Император стоял там, где когда-то был западный огород. Полвека назад юный Ота покрикивал на мальчиков, которым не исполнилось и десяти. Унижал их. Это здесь он в порыве детской ярости заставил малыша есть комья земли. Оте тогда было лишь двенадцать, но сейчас он видел все так отчетливо, словно это случилось вчера. Глаза маленького Маати, его руки, покрытые волдырями, слезы, мольбы о прощении. В тот день для Маати началась дорога поэта, а для Оты – закончилась.

Стены чертогов оказались ниже, чем он представлял. А вот старые враги, вороны на ветках голых окоченевших деревьев, запомнились именно такими. Мальчишкой он ненавидел школу. С тех пор многое изменилось в ее судьбе, и он стал другим, однако ненависть не исчезла.

Ашти Бег рассказала, где укрываются Маати и его ученицы. Это Большая и Маленькая Ке, подруга Ашти – Ирит, и девушка по имени Вандзит, новый поэт. А еще с ними Эя. Ашти бежала из школы, подальше от безумной Вандзит и ее андата в образе ребенка. Слепого, иначе называемого Ясным Взором.

Через три дня после того, как Эя и Ашти расстались в одном из предместий, женщина вдруг ослепла. Вандзит не простила ей мнимого оскорбления. В отместку Ашти Бег предложила отвести Оту в их убежище. Под покровом ночи, если император того пожелает.

Нужды в этом не было. Дорогу он знал.

Сначала вперед выслали дозорных. Прячась как могли на открытой местности, те понаблюдали за чертогами и не заметили никаких признаков жизни. Приехав в школу, Ота обнаружил, что она вычищена, прибрана и совершенно пуста. Они опоздали. Ветер и снег стерли все следы, которые могли бы подсказать, куда отправились Маати, Эя и девушки, а с ними Вандзит.

Из школы вышла Идаан и направилась к брату решительной походкой. В холодном воздухе дыхание сестры клубилось облачками. Ота изобразил позу приветствия. Пожалуй, слишком церемонную, но другой на ум не пришло, да и разговаривать не хотелось.

– Видимо, они уехали раньше, чем вы достигли Патая, – сказала Идаан. – Почти все увезли. Осталось лишь несколько горшков с солеными орехами и засохший сыр. А так Ашти Бег все верно описала. Кто-то здесь жил, и не один месяц. На кухне явно готовили. И могилы еще свежие.

– Сколько детей тут погибло, как думаешь?

– В войну или при дае-кво? – спросила она и продолжила, не дожидаясь ответа: – Не знаю. Меньше, чем умерло в Гальте с тех пор, как ты и… остальные покинули Сарайкет.

Она осеклась на имени Даната. Ота уже давно заметил, что ей неприятно произносить его.

– Мы обязаны их найти, – сказал император. – Если не заставим девчонку поскорее вернуть людям зрение, Верховный Совет нас никогда не простит.

Идаан улыбнулась какой-то странной кошачьей улыбкой, одновременно ласковой и хищной. Заметила его недоумение и пожала плечами.

– Извини. Просто ты так говоришь, будто на свете еще есть какой-то Верховный Совет. Или гальты. Если Вандзит и правда сделала то, что сделала, все жители их городов и селений слепы уже много недель. Зима еще не наступила, но стоят холода. Пусть даже гальты успели собрать часть урожая, это поможет лишь крестьянам. Невозможно путешествовать из города в город, ничего не видя. Я уже не говорю о том, как управлять этими кастрюлями на колесах.

– Они что-нибудь придумают.

– Возможно, кто-то и придумает, но завтра их станет меньше. И послезавтра. И на следующий день. Теперь это не имеет значения. Сколько бы их ни осталось, это уже не гальтский народ.

– Не народ? А кто они тогда?

– Горстка выживших, – ответила Идаан, помрачнев. – Только и всего.

Они помолчали, глядя в землю. Вороны, бранясь между собой, взлетели и снова опустились на ветки. Ветер пах снегом и близкими морозами.

