За месяцы, проведенные в школе, Маати успел забыть, каким большим кажется мир, когда путешествуешь в одиночку, и каким тесным он становится, если у тебя много спутников. Жизнь в окружении одних и тех же давно знакомых лиц начала его угнетать. Но в школе можно было хотя бы уйти куда-нибудь, в дороге же драгоценный случай поговорить наедине представлялся очень редко.

С той ночи, когда к нему подполз андат, у Маати так и не вышло перекинуться с Эей словом без лишних свидетелей. Он скрывал правду от Ирит и обеих Ке. Боялся, что они проболтаются. Боялся, что Вандзит услышит и в попытке себя защитить совершит нечто безумное.

Поэт боялся, потому что боялся, и был почти уверен, что Вандзит это заметила.

Они достигли речной долины быстрее, чем ему хотелось. Маати знал, что в лодке их кружок станет еще теснее, а ведь впереди долгий путь. Нужно скорее поговорить с Эей. Времени оставалось мало, и поэт нервничал.

Холод и снег сюда еще не добрались. Маати с ученицами словно путешествовали назад во времени. Деревья пока не облетели. Кое-где в золотых, красных и коричневых кронах еще проглядывала зелень. Ближе к реке предместий и крестьянских подворий стало больше. Дороги и тропы сворачивали к оросительным каналам, путники встречались все чаще; в основном это был сельский люд, но попадались и жители городов. Поэт сидел на козлах, кутаясь в халат, и смотрел на дорогу. Он устроился тут, чтобы не видеть андата.

Маати так задумался о непростых отношениях внутри своего маленького отряда, что заметил гальтов, лишь когда лошади почти поравнялась с ними.

На обочине сидели трое мужчин, которым еще не исполнилось и тридцати. Их одежды когда-то были красными или оранжевыми, а теперь превратились в грязное тряпье. У самого рослого на плече висела кожаная сумка. Услышав стук копыт, они отошли и встали в высокой траве, словно призраки из детской сказки. Зрачки их голубых глаз помутнели. Все трое, наверное, позабыли, когда брились в последний раз. Гальты привычно повернулись к дороге. Изможденные лица не выражали ничего, по ним даже незаметно было, что путники голодны. Маати невольно придержал лошадей. Эя, сидевшая в повозке, попросила его остановиться. Подскакали Ирит и Большая Ке – сегодня пришла их очередь ехать верхом. Вандзит и Маленькая Ке придвинулись к бортику. Маати осторожно взглянул на андата, но тот сидел неподвижно и молчал.

– Кто вы? – спросила Эя на гальтском. – Как вас зовут?

Привидения вздрогнули, растерянно заморгали незрячими глазами. Первым опомнился тот, у кого была сумка.

– Я Джейс Ханин, – ответил он чересчур громко. – А это мои братья. Мы не больны. Что-то случилось с нашими глазами, но это не заразно, госпожа. Не бойтесь.

Эя пробормотала что-то, отодвинула ящик. Маати обернулся и увидел, что она взяла лекарскую сумку. Хочет спрыгнуть на дорогу. Вандзит поймала Эю за рукав.

– Нет. – Это была не столько просьба, сколько приказ.

– Ничего со мной не случится.

Вандзит вцепилась еще сильнее. Эя заглянула ей в глаза, и обе замерли в молчаливом противостоянии.

– Вандзит-тя, – сказал Маати, – все в порядке. Пусть она к ним подойдет.

Девушка бросила на него взгляд, полный злобы, но уступила. Эя соскочила на землю и приблизилась к удивленным гальтам.

– Населенные места далековато. Как вы сюда попали? – спросила она.

– Мы были в предместьях, – ответил высокий. – Потом что-то произошло. Мы возвращаемся в Сарайкет, где осталась наша мать. Только вот беда: одни нам помогут, а другие ограбят или не по той дороге пошлют.

Он попробовал улыбнуться с прежним обаянием. Маати привязал поводья и спустился на землю.

– У вас тут мать? – переспросила Эя.

– Да, госпожа.

– Что ж, – невозмутимо сказала она, – по крайней мере, вы не жулики, которые водят за нос мужчин в предместьях. Что у вас в сумке?

Гальт сокрушенно поморщился, но врать не стал:

– Списки, госпожа. Имена тех, кто хотел себе гальтскую жену.

– Так я и думала.

– Не помогай им, – сказала Вандзит.

Она перебралась на козлы. Поводья не взяла, но Маати видел, что она вот-вот их схватит. Из-за бортика за ним следили черные глазки андата. Поэт отвернулся. Эя будто и не слышала девушку.

