Выпал снег – белый покров толщиной в три пальца. Осенние ветра свистели, влетая в узкие высокие окна, никогда не знавшие стекол. Эя, Ирит и обе Ке собрались в тесный кружок у жаровни и вполголоса заспорили о грамматике и форме, о различиях между старением, ранами и безумием. Вандзит, закутанная в плотные шерстяные халаты и плащ из навощенного шелка, сидела на высокой стене, глядя на восток, и пела Взору колыбельную. Заслушаешься, если не думать, что на руках у нее андат. Маати никак не мог выбрать, подойти к ней или к другим ученицам. Нет, лучше побыть одному. Он постоял у бронзовых врат, развернулся и шагнул в темноту.

Еще неделя-другая, и наступит зима. Не северная, с метелями и стужей, но все-таки даже в Патай, до которого рукой подать, съездить будет непросто. Долгие ночи, холод. Маати не представлял, как дотянуть до весны.

Эю что-то мучило. Старый поэт видел это в ее глазах, слышал в хрипловатом голосе. И все-таки она не сдавалась. Когда Маати вставал утром, она уже была на ногах; приходила ночь, но Эя и не думала спать. Она так упорно работала над пленением, что остальные тоже невольно увлеклись. Только Вандзит все больше сидела в одиночестве и редко присоединялась к беседам. Словно у них был общий запас внимания и его не хватало на всех: пока Эя сосредоточенно трудилась, Вандзит витала в облаках. Маати, очутившийся меж двух огней, чувствовал себя усталым, разбитым и дряхлым.

За годы, что прошли с тех пор, как поэт гостил при дворе хая Мати, он отвык жить на одном месте. Там, на севере, в его распоряжении была целая библиотека, слуги приносили еду и вино. Эя тогда была совсем маленькой. Смышленой, любопытной, а главное, веселой девочкой. И частичкой ее светлого, счастливого мира был он сам.

Поэт, переваливаясь, вошел в пустой зал, где раньше стояли ряды многоярусных кроватей. Когда-то на них спали мальчики, которым еще не исполнилось и десяти. Дрожали от холода, кутались во все свои халаты. Маати привалился к стене, чувствуя спиной грубый камень.

Неужели он снова проведет в школе зиму? А ведь раньше это казалось мудрым решением.

Послышались шаги. Вандзит, понял Маати по звуку, но даже не повернулся. Она вошла, опустив глаза. Шелковая вощеная накидка лоснилась, точно кожаная. Вандзит обрела какую-то странную красоту. Андат льнул к ее груди. Лицо девушки было умиротворенным, от нее веяло безмятежностью. Маати хотел ей верить, видеть в ней первое из тех орудий, с помощью которых исправит свои ошибки.

– Маати-кво, – сказала она тихо и нежно, как женщина, которая недавно пробудилась от сна.

– Вандзит. – Он изобразил позу гостеприимства.

Она села рядом с поэтом. Андат сжал кулачками складки его халата и потянул, словно хотел привлечь к себе внимание. Вандзит и бровью не повела.

– Эя-тя, кажется, добилась успехов? – спросила она.

– Пожалуй, да, – ответил Маати. – Она взяла слишком широкое понятие, а с такими всегда трудно. Однако Эя настроена решительно. В работе есть кое-какие недостатки. Структуры, которые противодействуют друг другу, вместо того, чтобы сочетаться.

– Скоро? – спросила Вандзит.

Маати прикрыл глаза и потер веки ладонями.

– Ты хочешь знать, когда она закончит? Ну, если Эя найдет форму, которая разрешит противоречие, то сможет перейти к заключительной стадии работы хоть завтра. Тогда мы пленим Израненного недели через две. Или три. А может, пройдут и месяцы. Я не знаю.

Вандзит кивнула своим мыслям, не глядя на него. Ясный Взор снова потянул за халат. Маати посмотрел в черные нетерпеливые глаза, и ребенок заулыбался беззубым ротиком.

– Мы с Ясным Взором, – начала девушка, – говорили об Эе. Он обратил мое внимание на одну вещь, о которой я и не подумала.

Она и в самом деле могла беседовать с андатом, но только в определенном смысле. На самом деле Взор был частичкой ее самой – все андаты лишь отражали суть своих поэтов. Что бы ни говорил этот ребенок в безмолвном споре с хозяйкой, мысли принадлежали ей. Однако вполне могли показаться девушке неожиданными. Так у всех бывает. Маати жестом попросил ее продолжить.

