Дождь лил уже второй день. Иногда сменялся градом или мокрым снегом, в уголках двора скопились подтаявшие наледи. Маати закрыл ставнями низкие тучи и сел поближе к огню. Капли барабанили по дереву, точно пальцы по столу. Пожалуй, было бы даже уютно, если бы от непогоды не разболелась спина.

Стояли холода, Эя все не возвращалась, и жизнь в школе замерла, будто перед зимней спячкой. По утрам Маати спускался на кухню и завтракал вместе со всеми. Ирит и Большая Ке завели привычку петь старинные песни, пока готовили еду. Получалось очень красиво. Если в это время на кухне сидела Вандзит с андатом, Ясный Взор начинал беспокойно ерзать, переводя взгляд с одной певицы на другую; наконец хозяйке это надоедало и она уносила его. У Маленькой Ке слуха не было, она проводила дни, читая старинные книги западных лекарей и задавая поэту вопросы насчет новой грамматики.

Чаще всего Маати сидел один в своей комнате или гулял по школе, облачившись в несколько теплых халатов. Он никому бы не признался, что стены давят на него. Наверное, это было всего лишь предчувствие близкой зимы.

Он прикинул, сколько времени нужно на дорогу до Патая, закупку припасов, обратный путь. Эя должна вернуться через десять дней, не раньше. Старый поэт подумать не мог, как тяжело придется без нее. Когда голос Маленькой Ке пробудил Маати от задумчивой дремы, он и обрадовался, и встревожился.

– Едет! Вандзит в окно ее видела! Эя уже свернула с тракта – если дорогу не размыло, будет здесь до темноты.

Маати распахнул окно, прищурил глаза, вглядываясь в серую пелену, словно тоже мог увидеть повозку. Влажный ледяной ветер едва не вырвал ставню из его пальцев. Захотелось найти плащ из промасленного шелка, пойти навстречу. Безумие, конечно, да и что толку? Маати провел рукой по жиденьким волосам. Сколько он уже не брился и не принимал ванну? Ах да, ведь Маленькая Ке еще здесь и ждет ответа.

– Ну что ж, доставайте все самое вкусное. Эя-тя везет свежие припасы, так что скупиться нечего.

Девушка радостно улыбнулась, изобразила позу повиновения и выбежала из комнаты. Маати снова повернулся к окну. Лед, слякоть, сумрак, а за ними – невидимая для него – Эя. И вести, которые она везет.

Заката не было. Эя приехала вскоре после того, как серые тучи канули в темноте. В свете шипящих факелов колеса телеги белели грязью и глиной. Усталая лошадь совсем продрогла. Большая Ке неодобрительно пощелкала языком и повела несчастное животное в стойло. Остальные девушки окружили Эю. Она выжала волосы побелевшими от холода пальцами, ответив на вопрос прежде, чем его задали:

– Ашти Бег не захотела возвращаться. Мы были в предместье к югу отсюда, в стороне от большого тракта. Ашти обещала все объяснить, но утром, когда я проснулась, ее уже и след простыл. – Она взглянула на Маати. – Простите.

Он позой сказал, что не винит ее и ничего страшного не случилось. Махнул, чтобы заходила внутрь. Следом вошла Вандзит, потом Ирит и Маленькая Ке. На столе ждали ячменная похлебка с лимоном и мясом перепела, рис, колбаски, вино, разбавленное водой. Сидя у жаровни, Эя жадно ела и рассказывала о путешествии.

– Мы так и не доехали до Патая. На полпути к городу была ярмарка. Всюду шатры, телеги, постоялый двор переполнен. Мы спали на кухне, прямо на полу. Встретили посыльного, которому несли письма со всех предместий.

– Значит, послания ты отправила? – спросила Ирит.

Эя кивнула, зачерпнув еще ложку риса.

– А что же Ашти Бег? – напомнил Маати. – Почему она уехала?

Эя нахмурилась. Ее щеки порозовели, но губы остались бледными, волосы липли к шее, точно стебли плюща.

– Это все я, – произнесла Вандзит, и андат заерзал у нее на коленях. – Я во всем виновата.