– Мы никого не обманывали, – сказал рослый мужчина. – В Актоне есть человек, он собирает женщин, которые не прочь переселиться. У нас был с ним договор. Деньги забрали, но списки есть. Богом клянусь, если мы вернемся в Сарайкет, то выполним свои обещания.

– Воры воров обокрали, – сказала Эя, доставая из сумки мех с водой. – Все по справедливости. Выпейте, только не больше двух глотков. Там лекарство.

– Эя-кя, – с тревогой позвала Ирит.

Конь Большой Ке мотнул гривой и переступил копытами, чувствуя беспокойство всадницы. Эя не обращала внимания.

– Вот… протяни руку. Это серебряные полоски. Я сделала на каждой зазубрину, так что вы поймете, если кто-то захочет их подменить. Вам хватит, чтобы добраться до Сарайкета. Эта дорога ведет к реке. Идти день, а может, и побольше. Считайте, что два.

– Спасибо, госпожа, – сказал другой мужчина.

– На то, чтобы с вами поехать, нам, конечно, и надеяться нечего? – спросил высокий, с надеждой улыбаясь.

– Да, – сказал Маати, зная, что этого Вандзит уж точно не потерпит. Затевать с ней ссору он совсем не хотел. – Эя, нам давно пора ехать дальше.

Не глядя на него и не говоря ни слова, она забралась обратно и снова уткнулась в свои дощечки, над которыми просидела все утро. Маати тронул лошадей, и повозка покатилась. Вандзит сидела рядом.

– Не стоило им помогать, – буркнула она тихо, но Эя наверняка услышала.

– Ничего страшного не случилось, – сказал он. – Не думай об этом.

Вандзит нахмурилась, но промолчала. Весь оставшийся день она так и сидела на козлах, точно охраняла Маати от Эи. Та с головой ушла в работу. Даже когда остальные запели, коротая время, она продолжала внимательно читать. Разговор зашел о том, чтобы не останавливаться после заката и поскорее доехать до реки, но Эя не согласилась. Она не хотела, чтобы Маати слишком уставал. Большая Ке поддержала ее, беспокоясь за лошадей.

Они разбили лагерь и уговорились по очереди караулить – дорога была слишком близко. По вечерам Вандзит делала их зрение острее, но утром возвращала все обратно. Она, конечно, не дежурила. Как и Маати. Старый поэт смотрел на луну, висевшую над ветвями деревьев, слушал, как ухают вдалеке совы, и пил горький отвар. Вандзит, Ирит и Маленькая Ке спали в повозке, завернувшись в халаты. Андат сидел рядом с хозяйкой, неподвижный, точно изваяние. Эя и Большая Ке заступили на дежурство первыми. Они сидели спиной к костру, чтобы зоркие глаза лучше видели в темноте.

Убей ее, сказал в ту ночь Ясный Взор. Маати отшатнулся, слабое сердце заколотилось в ужасе. Андат продолжал спокойно смотреть на него. В детских глазах светилась мудрость, точно какое-то древнее существо надело маску ребенка. Потом он кивнул, развернулся и неуклюже пополз обратно. Он все сказал, остальное зависело от Маати.

Старый поэт взглянул на свою пиалу. Чай почти остыл, на дне плавали кусочки листьев и корешков. И тут в голову пришла мысль. Возможно, не самая удачная, но времени оставалось мало и рискнуть стоило, ведь утром они уже наймут лодку.

– Эя-кя, – тихо позвал он, – у чая привкус какой-то странный. Ты не могла бы…

Она повернулась. В свете луны и костра ее лицо выглядело постаревшим. Эя подошла к дереву, под которым сидел поэт. Большая Ке проводила ее взглядом. В повозке никто не проснулся, но андат не сводил с Маати глаз. Эя взяла пиалу и попробовала снадобье.

– Есть разговор, – шепнул поэт. – Никто не должен знать.

– Чай как чай. Дай мне руки, – сказала Эя и тихо продолжила: – Что случилось?

– Андат. Он со мной говорил. Он хочет, чтобы я убил Вандзит-тя. Это все он.

Эя сжала его запястья и сосредоточенно прикрыла глаза, будто сравнивает пульс.

– О чем ты? – прошептала она.

– Ребенок ластился к Ашти Бег. Та решила, что он ее любит. Вандзит стала ревновать. Их ссору подстроил андат. А теперь, когда понял, что мы боимся, он старается использовать и меня. Как Размягченный Камень, который отвлекал Семая-тя. Как Бессемянный.

Эя начала ощупывать его ладони с непроницаемым видом, словно покупатель на рынке.

