Маати недовольно взглянул на листы. Захотелось бросить их в жаровню, что потрескивала углями у него на столе. Эя, сидевшая напротив, тоже хмурилась.

– Ты права, мы ходим по кругу.

– Что с тобой? – спросила она, хотя прекрасно все понимала.

С тех пор, как Вандзит пленила андата, работать стало невозможно. Все ученицы, если не считать Эю, постоянно отвлекались. Стоило Ясному Взору захныкать, как они тут же бросались к младенцу, прервав беседу. Словно зачарованные, целое утро могли наблюдать, как он ползает. Быть может, Маати переоценивал его способности, но поэту постоянно казалось, что андат прекрасно знает, какое действие производит его беззубая улыбка. И особенно старается вызвать восхищение Ашти Бег.

Сама Вандзит почти ни с кем не общалась. Целыми днями она сидела с ребенком, кормила его грудью, глядя на воду или в пространство перед собой. Поэту было жаль ее. Девушка показала ему невероятные чудеса, которые открыла благодаря новому дару, и Маати радовался им не меньше, чем она сама. Однако все эти восторги означали, что она не работает вместе с другими над пленением Израненного.

– У нас есть один выход, – сказала Эя. – Можем проводить уроки по утрам, после завтрака, а не тогда, когда за плечами целый день. Будем начинать со свежими силами.

Маати кивнул – больше для того, чтобы показать, что слышал ее. Он снова пробежал пальцем по строчкам пленения, стуча ногтем всякий раз, когда замечал что-то не то. По опыту знал, как можно все испортить. В первые годы учебы, когда Маати был еще юным поэтом, дай-кво рассказывал, что из-за слишком усердной работы мысли теряют ясность. Верный способ свести все усилия на нет – создать нечто вполне достойное и не остановиться вовремя. С каждым дополнением сохранить структуру все труднее, под конец она становится слишком громоздкой и рушится.

Пожалуй, Маати с Эей зашли слишком далеко, исправили много такого, что казалось ошибкой, а на самом деле было просто разницей в подходах.

Эя сделала жест вызова. Маати посмотрел ей в лицо, наверное, в первый раз с тех пор, как она пришла в его комнату.

– По-твоему, я не права? Так и скажи. Я слышала вещи похуже.

Маати не сразу вспомнил, что она предлагала.

– Неплохая идея. Но главная беда – не усталость. Мы преспокойно создали пленение Взора, собираясь по вечерам. А тут, – он помахал стопкой листов, – кое-что другое. Полумеры не помогут.

– Как же нам быть?

Он положил листы на стол:

– Мы сделаем перерыв. На несколько дней забудем о пленении. Можно отправить кого-нибудь в предместье за мясом и свечами или расчистить огороды. Чем-то еще заняться.

– У нас есть на это время? Ведь что угодно могло произойти. А вдруг мой брат женился и девушка уже беременна? Может, весь Гальт посадил дочерей на корабли, а наши мужчины плывут в Киринтон, Актон и Марш. Мы сидим тут, в глуши, где и поговорить не с кем, а на дорогах нет посыльных. Знаю, в таких случаях кажется, что время остановилось. Но оно идет. Мы потратили уже недели. Месяцы. Нам нужно поторопиться.

– И что ты предлагаешь? Прыгнуть выше головы? Мы не можем сделать суровые лица и потребовать, чтобы работа стала лучше. Ты видела больных, которым нужны покой и время? С пленением – то же самое.

– А еще я видела, как больные умирают. Время идет, и, если ничего не предпринять сразу, потом будет уже поздно.

Уголки ее рта горько поникли, кожа под глазами потемнела. Эя закусила губу, качая головой, будто спорила сама с собой и никак не могла согласиться. Уголь в жаровне просел, взметнув облачко искр, похожих на светляков. Одна опустилась на лист бумаги, уже остывшая, серая. Пепел.

– Ты не передумала? – сказал Маати.

– Нет, не передумала. Моему отцу ничего говорить нельзя. Еще рано.

