Раньше Маати думал о смерти лишь в том плане, что нужно успеть до ее прихода. Прежде чем умрет, он должен овладеть грамматикой дая-кво, найти сына, избавить мир от проклятия Неплодной. Сам конец никогда не занимал его помыслов и виделся поэту чем-то вроде линии, к которой стремятся участники состязаний. Нужно просто доделать то и это, а небытие станет чем-то вроде отдыха после трудного дня.

После разговора с Эей Маати взглянул на смерть по-другому. Все свершения меркли перед мыслью о том, что ему предстоит исчезнуть. Он заметил, что все время поглядывает на свои руки, покрытые трещинками и темными старческими пятнами. Поэт чувствовал время как никогда. Его дни и ночи сочтены, а дальше ждет пустота, ничто. Так происходило от начала веков. Он всегда был смертен, не важно, замедлялась у него кровь или нет. Что все рожденное умирает, Маати по-настоящему понял только сейчас. Это меняло все.

И не меняло ничего.

Они ехали медленно, держась подальше от больших дорог и предместий. Эя часто останавливала повозку, когда солнце еще висело в пяти ладонях над горизонтом, лишь потому, что попался хороший постоялый двор или жилище гостеприимного крестьянина. Она и мысли не допускала, что Маати будет спать в холоде.

На третий день Эя покинула спутников, а на пятый вернулась с мешочком каких-то противных трав. Теперь Маати утром и вечером давился горьким чаем. Поэт разрешал нюхать свое дыхание, сравнивать пульс на запястьях, сжимать пальцы, изучать цвет глаз. Правда, при этом ему становилось неловко.

И вот что любопытно: несмотря на все свои страхи и хлопоты Эи, чувствовал он себя хорошо. Если задыхался, то не больше обычного, уставал, когда и положено. Но теперь стоило только охнуть, как на него устремлялись шесть пар встревоженных глаз. Маати уверял, что с ним все в порядке, даже если здоровье беспокоило его самого.

Казалось бы, он должен разрываться между этими чувствами – нежеланием волновать других и страхом смерти. Поэт не понимал, как они могут существовать в нем одновременно. Он словно бы разделился на двух Маати Ваупатаев, у каждого были свои опасения и мысли, и никакого согласия им не требовалось.

Чаще всего Маати не обращал на это внимания. По утрам он вставал вместе со всеми, завтракал переваренными яйцами или вчерашним мясом, выпивал гадкий чай и отправлялся в дорогу. Осень пахла морозцем, свежей землей и палыми листьями. Снег, укрывший школу, наведался и в предгорья, на перевалы, соединявшие западные плоскогорья с речными долинами к востоку от Патая, но здесь он был не таким глубоким. Солнце еще не утратило силу и по утрам прогоняло скорбный белый цвет в тень.

Когда пошел слух о том, что император сам возглавил охоту на поэта, они стали почаще сворачивать с широких удобных трактов на проселочные дороги, где попадалось меньше людей. Вдали от больших городов, гаваней и ярмарок не встречалось чужестранцев. Сюда не добрались предприимчивые женщины Западного края, которые приезжали в Хайем в поисках мужа и лучшей жизни. Да и не было тут лучшей жизни. Без детей небольшие города медленно вымирали. Однако мирские горести Маати больше не тревожили. Он просто совершал очередное путешествие в жизни, сотканной из расстояний. Если бы не чрезмерная забота спутниц, он и не вспоминал бы о бренности своего тела. Поэт забыл, что маленькие тяготы и радости путешествия могут оказаться для него последними.

Лишь много дней спустя, на полпути от школы к реке Киит, Эя, сама того не желая, напомнила ему об этом.

Они остановились в гостинице у большого озера. Вдоль стены дома прямо над водой тянулся широкий деревянный настил. Волны с плеском лизали его деревянные сваи. Над противоположным берегом кружили, перекликаясь, журавли. Маати в дорожном плаще сидел на трехногом табурете и смотрел на воду, серо-зеленые деревья и туманное белое небо. Из дома, как из другого мира, донесся голос Эи. Она вышла; поэт услышал, как лекарская сумка похлопывает по ее бедру. Эя остановилась у него за спиной.

– Красивые птицы, – заметил он.

– Пожалуй.

– Что Вандзит и остальные?

– Разошлись по комнатам. У нас целых три, и все отдельные, – довольно сообщила Эя. – Подадут ужин и завтрак. Одна серебряная полоска и две медных.

– Почему ты не поторговалась?

– Гордость не позволяет. – Она присела перед ним на корточки. – Есть разговор. Если ты не устал.

– Я старик – усталость всегда со мной.