– Неизвестно, справится ли с пленением Эя-тя, – сказала Вандзит. – Мы с Ясным Взором доказали, что новая грамматика действует. Но это не значит, что Эя-тя… Не поймите меня превратно, Маати-кво. Кому, как не мне, знать, что Эя-тя талантливее всех нас. Без нее мне бы никогда не пленить андата. Но пока она не испытает свои силы, мы не поймем, подходящий ли она человек. Как бы мы ни старались, нет никакой уверенности, что у нее получится.

– Это правда, – сказал Маати, хотя и подумать боялся о таком исходе.

– И тогда всему конец? Ведь наши усилия без Эи-тя ничего не значат. Только она может исправить то, что сотворила Неплодная, и если не получится…

– Эя – наша надежда, – кивнул Маати.

– Да. – Вандзит подняла голову и взглянула на него. Ее глаза сияли. – Самая большая надежда. Но не единственная.

Андат у нее на коленях промурлыкал что-то, хихикнул и захлопал в ладошки. Маати изобразил позу недоумения.

– Мы знаем, кто наверняка сумеет пленить андата, – один раз я уже это сделала. Всем сердцем желаю Эе победы, но если у нее не выйдет, вторую попытку могу сделать я.

Поэт улыбнулся лишь потому, что больше ему на ум ничего не пришло. Сердце комом застыло от ужаса, стало трудно дышать, огромный, точно склад, спальный покой показался тесным. Вандзит встала, тронула его за плечо. Маати перевел дух и покачал головой.

– Что с вами, Маати-кво?

– Я стар уже. Ничего страшного. Вандзит-кя, ты не сможешь удерживать двух андатов. Кому, как не тебе, знать, сколько внимания требует Ясный Взор.

– Придется его отпустить на время. Я все понимаю. Но ведь он создан из меня самой. Если не считать понятий, связанных с острым зрением. Поэтому, если я пленю Израненного, это будет, как если бы Ясный Взор вернулся. Новый андат тоже станет частью меня.

– Да… наверное, – сказал Маати. Он никак не мог сосредоточиться, спина покрылась холодным потом. – Возможно, ты права. И все же опасность слишком велика. Если отпускаешь андата, его нельзя вернуть. Мы пленим другого, но Ясного Взора потеряем. Сейчас у нас есть сила…

– Но моя сила ничего не значит. – Голос девушки зазвенел, словно она начинала злиться. – Эя с Израненным намного важнее.

Маати вспомнил о гальтах. Если бы Израненного пленила Вандзит, они, без сомнения, погибли бы. Целый народ, все мужчины и женщины, пали бы под ударами незримых мечей и топоров. Это страшная сила, но они собрались тут не за тем, чтобы думать о мести. Поэт накрыл руку Вандзит своей.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Мне очень хочется, чтобы у нас было два поэта. Но если что-нибудь случится, я с радостью приму твою помощь.

Девушка просияла, вдруг подалась к нему и поцеловала в губы. Касание было мимолетным и легким, словно крылышко бабочки. Андат загулькал, всплеснул руками. Вандзит кивнула, будто он ей что-то сказал.

– Нам пора. Мы так долго думали, как к вам подойти, что я пропустила много уроков. Спасибо, Маати-кво. Не могу выразить, как важно для меня знать, что я вам еще нужна.

Маати кивнул, а когда она вышла, опустился на пол. Мало-помалу сердце успокоилось, он задышал глубоко и размеренно. Поэт сидел в полумраке, понурив голову, и думал о природе андатов и о том, на что он сейчас дал согласие. Камень и серое снежное небо словно выпили из него жизнь. Наконец Маати поднялся. От холода его руки побелели, а пальцы на ногах ничего не чувствовали.

Ученицы собрались на кухне. Стены были исписаны строками пленения – Эя набросала три или четыре варианта, не похожих друг на друга ни структурой, ни выражениями. Увлеченная работой, она едва взглянула на Маати, наскоро изобразила позу гостеприимства и тут же снова развернулась к нему, уже с тревогой. Ирит, весело болтая, усадила его возле очага, вручила пиалу с чаем. Большая и Маленькая Ке беседовали о разнице увечий, наносимых мечом и молотом. В других обстоятельствах этот разговор было бы страшно слушать. Вандзит блаженно улыбалась, на коленях у нее сидел Ясный Взор. Маати жестом попросил Эю продолжать, она подчинилась, но с какой-то странной неохотой.