В школе воины устроили лагерь. На кухне было тепло, ноздри щекотал аромат вареной чечевицы и свиного жира. Ана Дасин и Ашти Бег сидели рядышком и говорили друг с другом, повернувшись к пустому месту. Ота не хотел на них смотреть, но не мог отвести взгляда. Они его завораживали. Их лица, жесты, обращенные в пустоту, были полны искренности. Словно, оказавшись в своей одинокой тьме, они утратили способность притворяться. В морщинах, что лежали в уголках губ Ашти Бег, отпечаталась злость. Каждое движение и улыбка Аны, напротив, дышали странным умиротворением. Рядом стояли три пустые миски – свидетельство того, как она проголодалась. Голоса женщин не выдавали их чувств, но лица и тела говорили красноречиво.

После заката холод усилился. Казалось, он сочится из стен, выпивает тепло и жизнь, будто ненасытный призрак. Ночевали в школе. Ота выбрал себе большую, удобную комнату, которая когда-то принадлежала Тахи-кво, его первому и самому нелюбимому учителю. Император укрылся тяжелыми шерстяными одеялами. Ветер в ставнях гудел свою монотонную, бессмысленную песню. На стенах покачивались тусклые отсветы очага. Ота лежал и думал.

Ему становилось неприятно при мысли о том, что здесь жила Эя. Не только потому, что она злилась на него и поступила по-своему. Из-за этого тоже, но главное – школа была одной частью его жизни, а дочь – другой, и соединить их было невозможно. Он попробовал представить, что сказал бы, встретив здесь Эю, Маати и его учениц.

Ота никому не признался бы в этом, но он был рад, что не застал их.

Возле очага темнота казалась плотнее, словно кто-то сидел там на корточках. Ота знал, что это неправда. Не впервые он обманывал сам себя, воскрешая образ Киян. Император улыбнулся видению, но оно уже исчезло. Собственный разум подал ему знак, и Ота прекрасно его понял. Если для спасения мира ты должен убить родную дочь, пусть мир погибнет. Правда, легче от этого не стало.

Его разбудил Данат. Он улыбался, в руке бабочкой трепетал лист бумаги. Юноша распахнул ставни, выпуская утренний свет. Ота поморгал, зевнул и нахмурился. В памяти таяли обрывки снов. Данат плюхнулся на край отцовской койки.

– Нашел!

Ота сел и принял позу недоумения. Сын протянул ему лист. Почерк был незнакомый, размашистый, перо летало по бумаге, едва касаясь ее. Ота протер глаза.

– Я спал в комнате неподалеку от твоей, – сказал Данат. – А когда проснулся, увидел эту бумажку. Она валялась в углу. И как я вчера не заметил? Правда, было темно, а я устал.

В глазах прояснилось окончательно, и Ота сосредоточился на записке.

Ашти-тя, мы решили уехать. Эя говорит, что Маати-кво болен, поэтому мы все едем в Утани, чтобы найти там лекарей. Если ты это прочтешь, пожалуйста, возвращайся! Вандзит ведет себя хуже некуда, и, если ты не поставишь ее на место, нам придется туго. Маленькой Ке начали сниться кошмары про нее. А ребенок! Поглядела бы ты, как он старается ускользнуть. Прошлой ночью, когда наш Великий Поэт заснула, он подполз и свернулся у меня на коленях, точно котенок.

Они уже почти все сложили в повозку. Я забегу в школу перед самым отъездом и оставлю письмо, так что она его не найдет. Возвращайся! Приезжай поскорее в Утани.

Внизу стояло имя Ирит Лаатани. Ота сложил лист и похлопал им по губам, раздумывая. Похоже на правду. Если письмо – уловка, чтобы направить его по ложному следу, значит беглецам известно, где его отряд и кого ищет. Но тогда зачем хитрить? Вандзит и ее Слепой легко остановят любую погоню. Данат нетерпеливо кашлянул.