– Может, и так, но Ашти про тебя не вспоминала. Она объяснила, что у нее больше нет сил и до наших успехов ей далеко. Сама она вряд ли сможет пленить андата и не принесет нам особой пользы. Я пробовала ее уговорить, приободрить. Если бы она осталась до утра, возможно, и получилось бы.

Маати потягивал вино, размышляя, что в словах Эи – правда, а чего она недоговаривает, потому что рядом Вандзит. Скорее всего, Ашти Бег так и не простила обиду. Он вспомнил ее сдержанность и едкие шутки. Да, характер у нее непростой, и она, конечно, не лучшая ученица, но все-таки жаль, что ушла.

– А еще какие новости? Как там гальты? – спросила Вандзит.

В ее голосе проскользнуло что-то странное. А может, причиной тому был андат, который захныкал. Эя вроде ничего особенного не заметила.

– Если бы мы доехали до Патая, наверняка узнали бы что-то. Но делать там было нечего, и я решила поскорее вернуться.

– Да, – сказала Вандзит. – Конечно.

Маати помассировал пальцы. Ему показалось, что ответ разочаровал Вандзит, она будто ждала чего-то еще.

– Ты готова продолжать работу?

Ирит махнула на Маленькую Ке тряпкой, и девушка позой сказала, что берет свой вопрос обратно. Эя улыбнулась.

– Мне в голову пришли кое-какие идеи. Сегодня, когда разгрузим телегу, я об этом еще подумаю, а завтра поговорим.

– Нет, сегодня ты ничего разгружать не будешь, – сказала Ирит. – Ты устала с дороги. Мы и без тебя справимся.

– Конечно, – вставила Вандзит. – Отдыхай, Эя-кя. Мы сами все сделаем.

Поставив миску с похлебкой, Эя изобразила позу благодарности. Что-то странное было в изгибе ее запястий, но приглядеться Маати не успел – она уже опустила руки, хлебнула вина и наклонилась к огню, чтобы волосы высохли побыстрее. Пришла Большая Ке и принесла запах влажной лошадиной шерсти. Эя повторила рассказ, а потом отправилась к себе. Маати хотел с ней поговорить, но его взяла за руку Вандзит и увела к телеге.

Припасов оказалось немного: два ящика соленой свинины, горшки с топленым жиром, мукой и оливковым маслом, рис. Этого хватило бы на несколько недель – не на зиму. Эя привезла мало специй и не купила вина. Большая Ке в шутку заметила, что в предместьях, должно быть, настали трудные времена; остальные, смеясь, покивали. Дождь перестал. Когда Вандзит направилась в школу, прижимая к одному боку последний мешок с рисом, а к другому андата, повалил снег. Маати вернулся в свою комнату, вскипятил чайник, подумал, не согреть ли воды для ванной. Он только тем и спасался от боли в суставах, но сейчас до того устал, что решил потерпеть. Кроме того, у него еще осталось одно незаконченное дело.

В щелки вокруг двери было видно, что в комнате Эи горит свет – дрожащий, тусклый, но явно не от одной свечи. Маати постучал – тишина. Может, хозяйка уснула или пошла куда-то? Поэт развернулся и тут услышал шорох.

– Эя-кя? – тихо позвал он. – Это я.

Она уже переоделась в простой халат из плотной шерсти, волосы стянула бечевкой. Маати представилось, что перед ним Киян, – так Эя была похожа на мать. Комната раньше служила кладовой. Теперь здесь стояли только кровать, низкий стол и жаровня. Окон не было, и в теплом воздухе повисла пелена дыма.

На столике лежали свитки, листы бумаги, наполовину исписанная восковая дощечка, книги западных лекарей, черновики. А еще – пленение Взора, плод дружной работы. Понурив голову, Эя опустилась на койку, и тонкая рама скрипнула.

– Почему Ашти Бег уехала? – спросил поэт. – Скажи правду.

– Это я посоветовала. Она боялась возвращаться. Оно и понятно – представь, что будет, если поссорятся два поэта. Если один владеет андатом по имени Невесомый, а другой – Тяжестью.

– Или один может ослеплять, а другой – излечивать раны.

– Вот именно, – кивнула Эя.

