– Вот же он! – Вандзит показывала пальцем в чистейшее голубое небо. – Вон там.

На коленях у нее заерзал, размахивая ручонками, андат. Девушка села поудобнее и прижала его к себе.

– Не вижу, – вздохнул Маати.

Вандзит улыбнулась, пристально взглянула на ребенка. Тот захныкал, мотая головкой, а потом замер. Девушка плотно сжала губы, и небо словно придвинулось к старому поэту. Смотреть было по-прежнему не на что, однако синева стала отчетливее. И тут он увидел. Сначала крошечное пятнышко, а вздох спустя распахнутые крылья. В вышине парил сокол. Его загнутый клюв был остер как кинжал, золотисто-коричневые перья трепетали на ветру, на когтях темнела засохшая кровь, в пуху ползали клещи.

Голова закружилась, Маати закрыл глаза.

– Боги! – прошептал он и услышал довольный смех Вандзит.

В каменных чертогах, над пустошами и заброшенными садами витал дух победы. С того дня, как пленили андата, Маати не покидало чувство, что весь мир глубоко вздохнул и от души рассмеялся. В свободное от работы время все, в том числе и поэт, окружали Вандзит и ее андата.

Ясный Взор был очень интересным созданием. На первый взгляд он не отличался от обычного ребенка, но иногда его поведение выдавало неопытность Вандзит. Малышей она видела только в детстве. Они не могли держать головку, не смотрели так сосредоточенно. Говорить андат не умел, но плакал слишком выразительно, совсем не как младенец, который и ходить-то еще не научился. Однако эти маленькие огрехи касались только внешности. Действовал андат безупречно, и девушка с удовольствием показывала его силу.

– Я еще много чего видела, – похвалилась она. – К большим переменам трудно привыкнуть.

Маати кивнул. Он различал отдельные волосы у нее на голове и бугорки отмершей кожи под ними. К основанию ресницы прилепилось насекомое, вроде клеща, но в тысячу раз меньше. Маати закрыл глаза.

– Прости, не могла бы ты вернуть мне обычное зрение? Голова кругом идет.

Он услышал, как зашелестел ее халат, потом стало тихо. Когда Маати открыл глаза, он стал видеть намного лучше, но как простой смертный.

Поэт улыбнулся.

– Никак не привыкну, что обратно менять все нужно самой, – призналась девушка.

– У Семая с Размягченным Камнем было так же. Когда расплавляли горную породу, она так и оставалась жидкой, пока не прикажешь ей затвердеть. А вот Нисходящая Влага останавливала реку лишь на время, и для того, чтобы удержать поток воды, поэт должен был сосредоточиться. Тут все зависит от природы вещей. Камень сохраняет форму, а вода легко принимает новую. Подозреваю, что глаза, которым ты вернешь зоркость, с годами все-таки ослабеют.

– Перемена может остаться, но мы не вечны, – заметила Вандзит.

– Хорошо сказано.

Во дворике, где они сидели, почти не заметно было следов разрухи и запустения. Сорняки выпололи, осколки камней вставили на место. С дерева на дерево порхали птицы, в низкой траве шуршали ящерки, а где-то в небе, теперь невидимый для Маати, кружил сокол.

Казалось, это какая-то другая школа, не та, где Маати провел свое горькое детство. Слишком непохожа была она на тюрьму из его воспоминаний. Вместо мальчиков – несколько женщин, вместо жестоких наказаний – дружная и упорная работа, вместо страха – радость. Все здесь переменилось, да и мир, наверное, тоже стал другим. Вандзит словно прочла его мысли. Она улыбнулась. Ребенок недовольно заныл, уставил на поэта черные глаза, но не расплакался.

– Я и представить не могла ничего подобного, – сказала девушка. – Я его чувствую, он всегда рядом, где-то в глубине моих мыслей.

– Тяжело? – Маати подался вперед.

Она покачала головой:

– Не труднее, чем с простым ребенком. Конечно, иногда он меня изводит, но не настолько, чтобы я вышла из себя. К тому же мне все помогают. Я даже готовкой теперь не занимаюсь.

– Это хорошо, – кивнул поэт. – Очень хорошо.

– Как ваше здоровье? Как глаза?

– Прекрасно. Я теперь пишу по вечерам. Глядишь, успею закончить книгу до смертного часа.

Он шутил, но Вандзит рассердилась:

– Не смейте так говорить! Нельзя потешаться над смертью!

Маати изобразил позу раскаяния, и девушка смягчилась. Она прижала к себе андата и одной рукой сотворила жест извинения.

– Не надо, – покачал головой Маати. – Ты права. Совершенно права.