Эя хотела возразить, но сдержалась. Она порылась в сумке и протянула ему лист бумаги. Маати нахмурился. Это был отрывок пленения, только структура изменилась, стала какой-то неуклюжей.

– Тут есть недочеты, – сказала Эя. – Однако подумать стоит. Я поговорила с Большой Ке, у нее появились кое-какие мысли насчет того, как выразить это с помощью нашей грамматики.

Маати остановил ее, подняв руку. Хрипловатые крики журавлей стрелами пронзали тишину. Поэт вслух прочел каждую строчку, стараясь понять, в чем тут смысл.

– Странно. Ведь в этом была самая удачная часть. Зачем ее менять?

И тут он понял. Эя расширила понятие раны. Вреда. Увечья. А в уголке страницы попробовала обыграть определение крови. Поэт сложил лист и спрятал его в рукав.

– Нет.

– Но это может…

– Нет, – повторил Маати. – У нас и так непростая задача. Достаточно уже того, что мы избавим людей от проклятия Неплодной. Если ты впихнешь в пленение все на свете, не сможешь удержать это в уме.

Эя вздохнула и посмотрела на другой берег. Ветер играл прядкой ее темных волос. Поэт видел по лицу – девочка ждала такого ответа. Более того, она с ним согласна. Маати положил руку ей на плечо. Они помолчали.

– Доберемся до реки, и дело пойдет быстрее, – сказала Эя. – С гальтскими паровыми лодками будем в Утани еще до морозов.

Слева из воды выпрыгнула рыба и с плеском упала обратно.

– Тобой займутся хорошие лекари, а я попробую пленить андата.

Маати набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Где-то в животе шевельнулся тошнотворный ужас.

– Ты уверена в своих силах?

Она изобразила позу решимости с оттенком упрека. Маати сложил руки, жестом спрашивая, что он такого сказал.

– Ты просто мечта для какого-нибудь философа, – заметила Эя. – Не даешь мне вылечить твое сердце, даже попробовать не разрешил, а потом трясешься, как старуха, когда опасность угрожает мне.

– Трясусь, как старуха? Пожалуй, мы с тобой видели разных старух. Конечно, я за тебя боюсь, Эя-кя. А как же иначе? Ты мне как дочь.

– Думай, что у меня все получится.

Она поцеловала старого поэта в макушку и ушла, оставив его в одиночестве. Маати запахнулся в плащ и решил смотреть на журавлей, пока не успокоится. Пол-ладони спустя он, бормоча под нос, пошел в дом.

На ужин была похлебка из молотой чечевицы, рис, приправленный чем-то сладким и таким острым, что выступали слезы. За медную полоску поэт купил добавки. Главный зал с низким потолком и закопченными стенами служил еще и чайной для жителей ближайших предместий. К концу ужина стали подтягиваться посетители. Внимания на путешественников они не обращали, к большой радости Маати.

В другое время за столом говорили бы о погоде, урожае, налогах и тех маленьких страстях и трагедиях, которые всегда и всюду тянутся за человечеством. Теперь обсуждали императора. По слухам, его отряд направлялся не то в Патай, не то в Лати, а может, в Западные земли. Ота намерен договориться с другой страной, раз уж от гальтских женщин больше нет проку, или найти поэта и вернуться с победой. Все эти годы он укрывал поэтов или сам стал одним из них. В этой болтовне не было ни слова правды. Маленькая Ке, которая слушала спор двух местных жителей, весь вечер еле сдерживалась, чтобы не покатиться со смеху.

Смерклось, и двое мужчин взяли барабаны. Ближайшие к очагу столы раздвинули, освободив место для танцев. Маати уже хотел пойти к себе, но тут к нему подсела Вандзит.

– Маати-кво, – тихо сказала она, взяв его под руку, – я поговорила с Эей-кя. Знаю, это не мое дело, но, прошу вас, подумайте еще, не отказывайтесь от ее предложения.

Мужчина постарше начал тихо отбивать ритм. Второй закрыл глаза, качая головой почти в такт ударам. Похоже, оба они были пьяны.

– Давай поговорим позже, – ответил Маати. – Не здесь.

– Я очень вас прошу. – От девушки попахивало перегнанным вином, ее щеки раскраснелись. – Мы пропадем без вас, вы же знаете. Вы наш учитель, вы нам так нужны. А если Эю… постигнет расплата, у вас есть я. У меня получится. Я уже смогла один раз и теперь сумею.

Второй барабан застучал сухо, негромко, не совсем так, как должен бы. В угол, на старика и прильнувшую к нему девушку, не смотрел никто. Маати наклонился поближе к Вандзит.