Маати вздохнул и сел рядом с ней. Кровать жалобно заскрипела. Он сцепил пальцы, устремив задумчивый, невидящий взгляд на рисунки и записи.

– Не знаю. Ничего подобного я на своем веку не видел. Такого не случалось уже давно.

– Но все-таки случалось.

– Да, была война. Та, что уничтожила Вторую Империю. Сколько же… Поколений десять назад. У андатов есть тело, потому что мы их воплощаем, но по природе своей они – мысли, понятия. Когда один поэт противостоит другому, подчас это происходит лишь на уровне воли. Начинается своего рода бой, и побеждает тот, чей разум сильнее и чей андат лучше приспособлен для борьбы. Если же сущности андатов не совпадают, ее приходится вести уже в мире вещей, где живем мы с тобой. Или…

– Или?

– Грамматика и суть одного пленения могут перекликаться со структурой или значениями другого. Представь состязание двух певцов. Что, если они выберут созвучные песни? Что, если слова одной смешаются со словами другой и породят нечто новое? Но песни – не очень хорошее сравнение. Слова любых двух песен совпадают не так уж часто. А вот если основные понятия пленений родственны, если их идеи близки, вероятность, что они усилят действие друг друга, намного выше. Это дело случая.

– И к чему это приведет?

– Как знать. Но то, что раньше было цветущей землей с пальмами, реками и сапфировыми дворцами, теперь гиблая пустыня. Рискнувшие туда пойти возвращаются редко. Возможно, причиной тому настоящая война, а может, лишь взаимодействие пленений. Теперь уже неизвестно.

Полистав книги, Эя нашла уже знакомые поэту рисунки – глаза, рассеченные всевозможными способами. Маати видел их тысячу раз, когда Вандзит готовилась к пленению. Тогда казалось, эти изображения хранят великую тайну. Ему в голову не приходило, что каждое появилось лишь после того, как пытливый исследователь разрезал вполне настоящее око, и что все глаза в книгах слепы.

Эя вздохнула, и Маати хорошо понимал ее – у него тоже на душе лежал камень.

– Что там у вас произошло? – спросил он. – Только не лги мне.

Эя наклонилась. Маати подумал, что она заплакала, но она лишь вытащила из-под кровати резную дубовую шкатулку и подала ему. Поэт откинул крышку, закрепленную на мягких кожаных петлях. Внутри лежали шесть писем с печатью Эи, сшитых по краям нитью.

– Ты их не отправила?

– Мы и правда попали на ярмарку. Она была небольшая, но мы все-таки решили свернуть с дороги, раз уж выдался такой случай. Гальты сейчас повсюду. Сначала наводнили Сарайкет – двор и советники до сих пор там. За ними появились другие. Те, кто верит в замысел моего отца.

– Те, кто ищет наживы. Работорговцы?

– Брачные посредники, – произнесла Эя так, словно это было одно и то же. – Они разъезжают по предместьям в поисках мужчин, которые не прочь взять себе гальтских крестьянок, чтобы те плодились, точно кобылы. За восемь медных полосок тебя отправят в Гальт, за две серебряных привезут жену сюда.

У Маати сжалось сердце. Он и не представлял, как далеко все зашло.

– Большинство из них, конечно, мошенники, – продолжала Эя. – Соберут деньги, а потом уезжают в другое место. Даже не знаю, сколько таких негодяев. Наверное, сотни. Маати-тя, в ночь, когда я уезжала, все гальты ослепли! Все и сразу! Никому больше нет дела до моего брата и его невесты. Никто не вспоминает об императоре. Все говорят лишь об андате. Они поняли: какой-то поэт пленил Слепоту или что-то в этом роде и покарал гальтов.

Маати показалось, что в комнате нечем дышать. Он словно взлетел на вершину горы – воздуха не хватало, сердце бешено колотилось. Что это, радость или страх? А может, и то и другое сразу?

– Вот как?

– Дядя, они нас ненавидят! Все эти крестьяне, торговцы и пастухи. Все мужчины, которые надеялись жениться и завести детей. Все женщины, которые мечтали, чтобы у них был ребенок, пусть и не родной. Они считают, что мы отняли у них счастье. Я никогда еще не видела столько ненависти.

