Был полдень. Император шагал по извилистой дорожке, ведущей из дворца к старому дому поэта. С тех пор как Ота еще мальчишкой впервые попал сюда, многое изменилось. Раньше тропинку посыпали мраморной крошкой, а по бокам тянулся бордюр из промасленного дерева. Мостик над прудом почернел от времени, перила стали шершавыми. Роща вокруг дома сгорела, на ее месте посадили белые дубки – тоненькие, долговязые, сейчас они чем-то напоминали подростков, но пройдут годы, и могучие ветви поднимутся к небесам.

Император постоял на мосту, глядя в темную глубину. Под широкими листьями лилий медленно проплывали оранжевые, белые, золотистые карпы. С поверхности пруда на него смотрел усталый старик. Белые волосы, землистая кожа, впалые щеки, сутулые плечи. Ота поднял руку, и близнец сделал то же самое, они будто поздоровались, как старые друзья.

Дом почти не изменился. На первом этаже стены по-прежнему раздвигались, превращая его в подобие беседки. Полированное дерево мягко поблескивало под осенним солнцем. Император невольно представил, что сейчас увидит на ступеньках Маати – шестнадцатилетнего мальчика, гордившегося коричневыми одеждами поэта. Или Хешая с широким жабьим ртом. Того самого Хешая, которого Ота убил, спасая невинные жизни. Или его прекрасного и таинственного раба – андата Бессемянного.

Вместо них на диване, обтянутом шелком, сидел Фарер Дасин с книгой в одной руке и трубкой в другой. Ота подошел без всякой торжественности, словно купец или рабочий, не обремененный тяготами высокого положения. Гальт закрыл книгу.

– Приветствую, высочайший, – сказал он по-хайятски.

– Доброго дня вам, Фарер-тя.

– Я тут один. Жена и дочь отправились куда-то во дворцы. Кажется, супруга одного из ваших придворных решила похвалиться богатством под предлогом, будто хочет спросить, хороши ли ее шелка.

– Трудно удержаться, если зрители достойные. Не думал, что Ана-тя проявит к этому интерес.

– Если честно, я тоже. Наверное, женщин мне никогда не понять.

Что скрывалось за легким панибратским тоном гальта – предложение мира или желание оскорбить? Вероятно, и то и другое. Над его трубкой поднимался дымок с запахом вишни и коры.

– Я вам не помешал? – спросил Ота.

– Нет, нисколько. Располагайтесь. Правда, слугу я отпустил.

Ота, император Хайема, развернул кресло с деревянной спинкой и сел лицом к гальту.

– Странно, что вы решили поговорить со мной, – заметил Фарер. – Мы ведь общаемся через мою жену и дочь.

Император ответил не сразу. В воздухе тоненько зазвенели комариные крылышки. Фарер Дасин ждал, пристально глядя на Оту.

– За последний год мы беседовали с вами не раз, Фарер-тя. Я никогда не отказывался от встречи. Что до ваших родных, то в случае с госпожой Дасин у меня просто не оставалось выбора: советники хотели отклонить мое предложение и я обратился за помощью к их женам. А ваша дочь пришла ко мне сама. Я ее не звал.

По серо-зеленым глазам Фарера догадаться о его мыслях было не проще, чем разглядеть, что лежит на дне морском.

– Зачем вы пришли, высочайший?

– Говорят, из-за того что вы дали мне корабли, ваше положение в Совете пошатнулось. Я хотел бы вам чем-нибудь помочь.

Дасин затянулся, обвел рукой пруд и дворцы. Когда он заговорил, слова поплыли по воздуху серыми облачками.

– Я всех подвел, знаю. Меня вынудили согласиться на союз с вами, многих других советников – тоже, и за это уважать меня не перестал никто. Кроме разве что жалкой горстки ваших искренних сторонников, но они и так не были обо мне высокого мнения. А вот за то, что я сдался и помог вам с флотом, – другое дело. Те, кто превозносил Ану за ее отповедь, теперь думают, что я игрушка в руках девчонки, которой нет и двадцати. И беда в том, что они правы.

– Вы ее любите.

– Слишком люблю, – мрачно сказал Фарер. – Настолько, что поступаюсь принципами.