– Тогда можем написать другим. В каждом городе найдутся знатные семьи, которые восстанут против Оты, если узнают, что в мире снова есть андат. Ты всю жизнь прожила при дворе. Два-три надежных человека – больше не нужно. Пошептать на ухо кому надо, пустить слух. Необязательно даже раскрывать, где мы и что именно пленили.

Она запустила в волосы руку. С каждым вздохом в сердце поэта крепла уверенность – Эя согласится, надо только посидеть молча, пусть подумает. Она объявит о победе, и тогда все жители Хайема узнают, что он, Маати Ваупатай, их не предал. Не сдался, не забыл.

– Для этого придется ехать в город, – сказала Эя. – Нельзя же отправить из предместья полдюжины тайных писем, скрепленных моей печатью. Тогда все посыльные на юге узнают, где мы скрываемся.

– В Патай, – подсказал Маати, разжав кулаки. – С пленением лучше не спешить. Мы выиграем время и спокойно все исправим.

Эя посмотрела в окно. Во дворе облетали клены. Налетит сильный ветер, и они станут совсем голыми. С ветки на ветку прыгал воробей – коричнево-серый. Маати различал отметинки у него на крыльях, черные глазки. Впервые за долгие годы старый поэт видел птиц, а не размытые пятна. Он взглянул на Эю и с удивлением обнаружил, что она плачет.

Маати погладил ее по плечу. Она не повернула головы, только прислонилась к нему.

– Почему? – спросила она, будто обращалась к воробью, деревьям и тысячам опавших листьев. – Почему это для меня так важно? Ты ведь знаешь, как я отношусь к тому, что он сделал. У меня ни малейшего сомнения нет: мы поступаем правильно.

– И все-таки.

– Все-таки. Отец огорчится, когда узнает. Казалось бы, я не девчонка, пора бы жить своим умом.

Он хотел сказать что-нибудь, подбодрить, развеять ее сомнения. Эя вдруг насторожилась. Поэт изобразил позу вопроса.

– Там кричали, кажется.

До них долетел пронзительный визг. Маати опомниться не успел, как Эя вскочила и выбежала из комнаты. Он поспешил следом, задыхаясь, а визг все звенел. Переполох был на кухне, там что-то гремело, бахало, шумели голоса. Одни уговаривали всех успокоиться, другие требовали чего-то, но в общем гвалте Маати не мог разобрать чего. Плакал андат. Затем послышался повелительный окрик Эи: «Хватит!»

Маати свернул за угол, сжимая халат на груди – сердце колотилось молотом. На кухне был полный разгром. Горшок с мукой опрокинут, на полу валяются осколки тонкой каменной доски, на которой Ирит обычно резала овощи. Посреди комнаты стояла, вскинув голову, Ашти Бег с ножом, похожая на статую мстительницы. Вандзит забилась в угол, обнимая хнычущего андата. Ирит, Большая Ке и Маленькая Ке испуганно жались к стенам. Эя вела себя спокойно и строго, как мать, которая зовет детей, чтобы отошли от края обрыва.

– Успокойся, Ашти-тя, – сказала она, медленно приближаясь. – Отдай нож.

– Нет! Сначала я найду эту гадину и всажу его ей в сердце!

Ашти Бег повернула голову, и тут Маати увидел, что глаза у нее помутнели, будто их заволокло туманом.

– Отдай нож, – повторила Эя. – Иначе силой отберу. Ты скорее ранишь других, а не Вандзит.

Ясный Взор всхлипнул, Ашти вихрем развернулась. Эя шагнула к ней, схватила за руку и вывернула запястье. Женщина взвизгнула, нож со звоном упал на каменный пол.

– Что… – выдохнул Маати. – Что тут происходит?

Все загомонили, перебивая друг друга. Не ответили только Эя и Вандзит. Они смотрели друг другу в глаза – два поэта, островок безмолвия посреди урагана. Маати вскинул руки, жестом призывая к тишине. Замолчали все, кроме Ашти Бег.

