– Вы вернетесь к нему? – спросила Ана. – Когда все это кончится.

– Зависит от того, что для тебя значит «кончится», – ответила Идаан. – Что мой брат убедит поэтов оживить всех погибших в Гальте и Чабури-Тане? Отстроить город, разделаться с пиратами, а потом отпустить андата и утопить все книги? Если ты об этом, значит ты ждешь вчерашнего дня.

Ота шевельнулся, притворяясь, будто еще спит. Солнце уже поднялось и согрело ему лицо, за бортом ворковала вода, а тихий, монотонный шум гребного колеса звучал почти как музыка. Тут бы и задремать, но каждая косточка ныла, даром что спину отделяли от досок три слоя покрывал. Встанешь – сразу начнутся разговоры, придется что-то обдумывать, строить планы. Ота решил не открывать глаз, пока никто не заметил, что он проснулся. Назвать это покоем было трудно, но все-таки можно.

– Не будем же мы преследовать их вечно, – продолжила Ана.

– Надеюсь, вся жизнь на это не уйдет, – сказала Идаан. – Так что да, если получится, я вернусь к Семаю. Мне с ним хорошо.

– И он вас примет даже после такой долгой разлуки?

Голос Идаан потеплел, словно она улыбалась.

– Он мне и не такое прощал. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. – Ана немного подумала. – Потому что хочу понять, как жить дальше. Каким стал мир. Я почти никогда не выезжала за пределы Гальта, только раз – на переговоры в Эймон. Мне все время кажется, что я могу вернуться – в Актон или Киринтон. Но их больше нет.

– Там все теперь по-другому, – согласилась Идаан. – Мы не знаем, насколько плохи дела, однако людям наверняка приходится туго.

Они умолкли, но река, птицы и ветер продолжали свой бесконечный разговор. Тишина была не вокруг – внутри.

– Что бы стало со мной без всех вас? – вздохнула девушка. – А еще я тут представила… Если в городе начался пожар, а все жители слепые? Можно ли его потушить?

– Нет, нельзя, – спокойно и прямо ответила Идаан.

– Я все чаще об этом думаю. О будущем, о том, что может произойти. Об опасностях. Неужели так всегда случается, когда…

Идаан поцокала языком:

– Не притворяйся, братец. Мы знаем, что ты не спишь.

Ота перекатился на спину и, еще не открывая глаз, изобразил позу смиренного отрицания. Сестра засмеялась. Император взглянул в бескрайнее голубое небо, солнце слепило глаза. Ота медленно сел, чувствуя такую боль в спине, будто накануне его избили.

Поодаль спала Ашти Бег, подложив руку под голову. У правого и левого борта, на носу и корме расположились по двое воины, они следили за однообразными берегами. Данат присоединился к тем, кто сидел впереди, и завел с ними какую-то беседу. Оту это порадовало. Он боялся, что сын и начальник стражи перестанут ладить после ссоры на постоялом дворе, но Данат позаботился, чтобы этого не произошло.

Лодка им досталась не такая большая, как хотелось бы, зато у нее были целые печи и новое колесо. К тому же выбирать особо не приходилось. Если у причала всего три посудины, четвертая не появится из воздуха даже по велению императора. Идаан и гальтская девушка сидели держась за руки на низкой банке.

Ота уже замечал это раньше – и Ашти Бег, и Ана все время кого-нибудь трогали. Будто из-за слепоты им не хватало чего-то важного, и они, сплетая с другими пальцы, хоть чуточку могли утолить свой голод.

– Вы такие красивые, – сказал император.

– А у тебя в волосах, похоже, свили гнездо мыши, – заметила Идаан.

Ота провел рукой по макушке. Правду сказать, грязны были они все. Слишком много недель провели в дороге, вместо мытья обтирались ветошью, смоченной в чуть теплой воде, и теперь выглядели оборванцами. Где-то к востоку от Патая к отряду присоединилось войско вшей, и вечера приходилось тратить на войну с ними. Ота представил, как войдет во дворцы Утани в таком виде, и улыбнулся.

Он подошел к борту, где стояло ведро, привязанное к веревке – как раз для таких вот случаев. Под взглядами стражей сам набрал воды, встал на колени и вылил ее себе на голову. Она была такая холодная – показалось, будто мозг обледенел. Император ухнул, весь дрожа, и пригладил волосы. Идаан захохотала. Когда Ота вернулся к скамейке, Ана протянула ему кусок ткани – вытереться.

Так и протекало их путешествие. Позади горе, впереди отчаяние и неизвестность. Оту грызли страхи, чувство вины и печаль, но рядом была сестра, и она смеялась вместе с ним. Рядом был сын. Они плыли по холодной, неприветливой и прекрасной реке. Каждый день где-то гибли люди, но быстрее лодки отряд императора двигаться не мог. Ота знал: будь он молод, сидел бы сейчас на носу и хмуро глядел на воду, словно надеясь изменить все одним усилием воли. Теперь он старался не думать ни о чем хотя бы ладонь-другую, берег силы для того времени, когда придется действовать. Наверное, это и называлось мудростью.