На вздох император позабыл обо всем, его мысли полетели на запад – где-то там Идаан охотилась на свою жертву. Ота заставил себя вернуться.

– Город, который вы поможете защитить – бесценен, – сказал он. – Люди, чью жизнь вы спасете, не перестанут вас уважать, узнав, что вы прислушались к мудрым словам дочери.

– Конечно, – усмехнулся Фарер Дасин. – Но эти люди не входят в Совет.

– Да, не входят, – кивнул император. – Вы, кажется, вкладываете деньги в торговлю сахаром? К востоку от Сарайкета есть плантации тростника, но в основном мы покупаем его на Бакте. Там он лучше растет. Если Чабури-Тан падет, и нам, и всем народам, отсюда до Западного края, придется туго.

Фарер неопределенно хмыкнул.

– Вы не представляете, как много купеческих судов с Бакты приходит в Чабури-Тан. Сарайкет в этом смысле, конечно, важнее, но все-таки. Остров очень удобно расположен. На юге это одно из лучших мест для торговли. С Обаром, Эймоном. И с Дальним Гальтом, кстати, тоже. Вы знаете, что почти вся руда из Дальнего Гальта идет через Чабури-Тан?

– Далеко не вся, с тех пор как вы подняли налоги.

– Налоги устанавливаю не я. Я только назначаю чиновников, управляющих гаванью. Они платят за это определенные суммы, а потом стараются набить свои сундуки.

– И как долго они занимают должность?

– Пока император ими доволен. Пока я считаю, что они хорошо работают, содержат в порядке гавань и заботятся, чтобы поток судов не иссякал. Они могут служить мне годами. А если они не справляются и просят прислать подмогу для спасения города, я могу их и заменить.

Увидев хмурое лицо Фарера, Ота понял, что день удался. Правду говоря, император питал к гальту такую же неприязнь, как тот к нему. Два народа враждовали давно, и, какие бы совместные планы ни строили Ота с Иссандрой, их поколению суждено было умереть врагами.

То, что Ота делал сейчас – пусть и против собственных чувств, – он делал для будущих поколений. И чем меньше ему оставалось жить, тем больше эта долгая игра затягивалась.

Фарер кашлянул, прищелкнул языком и наклонился.

– Простите, высочайший, – произнес он, снова обращаясь к императору, как подобает. – Так что же вы мне предлагаете?

– Я мог бы назначить вас или ваше доверенное лицо начальником гавани Чабури-Тана, – сказал Ота. – Полагаю, это докажет, что мое стремление объединить наши народы не ограничивается только заключением браков.

– А еще убедит советников, что я не просто игрушка в руках жены и дочери, но ставленник императора и мздоимец.

В голосе Фарера не слышалось негодования – скорее усмешка. Ота вытащил из рукава книжечку и протянул ему.

– Отчеты о доходах гавани. Фарер-тя, Хайем – империя павших городов, но когда-то мы были сильны и даже теперь, спустя много лет, не утратили могущества.

Зажав трубку в зубах, гальт взял книгу и начал перелистывать тонкие страницы. Ота ждал. Фарер дошел до итогов за четыре месяца, и его брови поползли вверх. Они поднялись еще выше, когда он увидел суммы за полгода.

– И что я должен сделать?

– Вы уже сделали – одолжили мне суда и воинов. Пусть советники увидят, какие плоды это принесло.

– Вы готовы потратить столько золота, только чтобы вызвать их зависть?

– Ана-тя отказалась выйти за Даната. Надеюсь, она еще передумает. В таком случае я предлагаю деньги деду своего внука.

– А если не передумает?

Фарер прищурил глаза, словно купец, который не верит слишком выгодному предложению.

– Если нет, значит я поставил не на ту фишку. Мы с вами игроки, Фарер-тя. Уже потому, что встаем с постели утром.

Глаза Фарера Дасина потеплели, он рассмеялся и сунул книгу за пояс. Император изобразил позу окончания переговоров, придав ей оттенок доброго исхода. Вряд ли Дасин поймет, но Оте было все равно. Он сделал это больше для себя, чем для гальта.