Горячий чай пах весной, в жаровне пылали угли. Голоса окружающих были полны решимости и надежды, никто не унывал, но тут Маати встретил взгляд черных глаз андата, и на сердце снова стало тяжело.

После урока все разошлись, на кухне осталась только Вандзит – она кормила андата грудью, тугой от молока. Маати направился в свою комнату. Непонятно почему, но он чувствовал себя совсем разбитым и еле волочил ноги. Как он и надеялся, у его двери ждала Эя.

– Вы делаете успехи, – сказал поэт. – Мне понравилось решение, которое предложила Ирит.

– Да, в этом что-то есть, – согласилась она, входя за ним в комнату.

Маати опустился в кожаное кресло и вздохнул. Эя раздула угли в очаге, подсыпала щепок и положила сверху кривую дубовую ветку. Взяла стул, села рядом с поэтом.

– Как продвигается работа? – спросил он.

– Неплохо.

Она взяла запястья Маати, посидела, глядя куда-то поверх его левого плеча, потом отпустила правую руку и начала сжимать кончики его пальцев.

– Эя-кя?

– Не обращай внимания. Это привычка. Работу я скоро завершу. Хочу попробовать еще кое-что, но это уже мелочи.

Пол-ладони она говорила о трудностях, касавшихся определений, смыслов и длительности ее пленения. Маати слушал, покорно позволяя себя осматривать. За окном опять пошел снег, с белого неба летели серые хлопья. Поэт не смог бы их различить, если бы не Вандзит.

– Согласен, – кивнул он, когда Эя закончила и одернула его рукава. – Ты думаешь…

– Все будет готово еще до Ночи свечей, но есть одна сложность. Нам нужно уехать отсюда. Лучше всего в Утани, Патай тоже сойдет. Мы с тобой можем отправиться в путь завтра утром, остальные догонят.

Маати рассмеялся тихонько.

– Не вини себя, Эя-кя. Я понимаю, почему ты отпустила Ашти. Не волнуйся. Даже если она и рассказала о нас кому-то, стоит им сюда сунуться, Вандзит их ослепит и мы легко сможем улизнуть. Сила андата…

– У тебя больное сердце. А здесь нет ни трав, ни бани. Я ничем не могу тебе помочь, – ответила она устало.

Маати почувствовал, как улыбка сползла с его губ. В глазах Эи задрожали слезы. Поэт изобразил позу отрицания.

– У тебя плохой цвет лица, скачет пульс. Твоя кровь загустела, стала темной. Такая у меня работа, дядя, – замечать признаки болезни и делать выводы. Сейчас я смотрю на тебя и вижу человека, чья кровь течет все медленнее.

– Не выдумывай, все со мной хорошо. Я просто не выспался. Уж ты-то должна понимать разницу между недугом и усталостью.

– Я не…

– Я здоров! – выкрикнул поэт, хлопнув по подлокотнику. – Нельзя нам бежать прямиком в пасть зимы. Ты больше не целительница. Забудь об этом. Ты поэт, спасительница народа.

Она взяла его руку и стала нежно гладить. Оба молчали, и в комнате наступила тишина, лишь пламя потрескивало да ладонь чуть слышно шелестела по коже. Одна слеза все-таки выкатилась, оставив на щеке Эи черную дорожку. А Маати и не замечал, что она подводит глаза сурьмой.

– Ты самая драгоценная из моих учениц, – тихо сказал он. – В мире не было еще поэта важнее тебя.

– Я просто женщина. Работаю изо всех сил, но я устала, а тьма вокруг все сгущается. Если не могу справиться со всеми бедами, дай помочь хотя бы тебе.

– Со мной все будет хорошо. Я уже не молод, но умирать пока не собираюсь. Вот закончим пленение, и тогда вози меня хоть по всем баням Империи, я слова против не скажу.

По щеке Эи пробежала еще одна слеза. Маати осторожно промокнул ее рукавом.

– Не тревожься. Если хочешь, я буду отдыхать побольше. Притворюсь, что мои кости хрупкие как стекло. Тебе нельзя отвлекаться и думать обо мне. Люди Хайема – вот кому нужна твоя забота.

– Можно мне съездить в Патай за травами?

– Нет, нельзя.