Где-то впереди плывут сейчас Маати, Эя и новый поэт. Они приближаются к Утани, где, как предполагал Ота, объявят о своей победе. Возможно, Эя тоже пленит андата и он исцелит хайятских женщин. Снова появятся дети, новое поколение придет на смену старикам. Исчезнет Гальт, но мир станет таким, каким и должен быть. Хайем – теперь уже Империя, а не союз городов – снова обретет андатов, рабов духа и воли, и поднимется над остальными народами.

Пока не придет еще один Баласар Джайс и не начнется новый круг страданий и хаоса.

– Ты что-то помрачнел, – заметила Идаан.

– Готовлюсь к поражению. Мы скоро их догоним. И…

– Ты думал о том, чтобы их простить, – сказала сестра.

Ота взглянул на Ану Дасин. Та жадно слушала разговор. Идаан покачала головой.

– Она сильная девушка, пусть узнает все. Смягчая правду, ты не делаешь ей добра.

– Пожалуйста, – попросила Ана.

Ота глубоко вдохнул и выпустил сквозь зубы воздух. По спине скользнула капля холодной речной воды. На восточном берегу взлетела стая испуганных ворон.

– Если мы потеряем… – Император умолк и начал снова, помедленней. – Если мы потеряем Гальт, я не смогу их простить. Я помню, что говорили вы с Данатом. Я должен. Должен пойти на все, лишь бы положить конец вражде, пусть даже для этого придется признать свое поражение. Но это выше меня. Я слишком стар и разучился прощать, и…

– И, – повторила сестра, будто соглашалась.

– Я вас не понимаю, – сказала Ана.

– Это потому, что ты никого не убивала, – объяснила ей Идаан.

Ота посмотрел на сестру. Ее взгляд был суров и холоден, однако не лишен сочувствия. Она продолжила, обращаясь к девушке, но глядя на брата:

– В жизни императора есть кое-какие тайны. О них мало кому известно. Разве что его лучшему другу Маати. Тот рассказал все Семаю. Так что и я теперь одна из тех, кто знает, что произошло много лет назад в Сарайкете.

Ота никак не ожидал, что прослезится. Ана подалась вперед, сдвинув брови:

– Что же там произошло?

– Я убил хорошего человека. Благородного человека с израненным сердцем, – тихо произнес Ота. – Я задушил его в комнатке, что выходила в грязный переулок веселого квартала.

– Почему? – спросила Ана.

Объяснить это было слишком сложно, Ота не знал, что ответить.

А вот его сестра знала.

– Чтобы спасти Гальт. Если бы тот человек не умер, всем жителям твоей страны пришлось бы ужасно страдать. И это в лучшем случае. Скорее всего, их бы стерли с лица земли. У моего брата был выбор: предать свой город или обречь сотни тысяч людей на гибель. Он выбрал предательство. И с тех пор несет на плечах эту тяжесть. Он посылал войска на битву. По его приказу казнили людей. Но сам он убил только единожды. Видел, как живой человек превратился в бездыханный труп. Тебе это трудно понять.

– Да, это так, – сказал император.

– Маати Ваупатай принес в мир много зла, много страданий и смертей, – продолжала Идаан с горькой усмешкой, – но кроме того, он отнял у моего брата оправдание. Выходит, Ота убил того человека зря. Гальты все равно погибают.

– Я сделал это не только для них, но и для Маати, – сказал император. – Я спас его от Бессемянного.

– Меня вы тоже спасли. Ведь иначе я бы не появилась на свет.

Девушка неуверенно протянула к нему руку, Ота взял ее. Он и не думал, что пожатие Аны окажется таким крепким. В ее мутных глазах стояли слезы.

– Я тоже не могу его простить.

Идаан вздохнула:

– Что ж, по крайней мере, яму себе выроем мы сами.

Помощник, стоявший впереди, выкрикнул что-то певучим голосом. Гребное колесо на корме заскрипело, и лодка накренилась. Ота с трудом удержал равновесие.

– Отмель, – объяснил Данат. – Не волнуйтесь, все обойдется.

– Слыхал? – засмеялась Идаан. – Все обойдется.

Они плыли почти до темноты. Лодочник нервничал. Ота видел это, но предполагал, что посудины идут примерно с одной и той же скоростью, а значит, расстояние между его отрядом и Маати сократится, только если они рискнут и продолжат путь в опасных сумерках. Император верил, что догонит поэтов. У тех есть время и сила андата, и потому спешить они не станут.

Через пол-ладони после заката лодка подошла к прибрежному городку. Доски маленькой пристани подгнили. Помощник под лай дворняг привязал канат и перекинул широкие выгнутые сходни. Поодаль в темноте рассыпались огоньки ламп, похожие на мерцающих светляков.