Обратный путь показался ему короче и пробудил не так много воспоминаний. Император вернулся в свои покои, слуги облачили его в парадные одежды. Начался новый день, долгий и полный забот, одна за другой потянулись встречи и церемонии. Из-за противоречивых слухов о судьбе договора с гальтами настроения купцов и государственных мужей качались из стороны в сторону, как мачта корабля на океанских волнах. Ота делал все возможное, чтобы успокоить подданных, и пока ему это удавалось.

В середине осени солнце рано уходило за горизонт, но до заката император успел встретиться с главами гальтских и хайемских каменщиков – у них возник спор по поводу условий договора, утвержденного гальтскими властями. Затем Ота принял двух сановников из Верховного Совета и трех представителей утхайема. Самым приятным событием дня стало явление испуганного обарского посла – тот привез дары и заверения в дружбе его маленького народа с Империей.

Вестей от Идаан или Эи все не было. Наверное, сестра еще путешествовала по дорогам где-то между Сарайкетом и Патаем. Вряд ли она могла написать ему так скоро, но всякий раз, когда слуга подавал сложенный листок бумаги, Ота ломал печать затаив дыхание.

Вечер начался пиром в честь Баласара Джайса и того, что гальты называли вторым флотом, а утхайемцы между собой пренебрежительно именовали «другими кораблями». В главном чертоге колыхались рукава дорогих халатов и шелковые знамена. За ширмами музыканты тихо наигрывали гальтские мелодии, в которые вплетались голоса рабынь. Лампы цветного стекла разливали свет, превращая все вокруг в какой-то иной, волшебный мир. Ота и Баласар сидели на возвышении. Данат в черно-золотых одеждах расположился среди отпрысков знатнейших семей. Среди них была и Шийя Радаани. Фарер Дасин и его супруга пришли, но император нигде не видел Ану. Он постарался не думать, что ее отсутствие – дурной знак.

Кушанья и напитки готовили самые искусные повара, каких только удалось найти. Гальтская пища если не стала легкой, то, по крайней мере, не ложилась в желудок мертвым грузом. Подавали блюда, представлявшие каждый из городов Хайема, а к ним изысканные вина со всего света.

Мир – вот какое послание вложил Ота в это празднество. Если мы посылаем своих воинов сражаться бок о бок, пусть между нами будет мир. Всеобщего согласия достичь невозможно, так пусть оно воцарится хотя бы здесь. Императору было приятно видеть, как беседуют друг с другом молодые люди обоих народов. Жаль только, многие места утхайемцев пустовали.

Ота не замечал, что Иссандра покинула зал, пока не принесли записку. К Баласару подошел юный слуга зим шестнадцати и подал ему коробочку из чеканного золота. Полководец развернул листок, прочитал, кивнул и жестом отпустил мальчика. Поблизости заиграла нежная, задумчивая мелодия. Баласар наклонился к Оте, словно им мешает говорить музыка.

– Это вам, – шепнул гальт.

Господин Джайс, пожалуйста, как можно быстрее передайте эту записку императору. Желательно, чтобы никто не догадался, кому она предназначена, однако медлить нельзя. Высочайший, простите меня за это послание, но я подозреваю, что в лунном саду третьего дворца скоро произойдет нечто важное. Вам нужно успеть до начала представлений. Покиньте зал под каким-нибудь предлогом. Я жду.

Внизу стояла печать Иссандры Дасин.

Баласар посмотрел на императора, тот спрятал записку в рукав. До выхода танцовщиц и акробатов, дрессированных собак и пожирателей огня оставалось меньше чем пол-ладони. Времени было в обрез.

– Мне это не нравится, – сказал Ота на ухо Баласару.

– Думаете, вас хотят убить? – спросил тот.

– А такое возможно?

Полководец с улыбкой оглядел собрание, стрельнул глазами туда-сюда, будто проверял – не прячутся ли где-то лучники.

– Она передала записку через меня. На месте убийцы я бы не стал привлекать свидетелей. Однако возьмите охрану на всякий случай.

Император чувствовал тяжесть в рукаве – листок был невесомым, как перышко, однако завладел всеми его помыслами. Ота уже почти решил не ходить, но тут, когда трубы возвестили начало представлений, заметил, что и Данат куда-то пропал. Император потихоньку спустился с возвышения, взял двух стражей, которых знал в лицо, и направился к третьему дворцу.

