Ота не ожидал увидеть Баласара в столь плачевном состоянии. Полководец не был высок ростом или особенно широк в плечах, но всегда держался с таким достоинством, что в его присутствии люди невольно понижали голос. Теперь, увидев его за столом у окна, император подумал, что гальт умирает. Его глаза потускнели, точно старые жемчужины. Весь он словно съежился, – казалось, халат стал ему велик.

Утреннее солнце играло на морских волнах, жалобно перекликались чайки. На тарелке лежали остатки завтрака. Сыр подплавился от жары, потемнела мякоть яблок. Ота кашлянул. Баласар улыбнулся, но головы не повернул.

– Высочайший?

– Да, это я. Пришел… Пришел, как только узнал.

– Боюсь, теперь я не смогу помочь Синдзе-тя, – мрачно усмехнулся полководец. – Моряк из меня сейчас никакой.

Ота присел на подоконник, закрыв собой свет. Джайс развернулся к нему и заговорил. Голос дрожал от бессильной ярости.

– Ты знал, Ота? Знал, что они готовят?

– Я тут ни при чем. Клянусь.

– Я жил, чтобы избавить мир от ваших божков. Думал, уж теперь-то с ними покончено. Даже после того, что ваши ублюдки-поэты сделали со мной, с нами всеми, я рад был закончить войну. Мои люди погибли, но я нес этот груз на плечах, потому что их жертва была не напрасна. Какой бы горькой ценой ни досталась победа, мы избавились от этих дважды проклятых тварей – андатов! А теперь…

Он хлопнул по столу, звук был такой, словно камень раскололся. Ота хотел сотворить жест утешения, опомнился и уронил руки.

– Это ужасное злодеяние. Лучшие из моих соглядатаев отправятся на поиски нового поэта. Мы все исправим. А до тех пор окружим всех заботой и…

Смех гальта был похож на лай.

– Что, высочайший? Окружите заботой всех? Думаете, ослепли только те, кто остался в этом вонючем городе? Я спорить готов, наша участь постигла всю страну! Сколько рыбаков сидело в лодках, когда это произошло? Скольких людей беда застала в дороге? Помочь им всем не проще, чем снять луну с неба.

– Простите нас. Как только мы найдем поэта и поговорим с…

Император осекся. Хотел сказать – с ним, но ведь это, скорее всего, была она.

Джайс поднял руки ладонями вверх, словно указывал на очевидную истину.

– Если это не ваш поэт, как вы надеетесь что-то исправить? Вы пока не ослепли, но предпринять ничего не можете. Это андат! От него нет защиты. С ним нельзя сражаться. Соберите войско, выведите его в поле, а потом возвращайтесь к нам – умирать. Вы бессильны.

Это сделала моя дочь, подумал Ота. Надеюсь, она еще любит меня хоть немного и выслушает.

– Вам этого не понять, – продолжал Баласар. – Но весь остальной мир прекрасно знает, что такое сила андата. С ним не справиться! Поэт вас даже слушать не станет. Вы теперь никто, и единственное, что вы можете сделать, – на коленях молить о пощаде!

– Значит, буду молить, – сказал Ота.

– Наслаждайтесь!

Баласар откинулся на спинку кресла. Так падает в конце поединка обессилевший боец. Живость движений, неистовство, гнев покинули его, и полководец стал всего лишь маленьким слепым стариком, который ждет, чтобы какая-нибудь добрая душа убрала со стола тарелки. Ота встал и тихо вышел.

Тут и там в городе разыгрывались трагедии. Мужчины и женщины, с которыми еще накануне вечером все было хорошо, теперь бродили по улицам, шаря перед собой руками, кричали, отбивались от тех, кто пробовал им помочь. Плакали. Или, как Баласар, сидели в оцепенении. Последнее было ужаснее всего.

Гальтский полководец был только первым, кого в это долгое печальное утро посетил император. Ота собирался поговорить с каждым советником, заверить, что окружит гальтов заботой, сделает все возможное, чтобы спасти. Отповедь Баласара охладила его пыл. Ота все же встретился с двумя сановниками. Те не посмеялись над обещаниями, однако его слова явно значили для них не больше, чем звон высушенной тыквы.

Вместо того чтобы навестить третьего советника, император направился во дворец, моля богов, чтобы там ждала весточка от Идаан. Письма не было. Зал аудиенций наводнили придворные. Кто-то успел накинуть дорогой халат, остальные явились прямо в ночных одеждах. Голоса шумели, точно прибой, слов было не разобрать. Все взгляды устремились к императору. Тот шел с мрачным лицом, высоко подняв голову. На страх и растерянность он взирал с таким же хладнокровием, что и на радостные лица.