Пока воины разгружали поклажу и отгоняли камнями собак, император провел по мостику Ашти Бег. Идаан помогла сойти Ане. Луна и звезды прятались за голыми ветвями деревьев, и Ота чувствовал себя почти так же неуверенно, как слепая Ашти. Однако вскоре подошел мальчик с фонарем, что раскачивался на палке, и повел всех на постоялый двор. Несмотря на холод, путешественники еле передвигали ноги, словно устали до смерти, просидев целый день в лодке. Ота обнаружил, что идет сбоку от остальных, рядом с Данатом, но лишь когда тот заговорил, понял, что его оттеснили сюда не просто так.

– Папа-кя, – тихо сказал юноша, – можно у тебя кое-что спросить?

Ота изобразил позу согласия.

– Ты сегодня беседовал с Аной. Я видел, как она пожала тебе руку. Мне показалось, она… плакала.

– Да.

– Это из-за меня? Я чем-то ее обидел?

Ота взглянул на сына так, что других ответов уже не требовалось. Данат покраснел и огляделся.

– Она избегает меня.

– Девушка слепа, мы с рассвета до темноты плыли в лодке, которая меньше, чем моя спальня. Как Ана могла тебя избегать?

– Я про сегодняшний день. Это происходит уже… уже много недель. Сначала я думал, что у нее просто появились подруги. Идаан, Ашти Бег. С женщинами Ане проще. Но теперь вижу, дело не только в этом…

Данат провел рукой по волосам. В слабом свете фонаря Ота заметил между бровями сына морщину, словно по коже мазнули тушью.

– Даже не знаю, что сказать. При мне она никак не выказала плохого отношения к тебе. По-моему, наоборот, ты ей очень нравишься. Во всяком случае, она не жалеет, что поехала с нами.

Данат хотел изобразить какую-то позу, но поскользнулся на грязи, а потом не стал продолжать. Ота похлопал юношу по плечу.

Они дошли до приземистых кирпичных построек. По другую сторону узенькой мощеной дороги находилась конюшня, сбоку горел свет. Там, наверное, спал сторож. Во дворе гостиницы стояла подбоченившись хозяйка в перепачканном мукой халате. Перед ней, скрестив на груди руки, возвышался начальник воинов. Женщина вертела головой, точно кошка, которая не знает, в какое окно выпрыгнуть. Увидев, что к ней направляется сам император, она побледнела и чуть ли не до земли склонилась в позе гостеприимства и почтения.

– О чем спор? – спросил Ота.

– Свободных комнат нет, – сказал начальник стражи. – Все заняты.

– Вот оно что.

Не успел Ота продолжить, как воин развернулся к нему. Даже в тусклом свете император заметил, какой гнев бушует у того в глазах. Начальник изобразил позу, слишком церемонную для такого случая, будто испрашивал аудиенции. Ота сложил руки в таком же церемонном жесте согласия.

– Простите, высочайший. В этом походе я старался как мог потакать всем вашим желаниям. Суете голову в ледяную воду? Пожалуйста. Убегаете на половину вечера в лесную глушь? Я стерплю и это. Но если вы сейчас скажете, что император Хайема может переночевать в палатке, потому что кто-то первым занял гостиницу, я сложу с себя все полномочия.

– Вообще-то, я собирался предложить наши палатки и награду в обмен на комнаты. Нельзя ведь просто выгнать людей.

– Да… Теперь я понимаю, высочайший.

В темноте не видно было, покраснел воин или нет.

– Можно спать на конюшне, – предложила хозяйка.

Она говорила с восточным акцентом.

– Ялакет? – спросил Ота, и женщина удивленно заморгала.

– Я выросла там, – призналась она с таким восхищением, будто император совершил чудо.

– Хороший город, – заметил он. – Не тесно ли будет вашим постояльцам, если мои воины тоже переночуют на конюшне?

– Места всем хватит, высочайший.

– Тогда я поговорю насчет комнат, – сказал Ота и повернулся к начальнику стражи. – Наверное, лучше войти со свитой. Иначе меня примут за самозванца.

– Э-э-э… да, высочайший, – ответил тот.

Из-за плохой тяги в трубе общий зал полнился дымом. Здесь царил дух уныния и нищеты. Пол был земляной. За столами из темного дерева расположилась примерно дюжина мужчин и женщин, в небольшой комнате по соседству сидели еще несколько. Все взгляды обратились к воинам. Те встали у дверей, приняв торжественные позы. Ота вошел и вдруг замер.

Движение, которое остановило его, было почти незаметным, но таким знакомым, что он забыл обо всем на свете. Женщина, сидевшая возле очага спиной к двери, чуть наклонилась. В другой ситуации Ота не обратил бы на это внимания, а теперь замер, как громом пораженный. Сердце колотилось, будто хотело выскочить из груди. Подошла Идаан, тронула его за плечо. Император отодвинул ее.

– Эя? – позвал он.

Та повернулась. Ее лицо исхудало, постарело до времени. Глаза были такими же мутными, как у Аны Дасин.

– Отец?