В лунном саду когда-то был театр. На склоне огромными полукружиями вытянулись ряды сидений из резного камня, заросшие мхом и белым плющом. Внизу находились три деревянные двери. Они вели в коридоры, где раньше актеры и музыканты ждали своего выхода. В садах было темно, ни один фонарь не освещал дорожки. Воины следовали за императором бесшумно, как тени.

– Ота-тя, – шепнул женский голос. – Сюда! Быстрее.

Под ивой, густо оплетенной плющом, стояла Иссандра. Ота подошел, изобразил позу вопроса. Госпожа Дасин неодобрительно поглядела на стражу, но смирилась. В темноте было почти не видно ее лица. Она помахала рукой, чтобы все подошли поближе.

– Что тут происходит? – спросил Ота, присев на корточки.

– Тихо. Они, наверное, уже здесь. Вот! Молчите.

Одна из дверей внизу приоткрылась, свет фонаря лизнул траву и черную землю. Ота прищурился. На сцену вышла Ана Дасин. На ней был плащ из грубой ткани, а под ним простенький крестьянский халат, однако лицо и прическа выдали бы ее даже в самом темном зале чайной. Ана, очевидно, не хотела, чтобы по пути сюда ее кто-то узнал, но совсем не обратила внимания на тонкости. Девушка подняла фонарь, огляделась и села в каменное кресло.

– Что за… – шепнул Ота.

Иссандра приложила к его губам ладонь. Один из воинов подался вперед, император жестом остановил его. Мало кто имел право затыкать рот владыке Хайема, но Ота сгорал от любопытства, а кроме того, это нарушение этикета его нисколько не оскорбило.

Скрипнула другая дверь. Оттуда вышел Данат. Император знал, что провалится сквозь землю от стыда, если дети обнаружат его в засаде, а потому замер, едва дыша. Когда юноша заговорил, Оте было слышно каждое слово.

– Я получил твою записку.

– А я твои стихи, – ответила Ана.

В темноте невозможно было увидеть, покраснел ли Данат, но Ота по движениям понял, как тот смутился.

– А, стихи, – пробормотал сын.

Император легонько толкнул Иссандру и одними губами шепнул: «Стихи?» Она указала на сцену.

– Я не игрушка, – заявила Ана. – Если это очередная хитрость наших родителей, передай им, что они зря старались. Я тебе не верю.

– Думаешь, я тебя обманываю? И где же в моих словах неправда?

– Так ты мне и признался.

Данат сел, подвернув под себя одну ногу и согнув другую в колене. Он посмотрел на девушку, точно актер какой-то древней пьесы. В тусклом свете юноша выглядел озадаченным.

– Спрашивай, – сказал он. – Давай же. Обещаю ответить честно.

Ана скрестила руки, сурово сдвинула брови, глядя на него, как судья из предместья.

– Ты пытаешься меня соблазнить?

– Да, – невозмутимо ответил Данат.

– Зачем?

– Ты мне нравишься.

– И только? Не в угоду своему отцу или моей матери?

Данат рассмеялся. Страж за спиной Оты переступил с ноги на ногу, зашуршали сухие листья, но дети внизу ничего не заметили – им было не до того.

– Началось все с этого, – признал Данат. – Политический союз. Возрождение мира. Очень заманчиво, но на стихи такое не вдохновляет.

Ана поискала что-то за поясом и вытащила сложенный листок бумаги. Данат нерешительно протянул руку и взял его. Молодые люди замолчали. Ота почувствовал, как насторожилась Иссандра. Ана вернула подарок. Но тут девушка заговорила, и ее мать вздохнула с облегчением.

– Прочти это. Вслух.

Ота закрыл глаза и взмолился всем богам, чтобы в засаде никто не чихнул. Он еще никогда не испытывал такой мучительной неловкости. Данат кашлянул и начал читать.

Стихи были ужасны. Юноше не хватило познаний в гальтском, чтобы подобрать рифмы. Образы он взял слишком простые, плотское влечение так и проглядывало в неуклюжих и двусмысленных фразах, однако хуже всего был тон – Данат бубнил с выразительностью жреца. В конце последней строфы голос молодого человека сорвался. Наступила тишина. Один из стражей вздрогнул от беззвучного смешка и замер.

