По утрам император вставал совсем разбитым. У него кололо в боку, затекшие суставы ныли не преставая. Хорошо, что паровые телеги позволяли поспать ладонь-другую ближе к полудню или после обеда, иначе пришлось бы туго.

В дороге их нагнал посыльный, одетый в цвета Дома Сиянти и забрызганный грязью до пояса. Теперь его конь трусил рядом с повозками, отдыхая после скачки, а всадник ждал ответов. Он привез не меньше дюжины писем, но торопился лишь из-за одного. Это было послание на желтоватой бумаге, сшитое черной нитью и скрепленное печатью Баласара Джайса. Ота покачивался в седле, никак не решаясь ее сломать.

Он вырвал нить и развернул страницы. Пробежал глазами строчки, потом стал читать внимательнее, медленно сознавая весь их смысл. Наконец император спрятал письмо в рукав. На сердце лег тяжкий камень.

Данат подъехал ближе и сложил руки в позе вопроса и сочувствия. Юноша не знал, что случилось, но уже понял: вести дурные.

– Чабури-Тан. – Ота начал с меньшей потери. – Города больше нет. Разграблен и сожжен. То ли наемники переметнулись к врагу, то ли просто сложили оружие, но итог один. Пираты вывезли что смогли, остальное спалили.

– А флот?

Император поглядел на дорогу. Солнце растопило снег везде, куда смогли дотянуться его лучи, но в тени земля так и осталась белой. Ота знал Синдзю Аютани почти всю жизнь. Тот умел шутить с непроницаемым видом, не любил самоуверенность и помпезные церемонии; у него был острый ум и трезвый взгляд на вещи. Когда не стало Киян, в целом мире лишь они вдвоем понимали, как велика утрата.

Теперь Ота остался один.

– Уцелевшие корабли охраняют гавань Сарайкета, – произнес император, когда голос вернулся к нему. – Есть надежда, что Ялакет и Амнат-Тан спасет зима. Весной нам придется снова что-то придумывать.

– Тебе плохо, папа-кя?

– Ничего, выдержу. – Император поманил к себе посыльного. – Передай им, что я все понял.

Тот изобразил позу почтения, развернул коня и ускакал. Ота целиком отдался горю. Письма подождут. Он потом разберется, чего хочет Госпожа вестей и советники, которых он оставил наблюдать, как рушится Империя. Два послания предназначались Ане Дасин и наверняка были от ее родителей. Эти письма из Сарайкета догоняли отряд много дней. И каждый день уносил человеческие жизни, не только в Гальте – повсюду.

Синдзя мог погибнуть. Посылая корабли в Чабури-Тан, Ота знал это, и его друг тоже понимал, на что идет. Не в этот раз, так в другое время, рано или поздно, его жизнь должна была кончиться. Все люди смертны.

Да и не со смертью сражался император. У всех его трудов и жертв была единственная цель – сделать так, чтобы за уходящим поколением следовало новое, за увяданием приходила весна. Он думал о своих детях: Эе, Данате и даже о погибшем Найите. Каждый из них был ставкой в игре с жестоким миром. Когда ребенок появляется на свет, отец прижимает его к груди и думает: если все пойдет как надо, я умру первым; этого человека я буду любить и никогда не потеряю. Вот и все, что хотел оставить Ота своим потомкам – возможность узнать любовь, которую не придется оплакивать. Ведь таким и задуман мир.

Император не замечал, что рядом едет сестра, пока та не заговорила. Голос был ворчливый, но Оте послышалось в нем сочувствие.

– Ты пропустил свое дежурство у печи. Полезай в шатер, отдохни. Едешь верхом уже пять ладоней.

– Правда? А я и не заметил.

– Я вижу. Потому и напомнила. – Идаан помолчала. – Данат рассказал нам, что случилось.

Он жестом дал понять, что слышал. Не до разговоров было сейчас. Идаан все понимала. Ота перебрался на телегу, где сидели Ашти Бег и Ана Дасин, устремив незрячие глаза в пространство. Император устроился неподалеку, но так, чтобы не подслушивать. Ашти Бег сказала что-то, Ана рассмеялась, и женщине, кажется, это польстило. Он лег и закрыл глаза. Солнце окрасило темноту под веками в алый цвет. Ота хотел уснуть, но знал, что не получится.