– Что с тобой? – шепнул он. – Ты снова предлагаешь пленить Израненного. Зачем тебе это?

Она заморгала, отшатнулась, широко раскрыв глаза и стиснув губы. Теперь пришла очередь Маати взять ее под руку. Он придвинулся к девушке и зашептал ей на ухо:

– Я знал столько поэтов, что и не счесть. Лишь немногие сумели пленить андата, и ни одному это не принесло радости. Мой учитель, Хешай из Сарайкета, обдумывал второе пленение Бессемянного, но у него ничего бы не вышло. Новый андат был слишком похож на предшественника. Отчасти поэтому я упустил Неплодную – слишком много взял из работы Хешая.

– О чем вы, Маати-кво? – спросила Вандзит.

На середину зала вышли три женщины и начали притопывать в такт барабанам.

– Все хотят попытаться еще раз. Ясный Взор…

Поэт осекся, стрельнул глазами по сторонам, но все были увлечены музыкой и танцем.

– Малыш, – снова начал он, – не оправдал твоих надежд. Но и второй не оправдает.

Вандзит побледнела, будто он дал ей пощечину, и вскочила так резко, что скамья с визгом сдвинулась. Когда Маати встал, девушка была уже на полпути к дверям. Поэт догнал ее только во дворе, у конюшни. Погода была промозглая. Свет лампы, висевшей над входом, размывала туманная дымка.

– Постой! – окликнул Маати, и девушка обернулась.

Ее лицо исказила боль.

– Как вы могли?! Как могли сказать мне такое?! Это пленение – не только моя работа, но и ваша. Вы точно так же в ответе за него. Я предложила заменить Эю, потому что кому-то все равно придется это сделать, а не потому что я так хочу. Он мне дорог. Это мой мальчик, и я его люблю. Он для меня все. Все!

– Вандзит…

Она разрыдалась и продолжила сдавленным голосом, всхлипывая:

– Он тоже меня любит. Что бы вы ни говорили, он мой малыш и любит меня. Как вы подумать могли, что мне нужна вторая попытка? Я предложила это ради вас!

Маати схватил ее за рукав. Девушка вскрикнула и попятилась. Она хотела уйти, но поэт не выпускал ткань из пальцев.

– Послушай, – сказал он строго, – я понимаю, как глубоко ты…

Вандзит зарычала, оскалив зубы, точно бойцовая собака. Она рванулась прочь, и Маати упал на колени. Когда он поднялся, ее торопливые шаги затихали где-то в сумраке. Туман сгустился так, что он не мог разглядеть своей руки.

Однако дело было, конечно, не в тумане.

Поэт стоял неподвижно, сердце колотилось, руки дрожали. Позади, чуть слева, слышался нестройный топот ног. Ритм барабанов стал для Маати путеводной звездой. Старик развернулся и побрел к дому. Земля под ногами была неровной, и каждый раз, наступая на камни и пучки травы, поэт уходил немного в сторону.

Зря он удерживал Вандзит. Она совсем расстроилась. Лучше бы он оставил ее в покое. Маати клял себя за упрямство, а ее за неумение совладать с гневом. Гул барабанов сменился трелью флейты и тихим, дрожащим голосом певца. Маати нащупал грубую дощатую стену и прислонился к ней в растерянности. Если он вернется в зал, то привлечет внимание к себе и остальным, к Вандзит. А если не вернется? Он не знал, как найти дорогу в комнату, не мог спрятаться. Халат насквозь пропитался сыростью, рука скользила по влажному дереву. Что же делать? Стоять здесь, подпирая стену, или пойти дальше? Вот бы отыскать Эю…

Маати бочком двинулся прочь от двери. Вдоль стены можно добраться до настила и подождать. Рано или поздно Эя спохватится и, скорее всего, первым делом заглянет туда. Маати попробовал представить, где начинаются и кончаются перила. Он провел у воды не одну ладонь, однако толком ничего вспомнить не мог.

Поэт споткнулся о бревно, ушиб коленку, но сдержался и не вскрикнул. Пальцы немели от холода. Он дошел до угла, наткнулся на какую-то лестницу. Сидеть на холоде рядом с невидимым озером расхотелось. Маати стал придумывать, как бы скрыть слепоту. Можно подойти к дверям главного зала, охнуть и упасть. Закрыть глаза, притвориться, будто потерял сознание. Тогда к нему позовут Эю.

Под башмаком что-то хлюпнуло, в нос ударила вонь. Поэт осторожно поднял ногу, чтобы подошва не увязла в навозной лепешке, и тут впервые понял: то, что сейчас переживал он сам, сделали с целым народом.