– Тогда пошлем за ними Большую Ке. Не могу же я стоять в стороне и ничего не делать.

– Ладно-ладно. – Маати примирительно поднял руку. – Подождем до утра и поговорим с Большой Ке. А может, завтра ты поймешь, что я переутомился, и мы забудем об этом.

Его слова ничуть не успокоили Эю. Наконец она ушла. Стемнело, и Маати стало совсем тоскливо. Он был как чужой в этом притихшем, неподвижном мире.

Сына он потерял, друзья стали врагами. В целом мире не найти человека, к которому относились бы с таким презрением. Эя, конечно, ошибается. Сейчас он здоров, но пройдет время, и его одолеют недуги. Все смертны. Большинство уходит в забвение, а тех немногих, кто остается в истории, не всегда вспоминают добрым словом.

Маати поднес к пламени очага ночную свечу. Фитилек загорелся, воск зашипел, капая на угли. Поэт взял свою книгу, сел поближе к огню и начал читать.

Я, Маати Ваупатай, – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое.

Это уже неправда. Поэтов трое, и одна из них – женщина. С тех пор как его перо начертало эти строки, мир изменился. А сколько еще из того, что написал Маати, устарело, невозвратно кануло в прошлое? Он медленно читал, следя за ходом своих размышлений. Свеча лила на бумагу теплый свет, буквы уплывали вглубь страниц, словно те были гораздо больше и находились где-то вдалеке. Пламя грело ноги, превращая твердое дерево в пепел мягче снега.

Старый поэт не ожидал, что в его книге столько желчи. В этих строках, подумал он, сквозит ненависть. Вряд ли Маати вкладывал ее в слова намеренно, и все же, сидя наедине со своим больным сердцем, он ясно видел, что она там есть. Он ненавидел Оту и гальтов, это вполне понятно, но, кроме них, – Семая. И Лиат, о которой писал очень часто и в таких выражениях, которых она не заслужила. Ненавидел богов и весь мир. А значит, с болью признал Маати, ненавидел себя самого. Последнюю страницу он читал в слезах.

Старый поэт взял брусок туши и новое перо, зажег все лампы и свечи и сел к столу. По середине страницы он провел черту, обозначив перемену в книге и в себе, выразить которую пока не мог. Смочил тушь, но понял, о чем напишет, лишь когда прикоснулся пером к бумаге. Острый кончик сухо шуршал, словно ящерка, что бежит по камням.

Если бы мог, я начал бы все сначала, с самого детства. Я прожил бы жизнь по-другому. Сегодня мне сказали, что мое сердце слабеет. Оглядываясь на человека, которым я был до сих пор, я думаю, что оно всегда было слабым. Его разбивали вдребезги слишком часто и складывали, собрав не все осколки.

Наверное, это крик труса, но я не хочу умирать. Я должен увидеть исцеление мира, дожить хотя бы до этого дня.

Он помедлил, глядя на последние слова: тушь на кончике пера кончалась, и линии вышли нечеткими, блеклыми.

Эя лежала в постели. Уснула, даже не сняв халата. Дверь была открыта. Маати поскреб по ней ногтем, и женщина открыла глаза.

– Дядя? – удивилась она, зевая. – Что-то случилось?

– Ты говорила сегодня о моей крови. Это и в самом деле так? Ты уверена?

– Да, – ответила она, не раздумывая.

– Возможно… – Маати кашлянул. – Возможно, нам стоит отправиться в Утани.

В ее глазах снова заблестели слезы, но теперь она улыбалась. Это была первая искренняя улыбка с тех пор, как она приехала из предместья. С тех пор, как Вандзит ослепила гальтов.

– Спасибо, – сказала Эя.

* * *

Решение всех удивило, и тем не менее, когда из-за туч выглянуло полуденное солнце, во дворе уже стояла повозка, куда сложили книги и восковые дощечки, запас еды и мехи с вином. Лошадей запрягли и навьючили. Шестеро путешественников, закутанных в теплые халаты, – семеро, если считать Ясного Взора, – были готовы отправиться в дорогу. Ждали только Ирит – она вдруг вспомнила, что оставила в школе какую-то безделушку.

Маати плотнее запахнулся в халат. Повозка тронулась, и низкие каменные постройки с трещинами в стенах и заснеженными крышами остались позади. Дыхание клубилось облачками, стирая границу между небом и белой землей.