– Утани, – произнес Ота. – Они едут на север, куда ты и собирался. У тебя что, дар предвидения?

Данат рассмеялся, качая головой:

– Угадал ты, папа-кя. Мы не ошиблись. Если бы Маати не заболел, они не уехали бы.

– Как бы там ни было, они перестали прятаться. Опасный шаг, если поэт всего один.

Данат изобразил позу вопроса.

– Вандзит, – пояснил Ота. – Она их защита и сила. Пока у нее андат, они думают, что им ничего не угрожает. На самом деле она может их защитить, только если знает, откуда ждать беды. Лучник, сидящий в укрытии, прикончит ее быстрее, чем она его ослепит. И тогда остальные сделаются легкой добычей.

– Если только не успели пленить второго андата, – догадался юноша.

Ота принял позу согласия. Данат нахмурился.

– Но Ирит ничего не пишет об этом. Не упоминает, что Эя пленила Израненного.

– Да, о таком она бы не умолчала.

– И почему тогда они уехали?

Ота постучал пальцем по листу:

– Она сказала правду. Потому что Маати болен. Эя поняла: им придется рискнуть, иначе он умрет. Если он так плох, что ему нужна помощь других лекарей, ученицы наверняка едут медленно. Стараются его не утомлять.

– Тогда поскачем за ними, – сказал Данат. – Надо торопиться. И убить поэта прежде, чем она ослепит нас.

– Именно так, – согласился Ота. – Сожжем их книги, помешаем пленить второго андата, а потом вернемся и попробуем справиться с нашими бедами.

– Но… но тогда как мы поможем гальтам? Как вылечим Ану?

– Это непростой выбор. Если мы избавимся от Вандзит быстро, значит гальты останутся слепыми.

– Тогда убивать ее нельзя.

Ота глубоко вздохнул.

– Подумай хорошенько. Возможно, это единственная возможность застать их врасплох. В Сарайкете гальтам ничто не угрожает. Большинство из тех, кто остался на родине, вероятно, уже погибли. Остальными можно пожертвовать, и тогда мы спасены.

– И останемся бездетными. Что мы от этого выиграем? Все твои старания пойдут прахом.

– Они уже и так пошли. У нас нет выхода. Я только пытаюсь найти какой-то способ, чтобы конец не был слишком мучительным. Из этих осколков нельзя сложить мир, в котором стоило бы жить.

Данат помолчал, взял отца за руку:

– А я думаю – можно. У нас еще есть надежда.

– Вандзит? Если верить Ашти Бег, она зла, жестока и мстительна. Она ненавидит гальтов и невысокого мнения обо мне. И вот с такой девицей нам придется вести переговоры. Если ей что-то не понравится, мы потеряем больше, чем Гальт.

Данат изобразил позу игрока, принимающего ставку. Он рискнул бы миром и всем, что есть в нем, только бы спасти родную землю Аны. Ота помялся и ответил позой, которая говорила: так тому и быть. На сердце стало тепло от гордости за сына.

Киян-кя, подумал император, мы вырастили хорошего человека. Моли всех богов, чтобы ему хватило мудрости.

– Пойду скажу остальным. – Данат встал и направился к двери.

Ота окликнул его; юноша обернулся.

– Ты все верно решил, – сказал император. – Что бы ни случилось, ты сделал правильный выбор.

– Я не выбирал, – ответил Данат.

Остальные хоть и не знали, как быть дальше, но поняли, что в школе задерживаться бесполезно. Под руководством Идаан воины уже набирали воду и уголь для паровых телег, складывали вещи. С белого неба падал снег, даль терялась за его пеленой. У бронзовых врат дая-кво одиноко сидела Ашти Бег. Теперь они были приоткрыты, створки позеленели от времени. Никто, кроме Оты, не заметил в этом особенного смысла.

Ближе к полудню на самой вершине небесного свода проглянуло голубое небо. Лошадей запрягли, над телегами поднимались клубы дыма и пара. Все были готовы отправиться в путь, но Идаан и Ана до сих пор не вышли. Воины остались ждать, а Ота с Данатом вернулись в школу.