– …Власти над нами. Это неправильно, несправедливо, и я не стану лебезить перед ней, улыбаться и целовать ей задницу только потому, что она – первая!

– Довольно! – воскликнул Маати. – Прекратите! Боги! Боги! Вандзит, пойдем со мной!

Она удивленно вскинула голову, словно только что его заметила. Вся ее злоба мигом улетучилась. Руки дрожали. Эя шагнула вперед, встав между Ашти Бег и ее обидчицей, и Вандзит подошла к поэту.

– Эя, позаботься об Ашти-тя! – Маати взял девушку за руку. – А вы приберите все. Не хочу есть обед пополам с грязью.

Он потащил Вандзит прочь. Андат молчал. Маати прошел по коридору и шагнул на лестницу, которая вела в спальни младших учеников. На кухне снова зашумели, голоса стихли вдалеке. Маати не замечал, куда идет, пока не свернул в боковой коридор. На другом его конце были комнаты с полами из сланцевых плит. Когда-то учителя приводили туда мальчишек, чтобы проучить их лакированной розгой. Маати остановился. Больше всего ему сейчас хотелось ударить девушку, но он сдержался. Она склонила голову.

– И как ты объяснишь все это? – спросил поэт дрожащим от гнева голосом.

– Это все Ашти! Она мне завидует, Маати-кво. Я старалась, терпела, но она не понимает. Я теперь поэт. Я должна заботиться об андате. Нельзя требовать, чтобы я работала не покладая рук, точно служанка.

Ясный Взор повернулся и поглядел на Маати заплаканными черными глазами. Беззубый ротик приоткрылся, совсем как у расстроенного малыша.

– Что между вами произошло?

– Ашти Бег велела мне вымыть горшки после завтрака. Ирит хотела меня подменить, но Ашти оборвала ее на полуслове. Я спокойно объяснила, что не могу. Я стараюсь быть с ней помягче, Маати-кво. Всегда стараюсь.

– И что было дальше?

– Она хотела его забрать. – Вандзит уже не оправдывалась, в голосе звенела ярость. – Она сказала, что присмотрит за ним не хуже других и с удовольствием вернет мне после уборки.

Маати закрыл глаза.

– Она дотронулась до него! – воскликнула девушка с таким негодованием, словно андата отнимали у нее силой.

А может, так оно и было.

– И что ты сделала? – спросил Маати, хотя уже знал ответ.

– То, о чем вы мне рассказали.

– И что же я рассказал?

Ясный Взор загулькал, махнул пухлыми ручонками возле ушей Вандзит – изображать страх и горе ему надоело.

– Вы говорили, нельзя пленить андата, который делает все таким, каким оно должно быть, потому что андаты по природе свободны. Вместо этого нужно создать Израненного, применить его силу наоборот и вылечить женщин. Вот мы и применили наоборот свою силу.

Ребенок довольно агукнул. Возможно, это была только игра воображения, но Маати почудилось, что андат гордится собой. Ясный Взор. Иначе – Слепой.

В груди разлился жар, поэт стиснул губы и покачал головой – его распирал не столько гнев, сколько досада.

– Он водит тебя за нос. Я же говорил! Андат хочет вернуть свободу. Каким бы он ни был, он всегда старается ускользнуть. Он много дней ластился к Ашти Бег и всем остальным именно для того, чтобы вас поссорить. Ты должна знать себя лучше, чем он. Смотри на вещи как взрослая женщина, а не как обиженная девочка.

– Но она…

Маати приложил два пальца к ее губам. Андат затих, глядя на него с ненавистью.

– Такой силы, как у тебя, нет ни у кого в мире, – сказал поэт. Хотел помягче, а вышло очень сурово. – Ты в ответе за эту силу. В ответе! Я пытался тебе объяснить, а теперь вижу, что не сумел. Поэты – не простые мужчины… или женщины. Мы не моряки, не плотники, не воины. Пленить андата – все равно что завладеть маленьким божком. Это большая ответственность. Понимаешь?