У Маати перехватило дух, будто ему дали пощечину. Застонав, он закрыл лицо руками.

– Ты не знал, – догадалась Эя. – Она тебе не сказала.

– Вандзит все исправит. Я…

Поэт осекся, сглотнул. Он задыхался, как после бега, руки дрожали.

– Два, – сказала Эя ровным, бесстрастным голосом, как целительница, убедившаяся, что больной умер.

Поэт изобразил позу недоумения. Эя положила руку на стол, и листы зашуршали под пальцами, точно песок по стеклу.

– Второй раз, Маати-тя. Сначала Ашти Бег, теперь… Боги! Целый народ!

– Ашти уехала из-за этого?

– Она так боится Вандзит, что никакие уговоры не помогли.

– Дети, – произнес поэт.

Боль из сердца почти ушла, мало-помалу он приходил в себя.

– Я поговорю с Вандзит. Она ослепила гальтов, но может и вернуть им зрение. К тому же нам… нам это на руку. Мы хотели объявить, что у нас есть андат. Теперь об этом знает весь мир.

– Маати-тя, – начала Эя, но он все говорил – громко, с жаром:

– Вот почему наставники обманывали нас, испытывали, смотрели, как мы себя поведем, что сделаем, а что – нет. Они подчиняли нашу волю, давали нам власть лишь тогда, когда видели, что мы повинуемся им.

– Оно того стоило. Думаешь, Вандзит тебя послушает?

– Выслушает – да. Но сделает ли, как я сказал? Не знаю. Я даже не уверен, что хочу этого. Она должна понять, что такое ответственность. Узнать, на что способна. Из моих проповедей она урока не вынесет. А это для нее… опыт.

– Она погубила тысячи людей.

– Гальтов, – поправил Маати. – Она погубила гальтов. Но ведь мы и не собирались их спасать. Я не спорю, Эя-кя. Вандзит зашла слишком далеко, и поскольку она – хозяйка андата, это привело к ужасным последствиям. Но если ты вырезал целый город? Если твои воины на глазах у маленькой девочки убили ее отца и мать? У таких поступков тоже есть последствия. Клянусь богами, они должны быть!

– Хочешь сказать, это справедливо? – спросила Эя.

– Мы заключили мир с Гальтом. Родственники Вандзит погибли, но за них никто не отомстил. Справедливость не восторжествовала, потому что императору проще о ней забыть, как проще не замечать бесплодных женщин. Вандзит пленила андата, и ее воля теперь важнее воли твоего отца. Ее выбор справедлив не больше и не меньше, чем его.

Эя всплеснула руками, изобразив позу почтительного несогласия.

– Признаю, она поступила слишком сурово, – продолжил Маати. – Убила слепня молотом. Но все не так уж и страшно. Вандзит молода. Она еще не научилась держать свою силу в узде.

– И потому не виновата?

– Не надо, – сказал Маати с неожиданной для самого себя резкостью. – Не спеши осуждать. Очень скоро ты сама окажешься на ее месте. Если все пойдет хорошо.

– Вот бы знать, о чем позабуду я. Какой вред причиню людям. – Эя вздохнула. – И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро?

Маати не ответил. Ему вспомнились Хешай и Бессемянный, Семай и Размягченный Камень. Тошнотворной дрожью скользнула по сердцу Неплодная, точно угорь в мутной воде.

– А что нам остается? – спросил поэт. – Есть ли у нас другой способ вылечить мир? Помочь женщинам, у которых никогда не будет ребенка. Мужчинам, что несут свои деньги пройдохам из Гальта. Как еще им помочь?

– Подождать, – сказала Эя ровным, безжизненным голосом. – Пройдет время, и все мы умрем, все канем в забвение.

Поэт молчал. Она закрыла глаза. Огонек ночной свечи клонился, дрожал от сквозняка; пахло снегом и сыростью. Эя ушла в себя, заглядывала куда-то вглубь сердца, и то, что она там видела, похоже, было ей не по нраву. Она вздохнула, хотела что-то сказать, но передумала и отвернулась.

– И все-таки ты права, – сказал Маати. – Это произошло дважды.