Они нашли женщин в одном из покоев. Ана сидела на древней скамье, наклонившись вперед. По ее щекам текли слезы, волосы спутались. Девушка сжимала руки так, что кончики пальцев налились красным, а костяшки побелели. Рядом стояла Идаан, скрестив руки, мрачная, как ночь. Едва Ота ступил на порог, как сестра повернула голову. Женщина что-то шепнула Ане, выслушала ответ и размашистым шагом подошла к императору.

– Что… У вас что-то случилось? – спросил тот.

– Конечно, случилось. Сколько вы уже путешествуете с этой девочкой?

– Она выехала с нами из Сарайкета.

– До сих пор не заметили, что она не мужчина? – В голосе Идаан звенела сталь. – Пусть воины подождут. И прикажи набрать мне чашу снега.

– А чем дело? – недоумевал Ота. – У нее те самые дни? Ей нужно лекарство?

Идаан посмотрела на него недоверчиво, с неприязнью и жалостью, будто он спросил, что идет следом за весной.

– Принесите мне снега. А лучше льда. Скажи людям, что мы выйдем ладони через полторы, и ради всех богов, пусть твой сын пока держится от нее подальше. Только унижения ей сейчас не хватало.

Ота изобразил позу подчинения, однако с места не сдвинулся. В темных глазах сестры что-то сверкнуло, но это была не злость.

– Как ты умудрился столько времени прожить рядом с женщинами и ничего не понять? – спросила она, понизив голос, но все так же сурово.

Покачав головой, Идаан вернулась к Ане.

Как сестра и обещала, полторы ладони спустя они с девушкой вышли из школы, словно ничего и не случилось. На Ане был темный шерстяной халат. Идаан помогла ей забраться на телегу. Данат было шагнул к ним, но Идаан взглянула на него так, что он сразу передумал. Она увела девушку в шатер и задернула за собой полог.

Воины перекликались, голоса, точно крики ворон, летели над пустошами. Трясясь и подпрыгивая, телеги свернули на восток, в сторону тракта, что вел от Патая к развалинам Нантани. По этой самой дороге Ота шел в детстве. Он попробовал представить себя, мальчишку, но мысли разбегались. Император никак не мог вспомнить, что чувствовал тогда, впервые покинув школу, оставив позади все, что знал.

В голове кружился рой вопросов. Как найти девушку-поэта и как ее уговорить? Что имела в виду сестра? Что произошло с Аной и хватит ли у них запасов угля? Спина болела все сильнее, он слишком много дней провел в седле. Думать о прошлом не было сил. Если он чего-то не помнит сейчас, не вспомнит и позже. Минувшее без следа исчезло, как исчезает всегда. Всегда. Так зачем его удерживать?

Выехали они поздновато, но против ожиданий пересекли тракт еще до темноты. К ночи разбили лагерь. Чтобы побыстрее попасть в Утани, нужно было доехать до реки Киит, а оттуда идти вверх по течению на лодках. Единственное преимущество перед Эей и Маати давали отряду паровые телеги. Теперь, вдалеке от широких дорог, приходилось чаще спать под открытым небом, на пересеченной местности повозкам ничего не стоило сломаться или застрять. Хуже того, котел мог взорваться, и тогда все, кто оказался рядом, погибли бы. Но в памяти Оты звучали слова Идаан о том, что случится завтра и послезавтра, и он торопил отряд.

Смеркалось. Четверо всадников отправились на разведку, остальные готовили скромный ужин – свинину и рис. Ашти Бег сидела рядом, перешучиваясь с воинами. Данат бродил вокруг палаток, притворяясь, будто охраняет лагерь, а на самом деле старался не подойти к шатру, где отдыхали Идаан с Аной. Император, сидевший у печи, подумал, как это похоже на его сына – утром отдавать все силы общему делу, а вечером дуться как ребенок. В юности Ота и сам был таким, а может, это ему сейчас так казалось.