Их оказалось больше, чем он думал. Больше, чем надеялся увидеть. В мире снова появился андат, гальты страдают, и это почему-то сочли доброй вестью. Ота ничем не выдал недовольства, но постарался запомнить, кто смеется, а кто плачет. Однажды, сказал себе император, он вознаградит лучших, а худшим воздаст по заслугам. Правда, он пока не знал как.

По его покоям, точно мотыльки, метались слуги. Размеренная жизнь двора пошла кувырком, никто не представлял себе, что надо делать. Госпожа вестей говорила одно, Господин ключей – другое, а воины и стражи – третье. Ота сам сложил поленья в очаг, зажег их огарком свечи и отдался на волю хаоса.

Когда пришел Данат, император по-прежнему смотрел на пламя. В глазах сына была растерянность, но он не унывал. Ота изобразил позу приветствия, и юноша опустился перед ним на корточки.

– Что ты делаешь, папа-кя? Почему сидишь здесь?

– Я думаю, – сказал император, понимая, что эта жалкая отговорка никого не убедит.

– Ты должен выйти к людям. Собери высокий утхайем. Объясни им, что происходит.

Ота взглянул на сына. Волевое лицо, искренние глаза – темно-карие, как у матери. Он станет хорошим императором. Лучшим, чем его отец. Ота взял сына за руку.

– Флот обречен. Гальт погиб. Кем бы ни оказались эти новые поэты, нам они не подчиняются. Что, по-твоему, я должен сказать?

– Это и скажи, если больше нечего. Правду. Чем это плохо?

– Тем, что дальше мне сказать нечего. Я не знаю, что делать, как справиться с бедой.

– Тогда скажи, что мы ищем выход.

Ота положил руки на колени и снова устремил взгляд на пламя. Данат потряс его за плечо, вздохнул с досадой. Император не шевельнулся. Юноша встал, изобразил позу прощания и вышел. Его нетерпение чувствовалось в воздухе, как аромат благовоний.

Когда-то Ота и сам не знал, что такое сомнения. Он держал в руках судьбы народов, делал, что должен. Даже человека убил. С годами уверенность куда-то исчезла. Пройдет время, и сын увидит то же, поймет, как непроста жизнь, как тщетны усилия, познает скорбь. Он молод. Он еще не устал, и его мир прост.

Вошли слуги, но император отослал их прочь. Подумал, не написать ли Киян, однако так и не нашел в себе сил подняться. Он вспомнил о друге, чей корабль шел сейчас к Чабури-Тану, подгоняемый осенними ветрами. Напрасно Синдзя будет ждать подмоги, она не придет. Догадается ли он, что произошло? Много ли на его судне гальтских воинов?

Мир так огромен, так хитро устроен. Неужели он рухнул в мгновение ока? Идаан снова оказалась права. Все беды, что навалились на Оту, по сравнению с этой были сущими пустяками.

Эя. Маати. Люди, которых он предал. Они забрали у него власть. Что ж, наверное, они лучше знают, как ей распорядиться. Несколько сотен или тысяч гальтов погибнут, но ему их никак не спасти. Он не поэт. А ведь мог бы им стать. Одно решение обозленного, всеми брошенного подростка, и все вышло бы по-другому.

Служанка убрала поднос, а Ота даже не заметил, что ему приносили пищу. Сосновые ветки в очаге превратились в пепел. Солнце стояло высоко. Он потер глаза и лишь теперь понял, что пробудило его от забытья. Трубы и колокола. Над крышами дворцов, над городом и морем – повсюду разносились сигналы глашатаев. Кто-то собирался произнести речь, и всех мужчин и женщин утхайема созывали послушать его.

Коридоры в глубине дворца были расположены так, чтобы правитель, точно актер, мог пройти незамеченным и появиться на церемонии в нужное время. По дороге Ота не встретил никого, кроме нескольких слуг. Те приветствовали его почтительными позами, кланяясь чуть ли не до земли. Император не обращал на них внимания.