– Да, Маати-кво, – шепнула она.

– Как-то не верится. Особенно после того, что ты натворила.

Она заплакала. Маати уже хотел сказать еще что-то хлесткое, но вдруг осекся. На вздох он снова стал мальчиком. Вспомнил тонкие одежды, зимний холод, слезы на щеках. В этом самом коридоре его дразнили старшие ученики, бил Тахи-кво, злой лысый Тахи, который потом стал даем-кво. Почему наставники были так жестоки? Чувствовали они такую же злость и страх, как он сейчас, или просто исполняли свой долг?

– Верни ей зрение, – сказал поэт. – Сделай все как было и никогда, никогда не применяй эту силу, чтобы кому-то мстить.

– Хорошо, Маати-кво.

– И помой посуду, когда придет твоя очередь.

Вандзит приняла позу обещания и благодарности. Она ушла, тихо всхлипывая, и Маати стало стыдно. Если бы они жили в городе, он отправился бы сейчас в баню или на площадь, послушал, как поют на углах нищие, купил что-нибудь перекусить у торговца с тележкой. Чаще всего он искал утешения в вине или музыке, реже – в азартной игре, и никогда в любовных утехах. Здесь идти было некуда. Разве что на огород или холмы, что к западу от школы. Он покинул каменные чертоги, полные воспоминаний.

Маати сидел на пустынном склоне, глядя, как солнце совершает свой путь по небу, и думал о тысяче вещей сразу. Он был с Вандзит слишком суров или недостаточно строг? В пленении Израненного давно пора поставить точку, или они упустили что-то из виду? Работа безнадежно испорчена или вот-вот станет лучше? Виновата ли Ашти? А может, она права? А может, все сразу? Маати закрыл глаза, и от солнца под веками все окрасилось алым.

Мало-помалу он успокоился. Мимо скользнула ящерка с голубым хвостом. А ведь мальчишкой он ловил ящериц. Надо же, совсем об этом забыл!

Поэты ничем не отличаются от других людей, и считать иначе – большое заблуждение. Оно-то и сделало школу такой, какой та была, и искалечило столько судеб, в том числе и судьбу Маати. Конечно, Вандзит может ревновать или возгордиться. Конечно, ей не хватает мудрости, как и любой другой девушке. Андаты не меняют характер своих поэтов, лишь дают им новую силу.

Он должен был им рассказать. Потратить вечер-другой на беседу о том, что такое власть и какая ответственность лежит на том, кто ей обладает. Маати это и в голову не пришло. Теперь он понимал почему. Думая о женщине, которая повелевает андатом, он всегда представлял себе Эю.

Маати вернулся в школу. Прохладный ветерок шумел в кустарниках и кронах деревьев. На кухне никого не было, но все вокруг сияло чистотой. Разбитую каменную доску заменили деревянной, больше о ссоре ничто не напоминало. Своих учениц поэт нашел во дворе, они работали под началом Эи: сгребали в яму опавшие листья и меняли плиты, расколотые морозами и корнями деревьев. Вандзит и Большая Ке вынимали плоские камни из лунок. Ясный Взор сидел на коленях Ирит, жмурясь и открыв ротик. Ашти Бег, уже зрячая, и Маленькая Ке стояли перед кучей желтых листьев.

– Маати-кво! – Эя сложила руки в жесте приветствия.

Он ответил тем же. Остальные встретили поэта улыбками или простыми позами. Вандзит быстро отвела глаза, точно боялась увидеть, что он еще сердится.

Маати подошел к валуну, присел на него, переводя дыхание. Ирит приблизилась и вручила ему ребенка. Тот поерзал, вздохнул и зарылся лицом в халат. Андатам не нужно дышать. Старый поэт знал это давно, еще с тех пор, как полвека назад встретил Бессемянного. Ясный Взор посапывал только для вида, однако Маати радовался и этому. Кому приятно держать на руках существо, похожее на ребенка, но застывшее, словно мертвец?