– Какая разница? Допустим, андат ко всем нам старается подобрать ключик. Но разве это что-то меняет?

Она опустила руки и невесело улыбнулась. В кустах зашуршал какой-то маленький и юркий зверек. Наверное, мышь.

– Что случилось? – окликнула их Большая Ке.

В повозке кто-то охнул и заворочался.

– Все хорошо. Просто нам тут кое-что надо выяснить, – отозвался Маати и добавил шепотом: – Ничего это не меняет. Вандзит скорее примет сторону Взора, чем нашу. Если он плетет заговор против нее – а это так и есть, – ему легко добиться цели. Андат – это она сама. Он знает, чего она хочет и чего боится.

– Думаешь, она мечтает о смерти?

– Она хочет положить конец своим страданиям. Думала, что совершит пленение и тогда все пройдет. У нее появился желанный ребенок. Она отомстила гальтам. Добилась, чего хотела, а боль не проходит.

Маати пожал плечами. Эя изобразила позу согласия с оттенком печали.

– Если бы она не была поэтом, я бы ее пожалела. Но она поэт, и она меня пугает.

– Маати-кя? – позвал из сумрака тревожный голос Вандзит. – Что с Маати-кво?

– Ничего, – отозвалась Эя.

Вандзит сидела в повозке, широко раскрыв глаза. Волосы девушки спутались, к груди она прижимала андата. Эя жестом дала понять, что волноваться не о чем.

– Все хорошо.

Вандзит и Взор недоверчиво посмотрели на Маати. Выражения их лиц были до того одинаковыми, что поэту стало жутко.

* * *

Киит брала начало далеко на севере. Дожди, что шли над хребтом, отделявшим города Хайема от Западного края, наполняли горные речушки, те сбегали на восточные плоскогорья, сливались, прокладывая себе путь на юг – к Утани, развалинам Удуна и широкой илистой дельте к востоку от Сарайкета.

В самых широких местах берег удалялся от берега примерно на тысячу шагов, но это южнее. Здесь, в предместье, что пристроилось у самой воды, река была намного уже. Ее гладь посверкивала серебряной лентой. Восемь улочек вились, пересекая друг друга под самыми неожиданными углами. Собаки лаяли, гоняясь за курами, те кудахтали, моля о пощаде, и отбивались клювами. В селении было два постоялых двора и чайный дом, хозяин которого не поленился написать на стене, что мест для ночлега тут нет, и будто нехотя сообщил, что подает свежую лапшу и старое вино. Пахло сухой листвой и молодой порослью, прохладой реки и дорожной пылью. Не хватало только детей – их звонких криков, просьб, жестоких и невинных игр.

Маати остановил повозку во дворе ближайшей к реке гостиницы. Большая Ке спешилась и пошла договориться о комнатах. После происшествия с андатом его решили всегда держать под присмотром в отдельном помещении, закрыв ставни и заперев дверь на засов. Они собирались сесть в лодку еще до темноты, но предосторожность не была лишней.

Вандзит была мрачнее тучи. Днем они еще дважды встречали людей с бледной кожей и помутневшими глазами. На обочине просили милостыню двое мужчин, за какой-то старухой шла, держа конец веревки, женщина. Эя больше не просила остановиться, чтобы им помочь. К счастью, здесь слепых не было.

В общем зале Вандзит тронула Маати за плечо. В другой руке она держала андата, с головой закутанного в одеяло. Тот застыл, словно мертвый.

– Маати-кво, я что-то волнуюсь. С тех пор как мы покинули школу, Эя очень странно себя ведет, вам не кажется? Она все время что-то пишет на своих дощечках. Как бы ей это не повредило.

– С ней все в порядке. – Поэт надеялся, что его улыбка вышла уверенной.

– Зачем она дала гальтам серебро? – Голос девушки зазвенел. – Что хотела этим сказать? Я не понимаю. А вы?

Из темного коридора вышла Большая Ке и поманила их. Маати пришлось тащить за собой Вандзит чуть ли не силком. По дороге та буравила Ке недовольным взглядом.

– Мне кажется, – продолжала девушка, – Эя забыла, кто ее друзья, а кто враги. Понимаю, вы ее любите, но пусть это чувство вас не ослепляет. Не закрывайте глаза на правду.

– Хорошо, Вандзит-кя, – сказал Маати.

Они вошли в комнату с маленькой койкой из холста, натянутого на деревянную раму. На полу лежал свежий тростник. Дубовые ставни были закрыты.

– Оставь это мне. Я сам разберусь.