Узкий боковой проход привел его к потайному креслу. Много лет назад отсюда наблюдал за представлениями хай Сарайкета, теперь же кресло принадлежало Оте. Он глянул вниз. В зале собралось так много народа, что негде сесть. Подушки, приготовленные для отдыха, затоптали. Шептальникам приходилось работать локтями, чтобы остаться на своих местах. В море ярких халатов и головных уборов, сверкающих драгоценными камнями, виднелись рубахи и мутные, слепые глаза гальтов. Ота вспомнил сон, в котором мертвый Хешай пришел к нему на ужин. В толпе утхайемцев бродили трупы. Баласара среди них не было.

Оте показалось, что ему заткнули уши, – такая вдруг наступила тишина. Он взглянул на возвышение. Там стоял его сын, одетый в белое, цвет скорби.

– Друзья! – сказал Данат. – Я мало что могу добавить к тому, что вам уже известно. Наших братьев и сестер из Гальта поразил страшный недуг. Единственное разумное объяснение таково: в мире появился новый поэт, он пленил андата и вопреки здравому смыслу применил его силу как оружие.

Данат подождал. Его слова, повторенные шептальниками, разлетелись по широким галереям дворца и, несомненно, по улицам.

– Флот в беде. Чабури-Тану грозит опасность. Мы не знаем, кто поэт. Не можем рассчитывать, что он ослепит врагов так же быстро, как ослепил друзей. Не можем надеяться, что он вернет зрение нашим новым союзникам и братьям. А потому отец поручил мне найти этого человека и убить его.

Ота до боли в пальцах сжал каменные перила. Сердце заныло от ужаса. Ты не знаешь, хотел выкрикнуть он. Это твоя сестра! Ты ничего не знаешь! Его трясло. Зал переполнился ревом толпы, над ней взлетали крики шептальников, а его сын стоял, гордо подняв голову и расправив плечи.

– Есть среди нас и те, кто видит в этих событиях добрый знак. Они думают, с возвращением андата наши беды кончились. На самом деле они только начинаются, и ни я, ни…

Ота вскочил и зашагал по узенькому проходу обратно. Он хватался за стену, чтобы не упасть. В сумрачных коридорах император наконец взял себя в руки. Думал, ему будет стыдно, ведь он не смог обратиться к людям, как сделал это Данат. Но Ота не чувствовал стыда. Только злость.

Он схватил за рукав первую же служанку и развернул к себе. Та начала браниться, но увидела, кто перед ней, и побледнела.

– Брось все дела, – сказал Ота. – Найди Госпожу вестей. Пусть идет в мои покои. Немедленно.

Наверное, женщина ответила какой-то позой – послушания или глубокого почтения, или выбрала еще какой-то из сотен жестов особого хайятского языка. Ота этого уже не видел.

Вернувшись в свои покои, он приказал подать дорожную корзину. Вытащил из шкафов самые скромные халаты и стал запихивать их в нее, словно простую рабочую одежду. Стенки из тонких прутьев поскрипывали. Слуги робко тянули руки, желая не то помочь, не то остановить императора. Он выгнал их. Нашел восемь пар одинаковых кожаных башмаков, сунул три пары в корзину, зарычал и выбросил лишние. У него только две ноги. Ота не заметил, как вошла Госпожа вестей. Та ойкнула, будто наступила на мышь.

– Отлично, – сказал император. – Есть на чем писать?

Она достала из рукава книжечку и длинный, тонкий уголек. Ота продиктовал полдюжины имен – всех глав знатнейших семейств. Подумал и добавил к ним Баласара Джайса. Госпожа вестей торопливо царапала по листу, уголь пачкал ей пальцы.

– Это мой Верховный Совет, – сказал император. – Я наделяю этих людей всей полнотой власти, они будут править Империей, пока мы с Данатом не вернемся. Понятно?

– Высочайший, – произнесла женщина, побледнев, – но такого никогда… Власть императора нельзя… Джайс-тя даже не…

Ота стремительно подошел к ней. В ушах стучала кровь. Госпожа вестей отшатнулась, ожидая удара, но император просто выхватил у нее книжку. Уголек упал, Ота поднял его, перевернул страницу и записал все, о чем говорил. Женщина разевала рот, как пойманная рыба.

– Двор… Утхайем… Совет, наделенный исключительной властью?.. Это… это невозможно.

– Возможно.

– Простите, высочайший, но ваше повеление меняет все! Вы попираете традицию!

– Иногда я так делаю. Прикажи седлать коня.

Отряд сына был невелик – дюжина воинов с мечами и луками и две паровые телеги, в задней части которых соорудили что-то вроде шатров из грубой ткани. Данат надел шерстяные охотничьи одежды. Ота в красной кожаной куртке подскакал к сыну на длинноногом жеребце. Плетеная корзина похлопывала коня по боку.