Данат сложил листок и протянул Ане. Та помедлила и взяла его.

– Теперь вижу. – Как ни странно, ее голос потеплел.

Ота не верил своим глазам, но стихи девушку явно тронули. Данат встал и немного подвинулся к ней. Язычки пламени в фонарях затрепетали. Молодые люди смотрели друг другу в глаза. Ана вдруг отвернулась:

– У меня есть возлюбленный.

– Я уже заметил, – усмехнулся Данат.

Девушка покачала головой. Тени скрывали, что написано у нее на лице.

– Я не могу. Ты прекрасный человек, Данат. И больше достоин императорского титула, чем твой отец. Но я поклялась. Поклялась перед всеми…

– Не верю, – сказал Данат. – Я почти тебя не знаю, Ана-кя, но, по-моему, если ты что-то решила, тебя сами боги не остановят. Признайся, что я тебе не по душе, только не говори, что отказываешь мне из страха.

Ана хотела что-то сказать, запнулась и умолкла. Данат подвинулся еще ближе, девушка шагнула к нему.

– Ханчат знает о нашей встрече? – спросил юноша.

Ана едва заметно качнула головой. Данат взял ее за плечо и нежно развернул к себе. Быть может, Оте показалось, но девушка чуть наклонила голову к руке его сына. Данат поцеловал Ану в лоб, потом в губы. Она положила ладонь ему на грудь, однако не оттолкнула. Юноша отступил сам.

Он прошептал что-то, поклонился на гальтский манер, взял фонарь и ушел. Ана опустилась на землю. Все ждали – одинокая девушка и четверо тайных соглядатаев, у которых уже начали затекать ноги и спина. Ана всхлипнула, порывисто встала и, подхватив свой фонарь, скрылась за дверью. Ота, шипя от боли, выбрался из укрытия. Там, где его колени упирались в листья плюща, на халате остались зеленые пятна. Воины почтительно отошли.

– Что ж, неплохо, – сказала Иссандра.

– Согласия на брак я не услышал.

Несмотря на очевидную перемену в настроениях девушки, Ота злился – он чувствовал себя лжецом, предателем.

– Если и дальше так пойдет, она согласится. Нужно время. Уж я-то знаю свою дочь. Видела, как это бывает.

– Неужели? Вот странно: я тоже знаю своего сына, но ничего такого не видел.

– Тогда, наверное, Ане повезло, – сказала женщина со странной грустью.

Луна ушла за облако, и вокруг стало еще темней. Иссандра стояла перед ним, гордо вскинув голову, и улыбалась краешком губ. А она интересная женщина, подумал Ота. Не красавица в привычном смысле слова, но это лишь добавляет ей очарования.

– Брак таков, каким мы его делаем, – сказала она.

Ота подумал и изобразил позу согласия, придав ей оттенок легкой печали, хоть и не знал, поймет ли это госпожа Дасин. Она кивнула и ушла, оставив его с воинами.

Император покорно выстрадал пир до самого конца и вернулся к себе в покои. Он был уверен, что не уснет. Похолодало. Тепло очага согревало ноги. Страх, мучивший его все эти месяцы, не ушел, только ослабил хватку. В этот самый час под звездами все продолжали играть свою пьесу. Ана и Данат – легкими прикосновениями и шепотом, Иссандра и Фарер Дасин – в молчании, которое говорит больше слов, если люди знают друг друга всю жизнь. Идаан шла по следу, Ашуа Радаани охотился на заговорщиков, Синдзя преследовал врага. Только Ота сидел в одиночестве, без сна и без дела.

Он закрыл глаза и попытался представить рядом с собой Киян, почувствовать ее в аромате дыма, в песне, что долетала издалека. Почти поверил, что она здесь, только голосок в глубине сознания подсказывал: это неправда.

Завтра он снова отдаст свое время десяткам мужчин и женщин. Снова пройдут церемонии, встречи, аудиенции. Может, все получится так же хорошо, как сегодня, и тем не менее он закончит день в своих покоях, чувствуя себя не победителем, а разбитым слезливым стариком. Сколько людей при дворе – и в мире – стремится к власти. Ота, император Хайема, давно уже понял: она ничего не меняет.

Он спал крепко, без сновидений, а когда проснулся, все гальты ослепли.