Ирит болтала с нарочито беззаботным видом, а так никто и не догадался бы, что совсем недавно у них чуть не дошло до кровопролития. Вандзит и Ашти Бег сторонились друг друга, но в остальном все было по-прежнему.

Большая и Маленькая Ке отправились готовить ужин. Эя подожгла факелом листья, пламя поднялось, танцуя. Светлый дым наполнил пространство запахом осени, улетая к небесам, а они смотрели – Эя и Вандзит, Ашти Бег и Ирит, Маати и Ясный Взор, которого иначе называли Слепым. Андата огонь словно заворожил. Старый поэт вытянул руку и почувствовал, как ее нежно гладит тепло.

Они поужинали жареной курицей, выпили разбавленного вина. Вандзит понемногу оттаяла и начала улыбаться. Когда последняя пиала опустела и на тарелку легла последняя темная от крови косточка, девушка встала первой и собрала посуду. У поэта словно гора с плеч свалилась. Не важно, что было причиной ссоры: спесь Вандзит или зависть Ашти. Главное, беда миновала.

Стараясь подать пример, Маати сам присоединился к уборке – подмел кухню, развел огонь. Вместо обычного урока они поговорили о том, что бывает, если слишком упорно трудиться над пленением. Оказалось, что трудности в работе Эи тревожат всех. Даже это вселяло надежду.

После Маати и Эя остались вдвоем. От маленького чайника пахло горячим железом и свежим чаем. Поднимался холодный ветер, суля близкий дождь или снег. Мягкий свет очага падал на усталое лицо Эи.

– Завтра надо выехать пораньше, – сказала она. – Не хочу по непогоде тащиться.

– Это ты правильно решила.

Поэт хлебнул чаю. Напиток обжигал губы, но вкус был приятный, от него на душе становилось легче.

– Ашти Бег просила взять ее с собой. Даже не знаю, как поступить.

– Что думаешь? – спросил Маати, поставив пиалу.

– Наверное, она решила все бросить. Боюсь, после сегодняшней стычки ей расхотелось работать с нами.

Маати фыркнул и отмахнулся:

– Она простит. С этим кончено, Вандзит поняла свою ошибку. Вряд ли Ашти затаила обиду. Не настолько же она злопамятна.

– Может, ты и прав, – сказала Эя. – Значит, пусть едет?

– Конечно. Нет причин ей отказывать, да и лишние руки в дороге пригодятся. Кроме того, у нас школа, а не тюрьма. Если Ашти хочет нас покинуть, мы не вправе ее удерживать.

– Даже сейчас?

– А что нам делать? – спросил Маати. – Привязать ее к дереву или убить? Нет, Эя-кя. Ашти Бег работу не бросит, а если бросит, мы не станем ей препятствовать.

Эя молчала пять медленных вздохов. Подняла голову. Маати вздрогнул, увидев, какое мрачное у нее лицо.

– Никак не могу поверить, что Вандзит это сделала.

– Почему?

Эя нахмурилась, сцепив пальцы. Где-то хлопнула по камню деревянная ставня. Подул сквозняк, потревожив пламя в очаге.

– Она поэт, – сказала Эя. – Поэт!

– Поэты тоже люди. Мы ошибаемся, бываем вредными, злопамятными и малодушными. Ее мир встал с ног на голову, и она пока не поняла, что это значит. Конечно, не поняла. Я бы удивился намного больше, если бы она ни разу не оступилась.

– По-твоему, все у нас хорошо?

– Вандзит благоразумная девушка. Она обрела могущество и не удержалась, сделала промах, но лишь однажды. – Маати покачал головой. – Один раз не считается.

– А если два? – спросила Эя. – Если это станет привычкой?

– Нет. Она не такая.

– Она стала другой. Ты ведь сам только что сказал. Пленение дало ей власть, а власть меняет людей.

– Меняет их положение, выбор: что можно сделать, а что – нет. Но душа остается прежней.

– Я вскрыла добрую сотню мертвых тел, дядя. Ни разу не довелось ни взвесить, ни рассмотреть человеческую душу. Надеюсь, я не ошиблась в этой девушке.