Башмак отяжелел и чавкал, но не скользил. Маати направился обратно. Примерно на полпути к нему вдруг вернулось зрение. Он стоял, держась покрасневшими грязными руками за черную стену. Настоящий туман оказался тоненьким, едва заметным. Поэт обернулся. Посреди вымощенного камнем двора сидела Вандзит, не сводя с Маати темных глаз. Долго ли она за ним наблюдала?

– Не стоило меня оскорблять, – сказала девушка голосом холодным, точно камень, и таким же непреклонным.

Поэт изобразил позу раскаяния, придав ей оттенок продолжения беседы. Вандзит прищурилась.

– Я люблю Эю-тя, – строго произнесла она. – Я никогда и ни за что не пожелаю ей зла. Предполагать, что я хочу ее гибели, хочу стать единственным на свете поэтом… это безумие. Ваши слова глубоко меня ранили.

– Я этого не говорил. Ни разу не упоминал ничего подобного. Если ты восприняла мои слова так, значит что-то здесь неладно.

Девушка вздрогнула, хотела изобразить какую-то позу, но так и не закончила. В доме кто-то взвизгнул. Музыка оборвалась. Вандзит грязно выругалась, вскочила, однако поэт уже спешил к дверям.

В главном зале стояла мертвая тишина, барабаны и флейта валялись на полу. На табурете сидела, закрыв ладонью рот, бледная женщина – наверное, та, что вскрикнула. Она смотрела в коридор, где находились комнаты постояльцев. Все молчали. В дверях стоял Ясный Взор. Он упирался ладошками в стену и качался туда-сюда, с трудом удерживая равновесие. Увидев хозяйку, андат испустил радостный вопль, взмахнул ручонками и со счастливым лицом плюхнулся на пол.

– Это… – произнес кто-то голосом, сотканным из благоговения и слез, – это ребенок!

И тут, будто слово прорвало плотину, зал потонул в гомоне. Вандзит бросилась к андату и подхватила его на руки, ее окружили. Поднялся невообразимый шум, все кричали, засыпая девушку вопросами. Маати хотел подойти к ней, но передумал. Из толпы вынырнул старик, что играл на барабане, и со слезами на глазах обнял поэта.

Поодаль с мрачным лицом стояла Эя. Поэт высвободился из объятий счастливого музыканта и начал протискиваться к ней. Он слышал, как Вандзит что-то громко и быстро объясняет, но ее слова тонули в шуме голосов.

– Вижу, тихие путешествия не для нас, – язвительно заметила Эя.

– Сходи за остальными, – попросил Маати. – А я займусь повозкой. Ночью уедем.

– Думаешь, сегодня здесь кто-то уснет? Это же малыш. Самый настоящий хайемский ребенок, а Вандзит – его мать. Если бы сами боги решили войти в эту дверь, им пришлось бы подождать. Все думают, что девушке помогла я. Целительница, которая знает, как вылечить бесплодие. Теперь они будут гоняться за мной, будто я стащила их зубы!

– Прости.

– Об этом заговорят на каждом углу. До отца дойдут слухи, и он отправится за нами в погоню.

– С чего ему думать, что в этом замешана ты?

– Гальты ослепли, и он поехал на запад. В Патай. Ко мне.

– Он не знает, что ты с нами.

– Конечно знает. Ведь я с вами, а он далеко не глуп. Просто я не видела в этом опасности, пока мы оставались в тени.

Толпа одобрительно загудела, появился хозяин, державший в каждой руке по две бутылки вина. Вандзит усадили поближе к очагу. Ясный Взор так и сиял, улыбаясь всем вокруг. Щеки Вандзит пылали, но выглядела она польщенной. Гордой. Счастливой.

– Во всем виноват я, – сказал поэт. – Это моя ошибка. Я отвлек ее, а когда она не думает об андате, у того появляется больше свободы.

Эя сурово поглядела на него. Маати помрачнел, расправил плечи. В груди закипала злость, но он не понимал, на кого злится и почему.

– Почему ты считаешь своим долгом всегда ее оправдывать? – спросила Эя.

И Маати почти с физической болью вдруг осознал то, чего старался не замечать все это время. Накатила тошнота, перед глазами все поплыло, однако он заставил себя ответить.

– Потому что ей нельзя было доверять. Она слишком молода, слишком зла на мир и почти безумна. А зверь у нее на коленях? Это существо дали ей мы.

Эя вздрогнула, однако испуг в ее глазах тут же сменился усталым смирением. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе – островок тишины среди бури. То, что сказал поэт, для Эи было не ново, и она тоже не хотела в это верить.