Полог шатра откинулся, в ночь пролился звонкий смех Аны. Идаан вывела ее наружу. Темные глаза сестры и незрячий взгляд гальтской девушки светились весельем. Идаан заплела ей косы, как девочке из северных городов. В тусклом свете луны Ана выглядела совсем юной.

Идаан подвела ее к печи и усадила рядом с Отой. Он кашлянул, но девушка не удивилась; наверное, уже знала, что он тут. Идаан погладила ее по спине.

– Принесу нам поесть, а за тобой присмотрит мой брат.

Ана изобразила позу благодарности. Получилось вполне сносно. Идаан фыркнула, похлопала ее по плечу и слезла с телеги. По снегу захрустели, удаляясь, шаги.

– Ана-тя, – начал Ота и поморщился, услышав свой жалостливый голос. Не стоило так говорить. – Как ты?

– Все хорошо. Спасибо. Простите, что задержала вас сегодня. Такого не повторится.

– Это пустяки.

Ота был рад, что девушка повеселела. Наверняка утром она оплакивала свою горькую долю, судьбу родных и своего народа.

– Я о вас плохо думала, – сказала Ана. – Знаю, мы с вами только и делаем, что извиняемся, но все же простите меня.

– Может, уговоримся, что прощаем друг друга заранее? – предложил Ота.

Ана засмеялась с неожиданной теплотой. На душе стало легче. Ота улыбнулся, глядя на пылающие угли.

– А можно узнать, что именно ты обо мне думала?

– Что вы равнодушный. Жестокий. Меня с детства пугали Хайемом и андатами.

– Понимаю. – Ота вздохнул. – Сколько всего произошло между Хайемом и Гальтом. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в половине этих бед виновато неведение. Плохо, если оно идет рука об руку с властью.

– Расскажите…

Она умолкла, хмуря брови. В свете луны Оте показалось, что девушка покраснела. Император накрыл ее руку своей. Ана покачала головой и обратила к нему незрячие глаза.

– Если я слишком много прошу, помните, что простили меня заранее. Расскажите мне о матери Даната.

– О Киян? Хорошо. Что тебе рассказать?

– Что-нибудь.

Ота собрался с силами и начал вслух вспоминать разные истории. Ночь, когда они с Киян познакомились. Как она выгнала его, узнав, что он не простой посыльный. Как помогала ему, когда он учился быть хаем Мати, а потом императором. Он решил не говорить о плохом. О том, как едва не убил Синдзю, узнав, что тот влюблен в его жену. О том, как они с Киян страдали из-за постоянных болезней маленького Даната. О ее смерти. И все-таки скрыть печаль, кажется, не получилось.

Примерно на середине рассказа пришла Идаан, держа четыре пиалы, точно служанка в чайной, которая подает обед на целый стол. Император, не отвлекаясь, взял одну. Его сестра присела у ног Аны и вручила девушке вторую. Ота продолжал рассказывать. Как после войны Киян удалось разместить в подземельях всех жителей Мати и Сетани вместе с искалеченными воинами Баласара Джайса. Как она не разрешала слугам себя купать. Как посол Эдденси неправильно ее понял и подумал, что она приглашает его разделить с ней ложе.

Из темноты, привлеченный голосами, вышел Данат. Идаан отдала ему последнюю пиалу. Юноша сел рядом с отцом, потом подвинулся немного и еще немного, пока наконец не прислонился спиной к ноге Аны. Данат рассказал, что мать была остра на язык и могла при случае ввернуть крепкое словцо; рассказал, какие песни она пела. Сын сложил ее облик из всех тех черт и маленьких случаев, что запомнились ему в детстве. Как интересно было его слушать! Ота поймал себя на мысли, что у него таких воспоминаний нет.

Потом Данат пошел проводить Ану до шатра. Возле темной остывающей печи остались только император и его сестра. Воины уже поставили для них палатки, но Идаан хотела еще посидеть на свежем морозном воздухе, попивая разбавленное вино, и Ота решил к ней присоединиться.