Рядом сидела Вандзит, укутав Ясного Взора в свой плащ. Лицо девушки было бледным и отрешенным, кожа под глазами потемнела. Андат все время ерзал. Большие колеса забрасывали в повозку снег, и Маати рассеянно смахивал его обратно. До главного тракта было ехать целую ладонь, а то и побольше, пройдет еще день, и они свернут на проселочные дороги, что приведут к дворцам Утани, сердцу Империи. Маати заметил, что думает об Оте-кво. Вернется ли тот в столицу, на золотой трон? А может, останется в Сарайкете и будет решать, как перевезти в страну тысячи слепых женщин из Киринтона, Актона и Марша.

Маати попробовал представить старого друга и врага, но не смог. Правда, они с Отой не виделись уже лет пятнадцать. Любые воспоминания стираются, подумал он, и все в конце концов уходит в белую пелену забвения.

Под снегом не разобрать было, где дорога, а где луг. Первый поворот определили по группке тонких деревьев и невысокой каменной изгороди. Маати смотрел, как исчезают за склоном холма темные чертоги. Вряд ли ему суждено увидеть их еще раз, но он не забудет тепло кухни и смех, первое пленение, совершенное женщиной в доказательство того, что новая грамматика действует. Так лучше, чем видеть в школе место кровавой бойни, учиненной гальтами, или скорбный приют мальчишек, брошенных родственниками.

Вандзит вздрогнула и побледнела еще больше. Маати изобразил позу беспокойства и утешения. Девушка покачала головой.

– Он еще никогда не видел большого мира. В первый раз покинул дом.

– Испугался? Ничего, скоро привыкнет.

– Нет. Все куда хуже. Он счастлив. Очень счастлив, что уезжает, – сказала девушка тихим безжизненным голосом. – Все, что вы рассказывали о тяготах поэтов, – правда. Я чувствую его где-то в глубине сознания. Он так и рвется прочь.

– Такова его природа, – сказал Маати. – Хочешь, я расскажу, как сделать твою ношу легче?

Вандзит отвела глаза. Ее губы совсем побелели.

– Не надо. Все у нас будет хорошо, просто сегодня день тяжелый. Мы найдем другой дом, вылечим вас, и все наладится. Но когда настанет время пленить Израненного, старых ошибок я не повторю.

– Наши дела не так уж плохи. Вряд ли до тебя дойдет очередь.

На миг она широко раскрыла глаза, потупила взор, улыбнулась нежно и чуть ли не игриво.

– Да, конечно. У нас получится. Я просто думаю вслух, не обращайте внимания.

Маати кивнул и прислонился спиной к бортику повозки – сквозь толстый халат было совсем не жестко. Сундуки и ящики, связанные веревками, со скрипом покачивались. Ирит и Маленькая Ке запели, к ним присоединились Эя и Большая Ке. Только поэт и Вандзит сидели молча. Маати прикрыл глаза, тайком наблюдая за девушкой из-под ресниц.

Андат снова завозился и начал было хныкать. Вандзит стиснула губы, ее лицо словно окаменело. Она посмотрела на Маати, но тот притворился спящим. Остальные пели, глядя на дорогу, и не видели, как девушка вытащила Ясного Взора из-под плаща и уставилась на него. Ребенок молотил ручками, дрыгал пухлыми ножками. Он злобно заворчал, и Вандзит потеряла терпение.

Она тряхнула ребенка так, что его большая голова запрокинулась. Андат испуганно открыл ротик и разрыдался. Вандзит поглядела по сторонам, но того, что произошло, никто не заметил. Она снова прижала ребенка к груди и принялась баюкать его, ласково утешая. Тот отбивался, хныкал. По щекам Вандзит катились горькие слезы, и она утирала их рукавом.

А ведь такое, наверное, случалось уже не раз. Много лет назад Маати сам ухаживал за малышом и понимал, как это непросто. Но тут все куда сложнее. Он задумался, каково жить, когда твой ребенок тебя ненавидит и хочет лишь свободы. Вся тоска, вся злость, в которой черпала силы Вандзит, воплотились в одном существе, и оно готово на все, лишь бы сбросить оковы. Сначала Вандзит предал жестокий мир, а теперь – мечта, ставшая плотью.

Девушка обрела ребенка из своих снов. И этот малыш хочет умереть.

Маати вспомнились слова Эи. И как мы только могли подумать, что эта сила способна творить добро?