо!

– Нет, – покачала головой Идаан. – Это не глупо, а просто по-детски.

– Верно. Я знаю, потому что вырастил дочь, – согласился Ота. – Так поступала Эя, когда ей было зим двенадцать. И это все меняет. Я не хотел говорить при Ане-тя, но, если Вандзит и в самом деле затаилась, мы поймаем ее не раньше весны. Она может привлечь союзников или угрожать людям силой андата, чтобы получить желаемое. В лучшем случае мы разыщем ее к Ночи свечей.

– Но ведь она хочет, чтобы ее нашли, – сказал Данат.

– Значит, остается понять, где она. Вандзит отправится туда, где будет искать ее Маати.

– Ну и задачка, – сказал поэт. – В школу?

– Или в наш вчерашний лагерь, – предположила Эя.

Они помолчали. Вывод был очевиден всем: Утани подождет, пора начинать охоту.

– До лагеря ближе, – заметил Данат.

– Отправьте на север воина с письмом, – посоветовала Эя. – Пока мы будем ее искать, пусть там соберут побольше людей и тоже этим займутся.

– Скажу остальным, чтобы готовились в дорогу. – Идаан встала. – Нечего время терять. Данат-тя, передай, пожалуйста, нашей вооруженной свите, что мы уезжаем.

Юноша одним глотком осушил пиалу, изобразил позу согласия и поднялся. Вскоре в зале остались только император, Эя и Маати. Ота откусил кусочек яйца, задумчиво глядя перед собой.

– Ота-кво, – начал поэт.

Император повернулся и вскинул брови – вопросительно и в то же время с вызовом.

Грудь сдавило, будто ее обмотали проволокой. Маати осекся и до конца завтрака не проронил ни слова.

К разочарованию поэта, Ашти Бег, Большая и Маленькая Ке решили остаться. Они были по-своему правы. К тому же хозяйка с большой радостью приняла от императора серебро в обмен на обещание присмотреть за слепыми. И все-таки Маати жалел, что они не присоединились к отряду.

Лодка Оты была еще меньше той, что нанял поэт. Император быстро написал два письма, одно из них отправили на север, второе на юг. Половине воинов велели найти другую лодку, погрузить в нее припасы и плыть следом, однако на суденышке Оты все равно было слишком тесно.

Император и его сын стояли на носу. Идаан вызвалась ухаживать за Эей и Аной. Маати одиноко сидел на корме. Небо заволокла молочная дымка, воздух над рекой пах осенью и палыми листьями. В печи ревел огонь, колесо шлепало по воде. Высоко в небе летели на юг два гусиных клина. Расстояние смягчило противные вскрики птиц, и они зазвучали, пожалуй, даже красиво.

Злость окончательно покинула Маати, и теперь ему очень ее не хватало. Все мечты о пристыженном и раскаявшемся Оте растаяли, как сахар в воде, стоило встретиться с Отой настоящим. Маати чувствовал себя несчастным и одиноким. Оно и неудивительно. Он потерял всех, кроме Эи. Ирит сбежала и правильно сделала. Большая и Маленькая Ке вряд ли вернутся. Ашти Бег бросила поэта уже второй раз. Вандзит пропала. Все близкие люди его покинули.

Близкие люди. В памяти прозвучал голос Ашти Бег. Вандзит и Ясному Взору нужна семья.

– Боги! – прошептал Маати, еще не осознав до конца свое открытие. – Боги…

Поэт стал пробираться к носу лодки, хватаясь за ящики, чтобы не упасть. Ота и Данат обернулись, но промолчали. Маати добрался до них, запыхавшийся и отчего-то счастливый. Похоже, отца и сына удивила его улыбка.

– Я знаю, где она, – сказал поэт.