– Не мучай себя понапрасну. Поживем – увидим.

Эя кивнула:

– Я думала, кому отправить письма. Выбрала шестерых. Когда приедем в Патай, найму посыльного. Долго я там не останусь, поэтому скажу, что ответов не нужно.

– Хорошо. Нам бы только выиграть время и закончить пленение.

Эя изобразила позу согласия, придав ей оттенок окончания беседы, и ушла, понурив голову. Маати кольнуло чувство вины. Эя скрывает, как ей тяжело и страшно. Он послал ее объявить всему свету, что она предала отца. И когда они говорили о Вандзит и Ясном Взоре, можно было обойтись помягче. Откуда в нем такая бесчувственность?

Маати искупался и сел писать книгу. Перо шуршало по бумаге, рядом трепетал огонек ночной свечи. А ведь если бы не Вандзит, Маати не смог бы работать в такое время. Поэт нисколько не удивился, когда в его дверь поскреб чей-то ноготок.

Вандзит держалась робко, словно девочка. Андат, сидевший у нее на руках, оглядел полутемную комнату, лопоча что-то, почти как настоящий ребенок. Маати жестом предложил девушке сесть.

– Я слышала разговор Эи-тя с Ашти Бег. Они уезжают?

– Эе нужно в Патай – закупить припасы и отправить несколько моих писем. Ашти Бег ей поможет. Только и всего.

– Это не из-за меня?

– Нет, Вандзит-кя, – ласково сказал Маати. – Нет. Мы так решили гораздо раньше. Нам просто… просто нужно время. Эя должна отвлечься от работы, успокоить разум. А еще нельзя допустить, чтобы наследник императора зачал ребенка с гальтской женщиной, прежде чем мы сделаем то, что должны. Поэтому мы хотим попросить о помощи. Эя дочь императора, ее слово имеет вес. Если она расскажет надежным людям, утхайемцам, чего мы добились и что хотим сделать, они воспользуются своими связями, помешают гальтам. И тогда…

Он повел рукой, словно указывая на те бескрайние возможности, которые откроются. Андат пискнул и широко раскинул ручки, смеясь, а может, и насмехаясь.

– Почему император так поступает? – спросила Вандзит. – Зачем ему вести дела с этими людьми? Неужели он так любит гальтов?

Маати глубоко вздохнул и задумался. За годы у него вошло в привычку винить Оту во всех грехах. Но как бы ни хотелось повесить на него еще один, сделать этого поэт не мог.

– Нет. Ота-кво не злодей. Наверное, он слишком узко мыслит. И уж точно заблуждается. Он видит, что гальты сильны, а нам нужна сила. Их женщины могут зачать детей с нашими мужчинами, и он думает, что это наша единственная надежда. Он не понимает: если мы что-то сломали, то можем и починить.

– Только нужно время.

– Да. – Маати вздохнул. – Время, чтобы исправить свои ошибки.

На вздох он снова оказался в Мати, на том промерзшем складе, Неплодная улыбнулась поэту чарующе и жутко.

– Как долго растет мир, и как легко его погубить. Я помню. Это случилось между вдохом и выдохом, Вандзит-кя. Я разрушил все меньше чем за удар сердца.

Девушка удивленно моргнула и вдруг улыбнулась краешком губ. Ясный Взор притих и внимательно посмотрел на хозяйку, будто она что-то сказала. Андат застыл точно каменный, даже перестал изображать, что дышит.

Маати встревожился.

– Вандзит? Что с тобой?

Она молчала.

– Вандзит!

Девушка вздрогнула, словно забыла, где она и что он сидит рядом. Опомнилась, взглянула на поэта с улыбкой:

– Все хорошо. Очень хорошо.

Говорила она как-то странно – вполголоса, томно, с ленцой. Как женщина после соития. Маати изобразил позу недоумения.

– Нет, все в порядке, – ответила Вандзит и добавила невпопад: – Так и надо.