Большая и Маленькая Ке потихоньку запрягли лошадей. На постоялый двор сбежались люди со всей округи. Пока они расхваливали ребенка, мать и целительницу, Ирит и Маати собрали вещи. Эя позаботилась, чтобы вино текло рекой и чтобы под конец пира в напитках оказались кое-какие травы.

До рассвета оставалось четыре ладони, когда беглецы покинули постоялый двор. Эя и Маати правили повозкой, Большая Ке ехала впереди, ведя запасных лошадей. Остальные спали, устроившись между мешками и ящиками. Луна зашла, вокруг стало темно, лишь факел Большой Ке освещал дорогу. Туман рассеялся, но холод пробирал до костей. Маати сидел, плотно закутавшись в плащ. Глаза слипались.

– Если будем ехать и по ночам, доберемся до реки за семь дней, – заметил поэт. – Правда, Большой Ке это не понравится. Скажет, что лошади устанут.

– И мне не понравится, потому что устанешь ты, – отозвалась Эя. – Я не из-за прихоти настаивала, чтобы мы отдыхали почаще.

– Со мной все хорошо. До Утани продержусь и потом – еще не один год. Вот увидишь. – Он вздохнул. От изнеможения казалось, что плоть воском стекает с костей. – Вот увидишь.

– Отдохни. Я тут и одна справлюсь.

– Ты уснешь.

– А ты будешь мне вместо подушки, дядя. Ничего со мной не случится. Давай.

Маати оглянулся. В повозке ему оставили место. Он знал, что Ирит положила туда два толстых шерстяных одеяла, хоть и не видел их в потемках. Поэт мечтал только об одном: лечь, и пусть весь этот несчастный мир хотя бы на время исчезнет. Но спать было рано.

– Эя-кя, – шепнул Маати, – Я хочу тебе сказать кое-что. Насчет Израненного.

Она повернулась к нему черной тенью во тьме. Поэт наклонился и заговорил тихо, но так, чтобы она все-таки расслышала его за стуком копыт по камням.

– Ты хорошо знаешь грамматику? Помнишь ее?

– Конечно.

– А ты сумела бы пленить андата, читая по памяти? Обычно работу записывают, как сделала Вандзит-тя. Это проще, но совсем не обязательно. Ты сможешь?

– Не знаю. Смогу, наверное. Я никогда об этом не думала. Но зачем?

– Надо отложить пленение, – сказал Маати, – пока ты не выучишь все наизусть.

Эя не ответила. В темноте прошумели крылья.

– К чему ты клонишь? – настороженно спросила она.

Маати сжал руки – у него уже давно ныли суставы. Старый шрам на животе чесался – так бывало, когда поэт слишком уставал.

– Если ты начнешь ритуал и вдруг перестанешь видеть… – начал он. – Если ослепнешь, читая… ты должна хорошо все помнить, чтобы не запнуться. Не сбиться.

– Не заплатить, – добавила Эя.

Они оба знали, что это означает смерть.

– Думаешь, она способна на такое?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Но тебе лучше подготовиться.

Она тронула поводья, и лошади побежали резвее. Эя молчала. Наверное, обдумывала его слова. Маати осторожно соскользнул в кузов и стал пробираться к одеялам. Нащупывая путь в темноте, он вспомнил, как ослеп, и вздрогнул, но уверил себя, что ему просто холодно.

Повозка покачивалась, точно палуба или колыбель. Мысли текли неторопливо, ускользая и путаясь. Тело налилось тяжестью, колеса гремели и скрипели. Сердце стучало тихо и монотонно, как барабан на постоялом дворе, словно и не было в нем никакого недуга.

На зыбкой границе сна Маати представил, что может перенестись куда захочет, сложить пространство, будто лист, и шагнуть к императору. Тот не поверит глазам, придет в бессильную ярость. Старый поэт мечтал об этом так часто, что теперь видел все как наяву. Он расскажет о женской грамматике и андате. Красный от стыда Ота в смиренном благоговении будет взирать на исцеленный мир. Маати ждал этого часа много лет. Он принес в жертву десять учениц, каждая заплатила жизнью за неудавшееся пленение.

Теперь казалось, что мечта принадлежит кому-то другому. Маати смотрел на нее задумчиво и спокойно. Без сожалений, без надежды. Так мальчик разглядывает переливчатые крылышки прекрасного и ядовитого насекомого.

Он почти уснул и заметил, что к нему подполз ребенок, лишь когда тот лег рядом. Маати прижал его к себе, не думая, по старой привычке человека, который ухаживал за младенцем.

– Убей ее, – шепнул андат.