Вандзит сидела в своей комнате – укачивала рыдающего андата. Маати вошел. Девушка было обрадовалась, но улыбка сбежала с ее лица, когда через порог шагнула Эя и тихо затворила за собой дверь. Андат стрельнул черными глазками в Вандзит, испустил счастливый крик и потянулся к Эе, словно просил взять его на руки.

– Вы обо всем узнали, – произнесла Вандзит. – Конечно, такого не утаишь.

– Почему ты со мной не посоветовалась? – упрекнул ее поэт. – Ты сделала необдуманный и опасный шаг. Теперь многое изменится.

Вандзит посадила Ясного Взора на пол. Ребенок плаксиво взвизгнул, и девушка склонилась над ним, стиснув губы. Поэт видел, как ее воля борется с волей андата, и не сомневался, кто одержит верх. Андат всхлипнул и затих.

– Вы же собирались объявить о нашей победе, – сказала девушка. – Только не знали, удастся ли помешать императору. А теперь у него наверняка ничего не выйдет.

– Почему ты ничего не сказала Маати-кво? – спросила Эя.

– Он бы мне запретил, – огрызнулась Вандзит.

– Да, запретил бы, – кивнул Маати.

– Это несправедливо, Маати-кя! – возмутилась девушка. – Почему они должны занять наше место? Они убийцы! Они, а не мы. Они принесли войну в наши города. Любой поэт мог уничтожить гальтов, но ни один так не поступил.

– И ты решила, что имеешь право с ними разделаться? – сурово спросила Эя.

– Да, – кивнула Вандзит, чуть не плача.

Эя склонила голову набок. Поэт знал, о чем она сейчас думает. Девушка, сидевшая перед ними, обрела силу маленького бога только благодаря им двоим – Эе и Маати. Другие ученицы тоже помогали, но решение приняли трое. А значит, и отвечать за все должны они.

– Ты зря это сделала, – сказал поэт. – Мы рассчитывали, что жители предместий станут нашими союзниками, опорой. А теперь они нас возненавидели.

– За что?

– Они не знают, что мы задумали. Не знают, что Эя собирается пленить Израненного. Они лишь видят, что у них отняли надежду. Да, понимаю, она ложная, призрачная, однако для них – единственная.

– Вот глупые, – сказала Вандзит.

– Это лишь кажется, потому что мы знаем больше них, – возразила Эя.

– Мы ведь можем все объяснить.

– Если нас кто-то станет слушать. Но я не за этим пришел. Я твой учитель, Вандзит-тя, и хочу попросить о двух вещах. Понимаешь?

Девушка опустила глаза, изобразив позу повиновения, как ученица перед наставником.

– Во-первых, никогда не пользуйся силой андата без спросу. Перед нами стоит слишком много задач, и все они требуют большой осторожности. Тут нельзя действовать в одиночку, никого не предупредив.

– Но Эя же отпустила Ашти Бег.

– И перед отъездом поговорила об этом со мной. А второе… Только ты можешь вернуть гальтам зрение.

Девушка вскинула голову, в ее глазах полыхнула злоба. Андат загулькал, хлопая в ладоши. Маати поднял палец, требуя, чтобы она выслушала его до конца.

– Если ты этого не сделаешь, погибнут тысячи людей. Ни в чем не повинные женщины, дети.

– Они сделали то же самое с нами. Со мной.

Маати наклонился и взял ее за руку:

– Я понимаю. Не буду настаивать. Но ради меня подумай хорошенько, как тяжело тебе придется потом. Ярость дает тебе силы; когда же она утихнет, будет поздно. Ты в ответе за свой поступок.

– Я подумаю, Маати-кво, – произнесла девушка.

Эя издала какой-то непонятный звук, будто кашлянула. Маати улыбнулся и положил руку на плечо Вандзит.

– Что ж, вот и славно. Кстати, пришло время нам вернуться к работе. Надо же порадовать жителей предместий.

– Значит, у тебя получилось, Эя-кя? – спросила Вандзит. – Ты нашла ответ на свои вопросы? Поняла, что такое Израненный?

Эя помолчала, глядя на девушку и Ясного Взора, и грустно усмехнулась.

– Да, – подтвердила она. – Кое-что я поняла.