Большая Ке вышла, пробормотав, что неплохо бы присмотреть за лошадьми. Как только дверь закрылась, Вандзит раскутала андата и усадила его на кровать. Малыш принялся агукать и лопотать что-то, улыбаясь беззубым ртом и размахивая ручонками. Он подражал детской радости. Губы Вандзит тронула улыбка. Увидев, сколько счастья, страха и злобы соединилось в этой девушке, Маати похолодел.

– Вы просто обязаны вмешаться, – сказала Вандзит. – Эе-кя нельзя доверять андата. Вы же не…

Ребенок взвизгнул и повалился на бок, пытаясь слезть с кровати. Вандзит усадила его обратно.

– Вы же не доверите пленение тому, в чьих силах не уверены.

– Конечно, я постараюсь этого избежать.

– Странный ответ.

– Я не бог. Сужу о людях как могу, приглядываюсь. Насквозь я их не вижу.

– Но если вы поймете, что Эе нельзя доверить пленение, вы ей запретите. – Девушка начинала злиться. – Вы обязаны это сделать.

«С кем я спорю? – подумал он. – С Вандзит? Или с андатом? Понимает ли она, что говорит?»

– Да. Если она не обладает силой, чтобы удержать андата, моим долгом будет ее остановить, – произнес Маати. – И я это сделаю. Но я должен знать наверняка. Сначала попробовать что-то еще, помочь ей.

– Помочь? – Вандзит приняла позу насмешки.

– Я не стану никого убивать, пока у меня есть иной выход.

Вандзит отшатнулась, побледнев. Андат переводил взгляд с нее на старого поэта, не скрывая радости.

– Я не говорила, что ее нужно убить, – пролепетала девушка.

– Не говорила? – переспросил Маати, точно обвинял ее. – Ты уверена?

Он развернулся и вышел. Руки дрожали, сердце колотилось.

Старый дурак! Проговорился. Наверное, андат на то и рассчитывал, знал, на что надавить, чтобы Маати не выдержал. Поэт остановился в общем зале. Голова шла кругом. Он сел за стол и уронил голову на руки.

Сердце никак не могло успокоиться, щеки горели. Голоса Ирит и хозяина отдавались эхом, будто звучали где-то на другом конце длинного коридора. Поэт стиснул зубы, изо всех сил стараясь взять себя в руки.

Мало-помалу сердце унялось, жар сошел с лица. Маати не знал, сколько просидел за столиком у дальней стены. Несколько вздохов или полдня? Поэт хотел встать, но колени подогнулись. Он обессилел, будто долго бежал без передышки.

Маати подозвал хозяина и попросил крепкого чаю. Вскоре на столе появился железный чайник, отлитый в форме жабы; воду наливали из ее высунутого язычка. Маати наполнил резную пиалу горячим зеленым чаем, посидел немного, вдыхая аромат, и наконец осторожно поднес ее к губам.

Когда пришла Ирит, он почти успокоился. Стал прежним Маати, пусть разбитым и слабым. Девушка села напротив, сцепила руки. На ее губах застыла широкая улыбка.

– Маати-кво. – Она запоздало изобразила позу приветствия. – Я только что с причала. Эя наняла нам лодку. Хорошую, широкую, так что слишком качать не будет и на отмели не застрянем. Они там говорили что-то про мели. В любом случае…

– Что с тобой?

Ирит посмотрела в зал, будто ждала кого-то, и произнесла, не глядя на поэта:

– Я не смогу пленить андата, Маати-кво. Может, от меня была какая-то польза, а может, нет. Но мы оба знаем, что у меня ничего не выйдет.

– Ты хочешь уйти.

Она взглянула на него, поджав губы и широко раскрыв глаза. Пожалуй, такой ее портрет написал бы художник, которому она не нравится.

– Собери свои вещи, – сказал Маати. – Уходи, пока мы не сели в лодку.

Она изобразила позу повиновения, но робко, испуганно. Маати кивнул.

– Я скажу Вандзит, что Эе нужен особый корень, который растет только на юге. Я послал тебя за ним, и мы встретимся в Утани. Вандзит не догадается, в чем истинная причина.

– Спасибо, – с облегчением вздохнула Ирит. – Простите меня.

– Не медли. Времени мало.

Ирит выбежала, всплескивая руками так, что казалось, будто они живут сами по себе. Поэт сидел в густеющих сумерках, пил чай и старался убедить себя, что к нему возвращаются силы. Он просто поддался страху. Он не терял сознания. Все хорошо. Когда Эя и Маленькая Ке пришли за Вандзит и андатом, Маати почти себе поверил.