– Может, объяснишь своему недогадливому брату, что сегодня произошло? – спросил он, помолчав.

– А ты так и не понял? Эта Вандзит уничтожила ее дом. Ане больше некуда возвращаться. У нее было время хорошо подумать, представить, что ждет ее, калеку, в чужом краю. И это ее ужаснуло.

– Она влюблена в Даната?

– Конечно. И влюбилась бы еще быстрее, если бы вы не вмешивались. По-моему, чувство пугает девочку больше, чем гибель ее народа.

– О чем ты?

– Она выросла, глядя на отца с матерью. Если много лет не видишь ничего, кроме чужих сожалений, поневоле станешь думать, что весь мир таков.

– Мне казалось, Фарер-тя очень любит свою жену.

– А я слыхала, что в брак вступают двое, – усмехнулась Идаан. – Ана боится повторить не судьбу матери, а судьбу отца. Не хочет, чтобы ее любовь просто терпели. Я почти весь день рассказывала ей про Семая. И дала совет: если она хочет понять, каков Данат, нужно приглядеться к тебе. Если хочет узнать, как твой сын будет относиться к ней, пусть спросит, как относился ты к своей жене.

Ота рассмеялся, и в темноте ему показалось, что Идаан улыбается.

– Жаль, я не знала Киян, – сказала она. – Судя по рассказам, она была хорошей женщиной.

– Очень хорошей, – кивнул Ота. – Мне тяжело без нее.

– Я знаю. А теперь знает и Ана-тя.

– Что в этом толку? Все мои надежды на союз Хайема и Гальта рухнули. Мы охотимся за девушкой, которой под силу погубить целый мир. Если она ослепила гальтов, почему бы не ослепить и нас? Или все живое? Как думать о свадьбе Даната и Аны, когда к Ночи свечей мы все, возможно, потеряем зрение и будем умирать от голода.

– Все умирают, высочайший. – Идаан произнесла его титул, будто ласковое прозвище. – Всякая любовь кончается расставанием или смертью. Все народы и государства уходят в прошлое. Все младенцы когда-нибудь сойдут в могилу. Если бы мысль о смерти губила всякую радость, мы убивали бы детей, едва они появятся на свет. А мы заворачиваем их в теплое одеяло, поем колыбельные, кормим молоком, словно это будет продолжаться вечно.

– Ты так хорошо рассказываешь, будто сама это делала.

Идаан не то вздохнула, не то всхлипнула.

– Ты что? – спросил он темноту.

Сестра молчала пять долгих вздохов и наконец произнесла тихо и смущенно:

– С ягнятами.

– С ягнятами?

– Я заворачивала новорожденных ягнят в тряпицу и уносила в дом. Даже заставила Семая сделать колыбель, чтобы их качать. Через год-другой пришлось перейти на козлят. Ведь после такого я не могла зарезать ягненка. Под конец у нас набралось чуть ли не шестьдесят овец.

Ота не знал, рассмеяться или обнять ее. Ему и грустно, и странно было представить, как женщина, убившая отца и братьев, баюкает ягнят.

– Это со всеми происходит? – спросил он. – Все женщины страдают без ребенка? В них так сильна жажда о ком-то заботиться?

– Да, совладать с ней трудно. Но чтобы все от этого страдали? Конечно нет. Мне вот было трудно. Ученицы Маати, наверное, тоже очень хотят детей, если готовы жизнью рискнуть. Но не всякой женщине нужен ребенок, и хвала богам, иногда безумие проходит. Мое прошло.

– И ты уже не хочешь быть матерью? Если бы каким-то чудом это стало возможно, ты отказалась бы?

– Боги! Ну конечно. Какая из меня мать? И все-таки я скучаю по ним. По моим ягнятам. Это возвращает нас к Ане-тя, верно?

Ота изобразил позу вопроса.

– Мне ли говорить, – спросила Идаан, – что влюбляться глупо лишь потому, что любовь обречена?