Холода нагнали их в полдень вместе с западным ветром, что шумел в голых ветвях и поднимал на реке пенную рябь. За день суденышко проделало большой путь, но вечером пристало к берегу. Лодочник был непреклонен. Киит, объяснил он, все равно что живая, постоянно меняется. То обмелеет, где раньше было глубоко, то подводные камни перетащит на новое место. Плоскодонной лодке мало что угрожает, и все же в темноте какое-нибудь бревно легко может пробить борт. Лучше побыстрее плыть днем, чем ползти ночью. Лодочник сказал это так, что спорить с ним было бесполезно.

На берегу путешественники разбили лагерь, а к утру их палатки и халаты вымокли от росы. Едва рассвело, снова отправились в путь. Котел сердито попыхивал, гребное колесо било по воде.

Маати выбрал себе место потише. Он сидел, кутаясь в два шерстяных халата, и смотрел, как по берегу медленно уходят на юг деревья, будто войско, наступающее на Сарайкет. Большая и Маленькая Ке устроились на корме и переговаривались с лодочниками, когда те снисходили до беседы. Вандзит и Эя избегали друг друга. Одна сидела на носу, другая в середине лодки. Андат жадно следил за ними, его черные глаза горели нетерпеливой злобой, будто он наблюдал за стычкой в темном переулке, которая растянулась на целые дни.

Маати с тяжелым сердцем вспоминал время, когда они жили в мире и согласии. Раньше он считал изгнание карой небесной. Он прятался на складах, учил девушек тому, что помнил с детства, и многое додумывал на ходу, старался понять, чем женский ум отличается от мужского и как применить это в новой грамматике. Тогда он не мог смириться со своей горькой участью. Поэт вспомнил, как по вечерам тащился спать, до смерти уставший после дневных трудов. Он до сих пор видел лица своих учениц – нетерпеливые, полные решимости. Тогда Маати этого не понимал, а ведь их вела одна общая надежда. И даже если кто-то погибал, не сумев завершить пленение, скорбь еще сильнее объединяла остальных.

И вот они победили, а в мире словно и не осталось ничего, кроме холодного ветра и темной воды. Даже обе Ке держались подальше от Вандзит, Эи и старого учителя. Вечерние беседы, совместные трапезы, шутки и смех – все прошло без следа, как сон. Они создали женскую грамматику. Мог ли он представить, какой горькой окажется расплата?

Убийство. Он должен убить одну из своих учениц.

Как и предвидел Маати, в лодке редко выпадала возможность поговорить наедине. Поэт сумел перемолвиться с Эей лишь несколько раз. Они решили, что сначала Вандзит лучше одурманить, подсыпать что-нибудь в вино, чтобы уснула покрепче. Ее нужно застать врасплох.

Поэт видел, что Эе тоже нелегко. Она сидела, горько скривив губы, и вырезала что-то из мягкого дерева ножиком. В ящике лежали восковые дощечки – пленение Израненного ожидало суда Маати. Наверное, они с Эей держались бы рядом, когда бы не опасение, что Вандзит догадается о заговоре. И поэт не боялся бы, не будь это правдой.

Вандзит и Ясный Взор жили своей жизнью. Андат и его хозяйка в полном согласии друг с другом наблюдали за ночным небом, проникали в тайны воды и дерева, доступные только им двоим. С тех пор как покинули школу, девушка больше не предлагала поделиться этими чудесами, а Маати не решался просить. Только не теперь, когда он знает то, что знает. Когда собирается исполнить задуманное.

Вечером над рекой прозвучал певучий голос лодочника, помощник громко и протяжно закричал, вторя ему. Маати не понял зачем; наверное, это просто многолетняя привычка. Лодка повернула к низкому илистому берегу. Когда подошли поближе, молодой мужчина спрыгнул в воду и побрел к деревьям. За собой он тянул канат толщиной в руку. Привязав его к стволу, помощник снова крикнул, лодочник соединил механизм котла с лебедкой. Канат заскрипел, натягиваясь, вода полилась с перевитых нитей, словно ее выжимал великан. Лодка подошла почти к самому берегу. Она так плотно села на дно, что Маати заволновался, смогут ли они отчалить утром, однако перевозчики были спокойны.

Старик перекинул на берег сходни, сопроводив это действие потоком отборной брани. Молодой в мокром и грязном халате взобрался на борт.

– Мы сегодня большой путь проделали, верно? – спросил поэт. – На лошади ехать пришлось бы дня четыре.

– Хорошо идем, – согласился лодочник. – В Утани будете до листопада.

Большая Ке взвалила на широкую спину две палатки и перебралась на берег. Следом за ней сошла Эя с ящиком припасов для ужина. В сереющем небе текли золотые реки. Перекликались птицы, и Маати подумал, что теперь знает, откуда у лодочников такие певучие голоса. В другое время это был бы чудесный вечер.