Разбудил его толчок – телега стала. Император спросонья решил, что треснула ось или колесо, но это предположение растаяло, как туман под ветром. Император поморгал. Солнце уже спустилось к вершинам деревьев, телега стояла во дворе придорожной гостиницы. В памяти вспыхнула страшная утренняя весть, однако боль уже притупилась. Она еще придет, накатит волной и снова отступит. Тоска по другу сожмет ему сердце еще не раз, но день ото дня будет все слабее. Он знал все наперед. Как ни убеждай себя в обратном, скорбь для него стала привычной. Император поправил халат и слез с телеги.

О чем Ота не жалел во время похода, так это о том, что все слуги остались в Утани и Сарайкете. Как приятно войти в теплый зал с низким потолком, когда никто к тебе не лезет, не спешит подать новые одежды или обмахнуть ноги. Император наслаждался покоем.

– Полдня ехать отсюда на восток, – объяснял молодой мужчина в кожаном фартуке, указывая при этом на север. – Были здесь почти неделю назад. Наделали переполоху, а ночью сбежали. С тех пор у нас ни о чем другом и не говорят.

– Ты их видел? – спросил Данат. Голос юноши звенел, но Ота не знал, от радости или от гнева.

– Сам-то не видел, но это те самые, кого вы ищете. Старик и целительница, а с ними одни женщины. У нас даже решили сначала, что он их собрал для дома утех. Пока ребенок не вышел.

– Ребенок? – удивилась Ана.

– Да. С ними был младенец, судя по росточку, месяцев восьми, не старше. Так мне рассказывали. Я его тоже не видел, но завсегдатаи Тяйита все подтвердят. Мальчик вышел к ним, прямо в общий зал.

Император опустился на скамью возле очага. Пламя было слабенькое, но грело. Он только сейчас понял, как замерз.

– Да, это они, – согласился Данат.

– Пять-шесть дней с тех пор прошло.

Парень довольно кивнул, заметил Оту и побледнел.

Император изобразил позу дружеского приветствия и снова отвернулся к огню. Вскоре голоса за спиной стихли. Данат сел рядом с отцом. За открытой дверью смеркалось. Воины заканчивали разгружать вещи и уводили лошадей.

– Осталось немного, – сказал юноша. – Если поэты едут все так же медленно, мы нагоним их еще до Утани.

Ота поморщился. Наверху что-то грохнуло, взвились раздраженные голоса. Данат сцепил пальцы на колене.

– Я обещал Баласару, что буду просить, – сказал император, – до земли поклонюсь девушке, лишь бы она вернула гальтам зрение.

– А теперь что?

– Я не смогу. Судя по рассказам Ашти Бег, эту Вандзит вряд ли получится умилостивить.

– Тогда пусть это сделает Маати. Его она послушает.

– А что я скажу ему? – горько спросил Ота. – Когда-то мы дружили, потом стали врагами, потом помирились, но сейчас мы все равно что незнакомые люди. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее хочется устроить какую-нибудь ловушку, захватить Вандзит и бросить ее слепым, чтобы те рвали ее, пока она не вернет им зрение.

– А как насчет Эи? Если она пленит андата…

– И что с того? Она с самого начала была против меня. Уехала с Маати. Это они потопили флот, сожгли Чабури-Тан, ослепили Гальт и убили Синдзю. Что я должен ей сказать?

– Что-нибудь придется, – произнес Данат с неожиданной твердостью. – Мы догоним их очень скоро. Подумай.

Ота взглянул на сына. Тот сидел, опустив голову и сжав губы.

– У тебя есть предложения? – тихо спросил император.

В груди, точно собака во сне, шевельнулась злость. Данат или не заметил ничего, или решил не обращать внимания.

– Мы все время друг другу мстим, – сказал он. – Гальты пришли, потому что ненавидели нас за высокомерие и боялись андатов. Теперь Маати и Вандзит отомстили врагам за смерть близких. Нужно положить этому конец.

– Я тут не властен.

– Ты не властен над ними. – Данат изобразил позу уточнения. – Просто обещай мне, что помилуешь их, если представится случай.

– Помиловать их? – Ота встал. – Ты хочешь, чтобы я простил такое? Просто забыл? Я не могу. Спроси Ану-тя. Я на что угодно поспорю, у нее сердце кровью обливается при одной мысли о людях, погибших в Гальте. Ты хочешь, чтобы я простил поэтов за то, что они сделали с ней? Боги! Опомнись, Данат. Если на это можно закрыть глаза, тогда в мире нет вообще ничего святого!