– Отец. – Данат не изобразил никакой позы, но с вызовом поднял голову.

– Я слышал твою речь. Ты поступил опрометчиво. Выходит, я приказал тебе убить нового поэта? И как же ты собираешься это сделать?

– Мы поедем на север, в Утани. Город стоит в центре, оттуда будет легко добраться в любой конец страны, как только мы выясним, кто поэт и где он.

– Она, – поправил Ота. – Где она.

Данат удивленно моргнул и сник.

– Твой план никуда не годится. Как ни спеши, слухи все равно летят быстрее. Когда она узнает о вашем приближении, вы быстро это поймете, потому что ослепнете, как гальты.

– Ты знал? – тихо спросил Данат.

– Кое-что – да, мне докладывали, – сказал Ота. (Его конь беспокойно мотнул гривой.) – Я принял некоторые меры. Правда, недооценил, как далеко все зашло. В Утани ехать не нужно. Мы отправимся на запад, в сторону Патая. Вышлем дозор, чтобы останавливал каждого посыльного, который направляется на юг. Я жду письма, но его можно перехватить по дороге.

– Тебе нельзя уезжать. Ты нужен здесь. Пусть все видят, что страной правит твердая рука.

– Они и так видят. Это рука поэта.

Сын растерянно поглядел на телеги. Он нервничал. Оте захотелось рассказать ему все: о замысле Маати и его письме, о том, что в этом замешана Эя, об охоте, которую ведет Идаан. Император сдержался. Не сейчас. Слишком много вокруг чужих ушей.

– Папа-кя, – сказал Данат, – останься. Людям нужно…

– Людям нужно, чтобы мы покончили с поэтами, – перебил его Ота и вспомнил, что среди поэтов его родная дочь.

На вздох он представил Эю. В его воображении она всегда была девочкой, а не взрослой женщиной. Он увидел ее темные глаза. Вспомнил, как она морщила лоб, наблюдая за работой придворных лекарей. Почувствовал тепло ее маленького тела. Когда родничок на голове у малышки еще не затянулся, ее дыхание пахло кисловатым молоком. Того, что происходит сейчас, могло и не случиться, подумал Ота.

С другой стороны, все к тому и шло.

– Мы сделаем это вместе. Вдвоем.

– Папа…

– Не указывай мне, Данат-кя, – мягко сказал он. – Император – я.

Юноша хотел возразить, бросил на отца растерянный, полный страдания взгляд и наконец сдался. Воины отводили глаза. Паровые телеги тряслись, пофыркивая. Шатры, стоявшие на них, были побольше иных домов, где Оте доводилось жить мальчишкой. В груди снова закипела злость. Данат, Эя, Идаан и Маати были тут ни при чем. Он злился на самих богов, на судьбу, что дала ему такое испытание, и эта горечь жгла сердце.

– Вперед! – приказал император. – На запад. Медлить нельзя!

В три ладони после полудня они проскакали под аркой городских ворот. Мужчины и женщины покинули свои дома, выстроились вдоль улиц. Некоторые славили воинов, остальные просто смотрели. Немногим верилось, что старик во главе отряда и есть сам император.

К западу постройки стали приземистыми, вместо черепицы на крышах лежали посеревшие от сырости доски или тростник. Граница между окраиной Сарайкета и предместьями была почти незаметна. Телеги сторонились, освобождая всадникам путь. Дворняги лаяли на них из высокой травы или бежали следом, держась на расстоянии выстрела. Солнце скатилось ниже, ударило в глаза. Ота сморгнул слезы.

Воспоминания хлынули на него, словно вечерний ливень. Ночь в глинобитной хижине. Первый конь, которого дали ему, когда он занялся благородным ремеслом и стал посыльным Дома Сиянти. Ота путешествовал по этим самым дорогам. Давным-давно, когда его темные волосы еще не знали седины, спина не горбилась, а Киян была самой прелестной хозяйкой постоялого двора на всем белом свете.

Ехали, пока совсем не стемнело, на ночлег остановились у пруда. Ота стоял, глядя на черную воду, еще не схваченную льдом. Каждая косточка ныла, он не знал, получится ли сегодня уснуть. Стоило наклониться, как мышцы живота пронзала боль. За много лет император слишком привык путешествовать в удобном паланкине. Ота еще не позабыл то приятное изнеможение, которое чувствуешь после целого дня в седле, и его теперешние страдания не имели с этим ничего общего. Он подумал, не отдохнуть ли на прохладной, влажной траве, но боялся, что, если сядет, не сможет подняться.