– Как думаете, сколько дней осталось плыть? – спросил Маати будто из праздного любопытства.

Лодочник кисло улыбнулся. Видимо, такой вопрос задавали ему не впервые.

– Шесть или семь. Если бы на севере шли дожди, течение донесло бы нас и быстрее, но в это время года такое редко случается.

Мимо прошла Вандзит, задев поэта рукавом. Андат прижимался к ее груди, положив голову на плечо, совсем как усталый ребенок.

– Спасибо, – сказал Маати лодочнику.

В дюжине шагов от берега они выбрали место посуше. Все занялись привычными делами. Эя копала яму для костра, Маленькая Ке собирала хворост, Большая ставила палатки. Ужин раньше готовила Ирит, но Маати и сам неплохо разбирался в стряпне, поэтому теперь заменил девушку. Несколько мисок речной воды, молотая чечевица, замоченная еще с утра, полоски соленой свинины, лук, который они тащили чуть ли не от самой школы. Похлебка получалась на удивление вкусная, хотя боги свидетели, как она ему надоела. Что ж, зато до утра с голоду они не умрут.

Маати как раз наливал суп лодочнику, когда к костру подошла Вандзит с андатом на руках и сумкой на плече. Устраивать лагерь девушка, конечно, не помогала, но никто не жаловался. В отсветах костра она выглядела еще моложе. Глаза поблескивали, на губах играла улыбка.

Вандзит села рядом с поэтом, тот налил ей похлебки. Андат, которого хозяйка посадила у своих ног, хотел отползти, затем снова придвинулся к ней. Перевозчики пошли обратно, миски в их руках дымились. На берегу спать совсем неплохо, подумал Маати, но кто-то должен присмотреть за лодкой. Впрочем, для поэта и его спутниц так было даже лучше – не пришлось объяснять, почему дыхание ребенка не превращается в пар.

Эя встала. Ее бледное лицо осветила улыбка. Все подняли головы.

– Нам есть что отпраздновать. Я, как вы знаете, переделывала пленение Израненного и сегодня завершила работу.

Маленькая Ке захлопала в ладоши, Большая заулыбалась. Эя торжественно достала мех с вином. Теперь захлопали все, даже Вандзит, но Эя отвела глаза, когда встретилась взглядом с Маати, и сердце поэта дрогнуло.

Опоить, чтобы уснула покрепче. Застать врасплох.

– Да, – сказал он, пряча страх. – Хороший повод для праздника.

– Вы уже читали работу? – спросила Вандзит, пока Эя разливала вино. – Все сходится?

– Нет, я только просмотрел ее бегло. Там есть изменения, которые вселяют надежду. К Удуну я проверю все как следует.

Большая и Маленькая Ке подняли чашки, поздравляя друг друга и остальных. Эя подала пиалы Маати и Вандзит и пошла налить вина себе. Старый поэт быстро выпил все, радуясь, что у него есть чем занять руки и мысли. Пусть и ненадолго.

Вандзит поболтала свое вино, задумчиво глядя на дно чаши.

– Маати-кво, вы помните, как я пришла к вам? Боги! Кажется, это было в другой жизни, правда? Вы тогда жили в предместье Сёсейн-Тана.

– Лати, – поправила Эя.

– Ах да. Конечно, Лати. Я встретила в банях Умнит, мы разговорились. Она привела меня к тебе, Эя-тя, а ты – к Маати-кво. В тот заброшенный дом с мышами.

– Я помню, – сказал старый поэт.

Большая и Маленькая Ке как-то странно переглянулись. Вандзит рассмеялась, запрокинув голову.

– Даже не знаю, что вы во мне нашли. Я же выглядела как настоящее отребье.

– Тогда для всех нас были тяжелые времена. – Маати выдавил улыбку.

– Только не для вас. Ведь вам помогала Эя. Разве она не поддерживала нас с самого начала? Без нее нам и не видать бы успеха.

Изобразив позу благодарности, Эя подняла чашу, но Вандзит так не пригубила свое вино. Пей же, думал Маати, и пусть все кончится поскорее.

– Я вспоминаю, какой была тогда, – тихо и задумчиво продолжила девушка.

Она говорила, как ребенок. Хуже – как взрослая женщина, которая притворяется девочкой.

– Одинокой, сломленной. И тут боги тронули меня за плечо и указали путь. Мою семью убили гальты, а вы заменили мне родных.

Ясный Взор, сидевший у ее ног, горько разрыдался. Вандзит повернулась к нему, сосредоточенно сдвинула брови. Андат заерзал, вздрогнул и застыл. Плечи Маати ныли от напряжения, к горлу подкатил ком. Поэт заметил, что Эя стиснула пиалу до белизны в пальцах.