– Он боится не за них, – прозвучал из тени голос Идаан.

Ота обернулся. Его сестра сидела в глубине зала с трубкой в руке. Когда женщина говорила, изо рта у нее завитками струился дым.

– Есть преступления, которые нельзя покарать. Возмездие обернется лишь новым злом.

– Значит, мы должны их отпустить? – гневно вопросил Ота. – Смиренно принять все, что они сделали?

– Именно это ты и посоветовал Эе, – напомнил Данат. – Она искала способ вылечить бесплодных, а ты сказал, что лучше забыть, принять все как есть. Разве нет?

Ота разжал кулаки. От злости и стыда он не знал, что ответить. Тихий смех Идаан был похож на ворчание зверя.

– Ну и кто теперь невинен? – спросила она, махнув трубкой. – Легко говорить о снисхождении, когда не ты глотаешь яд. Куда труднее простить победителей.

– И что же мне, по-вашему, делать? – огрызнулся Ота.

– На твоем месте я бы прикончила их, пока не натворили новых бед. Маати, Вандзит, Эю. Всех. Даже Ашти Бег.

– Это невозможно, – сказал Ота. – Свою дочь я не трону.

– Значит, не станешь ни убивать, ни миловать? – спросила Идаан. – Ты хочешь увидеть спасенный мир, но перестал понимать, что это значит. Времени мало, решай поскорее, братец. Успокойся. Трудно рассуждать здраво, когда в тебе бушует ярость.

Данат принял позу согласия.

– Это я и пытался объяснить.

– Взгляни на все со стороны, – посоветовала Идаан. – Будто это не ты, а кто-то другой, кому не так больно.

Император поднял руки, отказываясь продолжать разговор, и стиснул зубы так, что заныла челюсть, но в ушах все равно стучала кровь, а к сердцу жаркой волной подкатывал гнев. Ота развернулся и вышел на улицу. Данат окликнул его, Идаан сказала что-то. Император зашагал по дороге. Никто не попытался его остановить. В голове наперебой галдели, спорили голоса, и все они были его собственными.

Он шел и на чем свет стоит клял Эю, Маати, Баласара, Синдзю, Иссандру Дасин. Бросал им обвинения, выплевывая весь яд, что подступал к губам. Наконец плюхнулся на землю под старым деревом и начал швырять камешки. Мало-помалу ярость утихла. Ота почувствовал себя опустошенным и вялым, как потрепанный винный мех. Последний свет погас, небо залило синевой, а на смену ей пришла сверкающая звездами тьма.

Ему еще никогда не было так одиноко. Он разрыдался. Сначала оплакивал Синдзю, потом флот и Чабури-Тан. Дочь предала его, и в сердце клокотали чувство вины перед ней и горькая обида. Он вспомнил о слепых погибающих гальтах. Император уже знал, чем это закончится. Как реки впадают в море, так и его печали всегда сводились к смерти Киян.

– Любимая моя, – простонал Ота, глядя в темноту. – Любимая! Неужели уже ничего нельзя исправить?

Никто не ответил.

Слезы высохли. В сердце не осталось ни печали, ни злобы, в голове прояснилось. Шершавая кора вонзалась в спину, точно осколки камня, но Ота продолжал сидеть, прислонившись к стволу. Император только сейчас почувствовал, как пахнет земля, услышал дыхание ветра, что дул поверху, качая макушки деревьев. В небе вспыхнула и погасла упавшая звезда.

Наверное, я весь день выглядел так, будто готов кого-то прикончить, подумал Ота, потому Идаан с Данатом и ополчились на меня. Решили, что я обезумел. И пожалуй, были недалеки от правды.

Тонкий халат не спасал от ночного холода. Император отправился назад не оттого, что хотел продолжить разговор, – он попросту продрог. В голову не приходило ни одной мысли. Ота боялся потревожить эту блаженную, хрупкую тишину, но у ворот понял, что ничего не получится.

Во дворе разгорелась ссора. Данат и начальник императорской стражи спорили, стоя нос к носу и вызывающе расправив плечи. Рядом с юношей, скрестив руки на груди, застыла обманчиво спокойная Идаан. Другие воины с факелами в руках собрались за спиной своего предводителя. Тот кричал что-то про защиту и ответственность, сын обвинял его в неповиновении и мятеже. Ота потер онемевшие от холода руки и подошел к собранию. Начальник первым заметил его и умолк. На его раскрасневшихся щеках играли отсветы пламени. Данат обернулся.