Узнав об отъезде Ирит, Эя не сказала ни слова. Большая и Маленькая Ке переглянулись и продолжили носить ящики в лодку. Вандзит лишь кивнула, ушла с андатом на нос и села там, глядя на реку.

Лодка была шагов пятнадцать в длину и двенадцать в ширину. Она низко сидела в воде. На корме хранился уголь, стоял котел, приводивший в движение колесо с широкими лопастями. Правил судном и следил за огнем в печи старик с тонкой морщинистой кожей. Когда он отдыхал, за дело брался помощник, наверное сын. Оба ни с кем не заговаривали, и даже ребенок, вертевшийся на руках у Вандзит, их не удивил.

Когда все поднялись на борт, а вещи привязали, Эя изобразила позу полной готовности. Молодой лодочник певучим голосом крикнул, чтобы отвязали канаты. С берега отозвался служитель пристани. Котел грозно запыхтел, колесо повернулось, мощно загребая воду, и они отчалили. Маати казалось, что дует ветерок, но, скорее всего, просто лодка шла очень быстро. Эя сидела рядом с поэтом и проверяла его пульс.

– Мы сказали, что ребенка родила девушка из Западного края от утхайемца. Вандзит – нянька.

Маати кивнул. Они отлично придумали. Вандзит повернула голову, услышав свое имя. Глаза у нее были чистые, и все равно поэту почудилось, что она плакала. Эя с озабоченным видом щипала до белизны его пальцы, а потом смотрела, как быстро возвращается в них кровь.

– Она говорила о твоих дощечках, – сказал Маати. – Ты много времени над ними проводишь. Как идет работа?

– Когда пишу, стараюсь нажимать посильнее, чтобы можно было нащупать буквы, – шепнула Эя. – Я и не думала, что это мне так поможет. Кажется, я знаю, как улучшить саму грамматику. Придется сделать еще один черновик, но… С тобой все хорошо?

– Что? Да. Все в порядке.

– Устал?

– Конечно. Я ведь старик. Слишком долгая у нас дорога, и я…

Выпустил на волю безумного поэта, подумал он. Вся жестокость и уловки дая-кво, все страдания, которые мне пришлось вынести, были не напрасны. Лишь благодаря этому такие, как Вандзит, не получали силу андатов. А я ничего не понимал.

Словно прочитав его мысли, Эя посмотрела на Вандзит. Солнце сверкало на волнах, окружая темную, сгорбленную фигурку девушки бело-золотым сиянием. Маати отвернулся, но образ еще долго плыл у него перед глазами – на что бы поэт ни взглянул, он видел Вандзит в белых одеждах скорби, окруженную чернотой там, где раньше был свет.

– Пойду заварю твое снадобье, – мрачно сказала Эя. – Отдыхай.

– Эя-кя, нам… нужно ее убить.

Она обернулась с застывшим лицом. Поэт незаметно указал в сторону Вандзит, рука дрожала.

– Нужно знать наверняка, что во время пленения тебе ничто не угрожает. По крайней мере, извне. Ты ведь… Ты понимаешь.

Эя вздохнула.

– В Лати я знала одну целительницу, – произнесла она задумчиво. – Та как-то рассказала мне историю. О мужчине, который подхватил заразный недуг. Он был хорошим человеком, все его любили. Это случилось давно, и у него были дети. Он пошел на охоту, а когда вернулся, слег. Целительница сказала его родным, чтобы они его задушили, а тело сожгли. Его убивали на глазах у детей, те кричали от ужаса. После этого целительница много лет не могла спать спокойно.

Эя смотрела перед собой, гордо подняв голову, словно бросала вызов кому-то. Человеку, богу или судьбе.

– Ты хочешь сказать, что она не виновата, – шепнул Маати, не упоминая имени Вандзит. – Это девочка, у которой на глазах убили семью. Одинокая женщина, которая хотела ребенка и не могла родить. Если с ней что-то не так, в этом нет ее вины.

Эя изобразила позу несогласия.

– Я хочу сказать, какие бы кошмары ни снились той целительнице, она спасла детям жизнь. Я знаю кое-какие травы. Когда остановимся на ночлег, я их поищу и обо всем позабочусь.

– Нет. Нет, я сам должен. Кому как не мне…

– Нужно действовать быстро, чтобы она не успела догадаться. У тебя не выйдет.

Маати изобразил позу вызова, но Эя ласково сложила его руки.

– Ты просто надеешься ее спасти.

Она смотрела устало и решительно, совсем как ее отец. Как Ота, который тоже однажды убил поэта.