Воины распахнули печи паровых телег, чтобы пожарить птиц. Дверь одного шатра была открыта, за ней лежали туго свернутые одеяла, громоздились ящики с углем и глиняные горшки. На их боках значками пометили, что внутри рис, изюм или соленая рыба. Из второго шатра вышел Данат и остановился в тени. Кто-то из воинов запел, остальные подхватили. Так сделал бы Ота в прежние времена, когда он был другим человеком.

– Данат-кя. – Император подошел поближе, чтобы сын мог услышать его за смехом и голосами спутников.

Юноша сел на край повозки. Пламя печей едва освещало его фигуру, лица было не разглядеть.

– Данат-кя. Я должен сказать тебе кое-что.

– А я тебе, – недовольно буркнул сын.

Ота сел рядом. В левом колене что-то щелкнуло, но боли он не почувствовал, а потому решил не обращать внимания. Данат сцепил пальцы.

– Злишься, что я поехал с тобой? – спросил император.

– Нет. Дело в… Дело совсем не в этом. Просто я не думал, что мы отправимся вместе, поедем на запад. Я все рассчитал, подготовился, а ты решил по-своему.

– Не сердись. Просто я знаю, что делать. Конечно, я не могу поклясться, что Патай…

– Да при чем здесь Патай… Боги! – Данат развернулся, в его глазах блеснули отсветы пламени. – Пошли. Все равно ты узнаешь.

Данат встал и пошел к шатру. Дверь была заперта. Ота кряхтя поднялся, а его сын отпер массивную железную задвижку. Воины примолкли. Император с трудом различал их в сумраке, но знал, что все смотрят на него.

Внутри было темно хоть глаза выколи. Юноша стоял, держа дверь открытой. Ота хотел уже спросить, в чем дело, но тут из черноты послышался женский голос:

– Данат? Это ты?

– Я. И мой отец.

Из тьмы появилась Ана Дасин в простой хлопковой рубахе и крестьянской юбке. Шаря перед собой руками, девушка нащупала дверную раму. Потом, наверное, услышав шорох одежды, развернулась к императору, глядя не на него, а куда-то в пространство. Ота поднял руки в жесте приветствия, но вспомнил, что она слепа, и не закончил позу.

– Доброй ночи, Ана-тя.

– Высочайший. – Она подняла голову и вскинула брови.

– Не ожидал вас тут встретить.

– Как только мне рассказали, что случилось, я сразу поспешил к ней, – сказал Данат. – Я поклялся, что это не наш умысел, мы не пытались пленить андата. Ана мне не поверила. Тогда я предложил ей поехать с нами. Пусть сама убедится. Мы оставили записку Фареру-тя. Даже если он разгневается, все равно ничего не сможет сделать до нашего возвращения.

– Ты понимаешь, что это безумие? – тихо спросил Ота.

Девушка нахмурилась, потом кивнула:

– Невелика разница – умру я на дороге или в городе. Если это не заговор, чего мне бояться?

– Мы охотимся на людей, чья сила намного превосходит нашу. Я могу не думая назвать полдюжины опасностей, которые нам угрожают.

Он вздохнул. Ана упрямо сжала губы. Император продолжил с едва заметной усмешкой:

– Но раз уж ты здесь, ничего не поделаешь. Добро пожаловать в отряд, Ана-тя.

Он кивнул сыну, развернулся, чтобы уйти, и тут Ана заговорила:

– Высочайший! Я хочу поверить Данату. Хочу думать, что он тут ни при чем.

– Он ни при чем.

Она взвесила его слова и, кажется, поверила.

– А вы? Какова была ваша роль?

Ота улыбнулся. Скорее сыну, чем слепой девушке.

– Я не принял угрозу всерьез. И намерен исправить свою ошибку.

– Значит, андат может ослепить и вас? – Ана вышла из шатра. – Вы для него так же беззащитны, как я?

– Да, – сказал Ота.

Ана помолчала, улыбнулась. Тусклый отсвет пламени упал на ее щеку, и на вздох Ота увидел перед собой Иссандру Дасин.

– И все-таки вы защищаете нас. Вы не стали союзником поэтов, – сказала девушка. – Так кто же из нас безумен?