– Полагаю, это все из-за меня, – сказал Ота.

– Мы лишь хотели посмотреть, нет ли для вас угрозы, высочайший, – проворчал начальник стражи.

Ота нерешительно помедлил, затем принял позу раскаяния.

– Я хотел побыть один. Сожалею, что не предупредил вас. Но если бы я тогда мог рассуждать здраво, наверное, и не ушел бы. Прошу, примите мои извинения.

Начальнику было нечего сказать. Вскоре воины разбрелись – кто в дом, кто на конюшню. От потушенных факелов запахло смолой, точно поблизости горел лес. Идаан и Данат стояли плечом к плечу.

– У вас тоже прощения попросить? – спросил Ота, усмехнувшись.

– Не надо, – сказала Идаан. – Я просто держала к себе поближе твоего мальчика на случай, если ты отменишь мое помилование.

– Милосердие мое небезгранично, – заметил Ота, и она рассмеялась. – Есть тут чем согреться?

Молодой хозяин подал им лучшие блюда: нигриту, запеченную с красным перцем и лимоном, сладкий рис, миндальное молоко с мятой, подогретое сливовое вино и холодную воду. Ота и его спутники расположились в главном зале, у каждой двери стояло по два стража, и другим постояльцам вход сюда был закрыт. Ана и Ашти Бег рассказывали друг другу, как справляются со слепотой. Данат устроился возле очага и следил за ними с такой жадностью, что Ана непременно покраснела бы, если бы могла это видеть. Ота с Идаан сидели за низким столом, то и дело подливая друг другу вино в обшарпанные лакированные пиалы. Воины расположились в дальнем зале, оттуда долетали смех и пение.

От этой сцены веяло умиротворением, словно старые друзья отдыхали в тепле после долгой дороги. Поверить в это было легко, если забыть, куда и зачем они едут.

– Я смотрю, ты успокоился, – заметила Идаан, наполнив его пиалу.

Над вином поднимался душистый пар с запахом пряностей и фруктов.

– Сейчас – да, – сказал Ота. – Но завтра все станет по-прежнему.

– Значит, принял решение?

Он вздохнул. Ашти Бег повела рукой, объясняя что-то Ане, Данат подложил в огонь сосновое полено.

– Выбирать мне не приходится. Вся сила у них. Я могу только попросить, чтобы они передумали. Вот и попрошу, а там посмотрим. Знаю, ты считаешь, мне надо их всех уничтожить…

– Ничего подобного. Я только сказала, что сделала бы на твоем месте сама. А к моим суждениям… не всегда стоит прислушиваться.

Ота глотнул вина и осторожно поставил пиалу.

– Да ты никак извиняешься? Такого мне слышать еще не доводилось.

– Тебе, может, и нет. А вот у мертвых я много лет просила прощения. Только они не отвечают.

– Часто о них вспоминаешь?

– Да, – без колебаний ответила Идаан. – Очень.

Они снова умолкли. Данат и Ашти Бег затеяли разговор о правилах кулачных боев. Ана слушала, хмурясь, и прижимала руку к животу. Видимо, рыба не понравилась ее желудку.

– Если бы сюда приехал Маати и объявил себя новым императором, я думаю, что согласился бы, – сказал Ота.

– Он вернет тебе власть через неделю, – улыбнулась Идаан.

– А кто сказал, что я ее приму?

Утром они оседлали лошадей, пополнили запасы воды и угля и снова отправились в путь. Ане стало хуже, но девушка крепилась. Идаан не отходила от нее ни на шаг, и Данат не скрывал досады. Дул холодный ветер, сметая с деревьев листья.

Слухи о походе императора соперничали с невероятными рассказами о таинственном ребенке. Вестей о пожаре и гибели Ота больше не получал. Дважды ему приснилось, будто рядом едет Синдзя в черном, как крыло летучей мыши, халате, насквозь пропитанном соленой морской водой. Оба раза Ота просыпался, чувствуя в душе странный покой. На каждом постоялом дворе он слышал, что поэты проезжали тут совсем недавно.

Три дня назад. Потом два.

На берегу Киит, от палых листьев темной, как чай, император узнал, что Маати был здесь вчера.