– Заменили родных, – повторила Вандзит, словно продолжала давно заготовленную речь. – Неужели вы думали, что я не догадаюсь?

Большая Ке поставила свою пиалу и переводила взгляд с Вандзит на Эю. Маати отшатнулся, в горле у него пересохло.

– О чем? – хриплым, фальшивым голосом спросил поэт.

Он и сам бы себе не поверил. Вандзит разочарованно посмотрела на него. Никто не шевелился, и все-таки Маати видел какое-то движение. Андат повернул к нему голову, и с каждым ударом сердца детское личико становилось отчетливее.

Вандзит протянула поэту свое вино. У напитка был странный цвет. Ни один человек не заметил бы разницы, но благодаря невероятной зоркости, которую дала ему сила андата, поэт сразу понял, в чем дело. Рубиновая жидкость приобрела зеленоватый оттенок, какого не было ни в одной другой пиале.

– Что… что это? – пискнул Маати.

– Не знаю, – ответила Вандзит. По ее голосу было ясно, что она обо всем догадалась. – Выпейте это, и проверим. Но нет. Ваша жизнь слишком дорога. Тогда, может, Эя?

– Прости. Я, наверное, плохо вымыла чашку, – сказала та.

Вандзит швырнула пиалу в костер, пламя зашипело, над ним облаком поднялся пар. Лицо девушки исказила ярость.

– Постой, – сказала Эя. – Не надо…

Вандзит не слушала. Она рывком открыла свою сумку, перевернула ее, и на землю посыпались кусочки воска, серо-белые, точно сгнивший рис. Маати различил на них буквы, вырезанные рукой Эи.

– Вы хотели меня убить.

Эя изобразила позу отрицания. Пламя костра задрожало на лице Вандзит, и на вздох Маати показалось, что девушка им поверит. Он кашлянул.

– Мы никогда бы так не поступили.

Вандзит развернулась к нему с окаменевшим от ярости лицом. Андат издал какой-то странный смешок – не то предостерегающий, не то довольный.

– Думаете, он говорит лишь с вами?

Вандзит рванулась вперед, Маати отпрянул, но она только подхватила ребенка и побежала в ночь.

Маати потрусил следом, в отчаянии окликая девушку. Во тьме чернели стволы деревьев. Его слабый голос улетал не дальше, чем на шаг-другой вперед. Примерно пол-ладони спустя поэт, тяжело дыша, прислонился к старому ясеню. Маати понял, что Вандзит уже не найти, а сам он заблудился. Вдалеке, слева, тихо плескали о берег речные волны. Маати стал наугад пробираться к лагерю. Под ногами громко шуршали сухие листья, над головой, в ветвях, послышался шум. Пальцы немели от холода. Одно было хорошо – он не ослеп. Видел, как светит сквозь ветки половинка луны.

Маати повернул восточнее, наконец добрался до реки и зашагал на юг, к широкой илистой отмели, где стояла лодка. Теперь отыскать лагерь будет легко. В глубине души теплилась робкая надежда: Вандзит пришла обратно, и все каким-то чудом стало по-прежнему. Они сядут кружком, как в старые времена, будут болтать и смеяться, время повернется вспять, и он начнет жить заново, не совершая ошибок. Ему так хотелось в это верить. Выйдя на поляну и увидев у костра Эю и двух Ке, он даже решил поначалу, что с ними все в порядке.

Эя обернулась, услышав шаги. Ее зрачки были мутными, серыми.

– Кто здесь?

– Это я, – пролепетал Маати, тяжело дыша. – Со мной все хорошо. Но Вандзит убежала.

Большая Ке разрыдалась. Маленькая обвила рукой дрожащие плечи подруги, тихо сказала что-то, прикрыв глаза. Ее ресницы намокли от слез. Маати сел. У костра валялась его перевернутая миска.

– Она ослепила нас троих, – произнесла Эя. – Мы ничего не видим.

– Прости, – только и мог ответить Маати.

– Помоги мне, – попросила она, указывая на что-то. Поэт огляделся и заметил разбитые дощечки. – По-моему, тут все осколки, но надо проверить.

– Нет, – сказал Маати. – Забудь об этом.

– Не могу. Я должна попробовать. Немедленно. У меня получится.

В костре лопнула ветка, Эя повернулась на звук. Ее губы были решительно сжаты, в незрячих глазах горела ярость. Полы халата трепетали на ледяном ветру, будто флаг.

– Нет, – повторил Маати. – Этого делать нельзя.

– Я готовилась много недель. – Голос Эи звенел. – Только помоги мне сложить осколки, и я…

– Ты можешь погибнуть. Ты изменила пленение и не станешь ничего делать, пока мы его не проверим. Израненный слишком важен, спешить нельзя. Подождем. Может, Вандзит еще вернется.

– Но, Маати-кво… – заспорила Эя.

– Она одна в лесу, без воды, без пищи. Она продрогла и напугана. Ее предали, – продолжал он. – Поставь себя на ее место. Она узнала, что единственные друзья хотят ее убить. Андат наверняка изо всех сил рвется на свободу. Она даже не поела. Ей холодно, она голодна и растерянна. Кто поможет, кто утешит ее, кроме нас? Податься ей больше некуда.

– Простите, Маати-кво, – вставила Маленькая Ке, – но вы сами сказали, что собирались ее убить. Она не придет.

– Откуда нам знать? – не сдавался поэт. – Подождем.

К утру Вандзит не вернулась. Черное небо стало чуть светлее, затем посерело. Тишина наполнилась щебетом и звонкими криками птиц, в их гомоне Маати различил трели жаворонков и зябликов. Сквозь темноту проступали очертания деревьев, ряд за рядом стволы и кроны из мглистых становились коричневыми и наконец обретали свой настоящий облик. Девушка и андат без следа исчезли в глуши, и, когда восток порозовел и разгорелся пожаром, все поняли, что Вандзит не придет.

Маати раздул угли вчерашнего костра и заварил чай. Большая Ке плакала не переставая, сколько ни утешала ее подруга. Эя сидела у костра, завернувшись в халат. Ее лицо посерело от изнеможения. Маати подал ей горячую пиалу. Они не обменялись ни словом.

Когда пришло время уходить, поэт взял пояса запасных халатов и связал из них веревку. Он повел за собой Эю, она – Маленькую Ке, а та – Большую. Совсем как в детской игре, только сейчас игра стала гнусной и жуткой. Маати шел по тропе, предупреждая учениц об опасностях – тут бревно, здесь уступ, не поскользнитесь на грязи. Палатки и посуду они бросили в лагере.

К удивлению Маати, лодка была уже на плаву. Перевозчики работали споро, молча. Когда поэт окликнул их, старик замер и уставился на него, раскрыв рот. Впервые за всю дорогу его лицо выразило какое-то сильное чувство.

– Нет! – отрезал лодочник. – Мы так не договаривались. Где еще одна девчонка? Та, что была с младенцем?

– Не знаю, – крикнул Маати. – Она ушла ночью.

Помощник догадался, чего хочет старший, и начал убирать сходни, конец которых утопал в липкой, черной грязи. Маати, охнув, бросил повод, тяжело шагнул в ледяную воду и схватился за ускользающую доску.

– На этот счет уговора не было, – повторил старик. – Пропавшие девушки, слепые? Нет уж!

– Мы погибнем, если вы нас бросите, – сказала Эя.

– Он за вами присмотрит.

Лодочник махнул на поэта, стоявшего по колено в иле.

Маати рассмеялся бы, не будь ему так страшно.

– Он стар и очень болен. – Словно в доказательство своих слов, Эя подняла лекарскую сумку. – Если он умрет, вы оставите трех женщин на верную гибель.

Лодочник нахмурился, перевел взгляд с нее на поэта и сплюнул в воду.

– Ладно. Но только до первого предместья, не дальше.

– Мы и этому будем рады, – сказала Эя.

Маленькая Ке пробормотала, что могла бы попросить и большего, однако Маати затаскивал на берег сходни и ничего не ответил. Провести по доске трех слепых женщин было непросто, но поэту и молодому лодочнику это все же удалось, только Маленькая Ке слегка задела подолом воду. Наконец Маати забрался в лодку, мокрый и перепачканный грязью до самого пояса. Он поплелся на корму и сел так близко к печи, насколько позволил старик. Эя окликнула поэта, нашла его по голосу и опустилась рядом. Перевозчики с ними не заговаривали, отводили глаза. Молодой ушел на нос, что-то сделал там, крикнул старшему. Тот ответил, колесо загремело, шлепая по воде. Покачиваясь, лодка вышла на середину реки.

Они бросили Вандзит. Единственный в мире поэт, обладающий силой андата, девушка с ребенком на руках, осталась одна в осеннем лесу. Что она станет делать? Как будет жить? И если придет в отчаяние, какую месть обрушит на мир? Маати смотрел, как в печи пляшут языки пламени.

– На юг плыть быстрее, – сказал он.

Лодочник взглянул на поэта, пожал плечами и крикнул что-то помощнику. Тот ответил, старик повернул руль. Колесо зашумело громче, и лодка накренилась.

– Дядя? – спросила Эя.

– Все кончено, – ответил Маати. – Что нам остается? Искать ее по всем лесам к югу от Утани? Для этого нужна помощь. Люди.

– Помощь, – повторила Эя так, словно он предложил снять звезды с неба.

Маати открыл рот, но скорбь и гнев сдавили горло. Он выругался и заставил себя продолжить:

– Нам нужен Ота-кво.