Он заговорил о чем попроще – еде и погоде, порассуждал о тонкостях пленения, которое совершила Вандзит. От нее так и веяло счастливым умиротворением, словно от очага – теплом. Поэту даже уходить не хотелось. Он шагал по широким каменным коридорам, а сердце пело.

Маати так долго скрывался по темным углам, точно крыса, на долю ему выпало столько горечи и злобы, что он и позабыл уже, какое оно – счастье. Теперь, когда женская грамматика была завершена и в мире снова появился андат, старый поэт даже чувствовал себя лучше. Плечи расправились, на душе стало легко, суставы не болели, и прибавилось сил. Все эти годы он не замечал, какая тяжесть давит на плечи, а сейчас она исчезла, и Маати словно помолодел.

В одном из прежних классов на полу сидела скрестив ноги Эя. Развернутые свитки, открытые книги и рукописи окружали ее, как волны. Маати взглянул на страницы, покрытые рисунками. Руки без кожи, мышцы, суставы – казалось, все это изобразил самый дотошный на свете мясник. Западные письмена с их точками и завитушками напоминали сердитые детские каракули. Рядом стояли заметки, сделанные почерком Эи, – определения, способы и пределы насилия над плотью. То был Израненный. Андат у своих истоков. Маати видел написанное, не сходя с места, не надо было ни наклоняться, ни щурить глаза.

Эя изобразила позу, в которой соединились приглашение и досада. Маати подошел, сел на пол.

– Ты устала.

Она обвела рукой беспорядок и вздохнула.

– Пока ты не разрешил мне начать работу, я думала, все проще простого. Теперь вижу, как глупо было верить в успех.

Маати провел пальцем по странице. Бумага оказалась плотной, точно кожа.

– Да, пленение – опасный и трудный путь. Даже если в нем нет изъянов, кто-то из поэтов прошлого мог создать нечто подобное. Эти книги написаны мужчинами. Тебя обучали мужчины. Все поэты до Вандзит были мужчинами. Ты и сама, наверное, думаешь немного по-мужски.

Эя усмехнулась. Маати изобразил позу непонимания.

– В западном краю целительством занимались женщины, – сказала она. – Мужских книг тут и полдюжины не наберется. Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– Не важно, что у тебя между ног, порез – всегда порез, ожог останется ожогом, а синяк – синяком. Сломай кость, она хрустнет точно так же, как во времена Второй Империи. Знаний о глазах и свете, на основе которых создала пленение Вандзит, в те времена не было. У моей же работы новых источников нет.

В ее голосе послышалась досада. А может, и страх.

– Есть и другой выход, – сказал поэт.

Эя вскинула глаза, подалась к нему. Маати почесал руку.

– Мы пленили Ясного Взора, значит сможем вызвать и других андатов. С нами теперь нельзя не считаться. Напишем Оте-кво и потребуем бросить затею с гальтами. Он вынужден будет принять наши условия. И тогда занимайся пленением сколько хочешь. Если потребуется совет, пошлем за всеми учеными, которых сможем найти. Даже Семай приедет. Он не посмеет отказать императору.

Заговорить об этом Маати отважился впервые – раньше и думать себе запрещал. Пока Вандзит не пленила андата, мечты о победоносном возвращении ко двору – а главное, к императору – лишь терзали бы душу. Как желание увидеть сына, вернуть Лиат. Как тысяча сожалений о непоправимых ошибках.

Теперь он не просто может вернуться. Наверное, это даже необходимо. Нужно только послать гонца с письмом, объявить, что он, Маати, достиг своей цели и провозглашает себя новым даем-кво. У Оты не останется выбора, кроме как принять его с почестями. В ушах Маати уже звучали мольбы о прощении. Из уст самого императора слышать их было вдвойне приятно.

– Неплохо придумано, и все же – нет. Слишком опасно.

– Почему? – нахмурился поэт.

– Вандзит одна, и Ясный Взор не спасет ее от ловкого человека с острым ножом. А если она упустит андата, половина человечества захочет насадить наши головы на колья для пущей уверенности, что катастрофа не повторится. Лучше пленить еще нескольких, вот тогда мы хорошо себя защитим. Нет, медлить с Израненным нельзя.

– Но если ты исцелишь всех женщин, люди сразу поймут, что у нас есть андат, – заметил Маати. – Тут уж никакого послания не потребуется. А ведь ты сама сказала: это опасно.

– Что ж. Если я избавлю женщин от бесплодия, пусть гальты расправятся со мной. Мне будет уже все равно.

– Ты ведь не серьезно? – Поэт содрогнулся.

Эя с улыбкой пожала плечами:

– Нет, конечно. Однако если мне суждено погибнуть, сначала я хотела бы завершить мой труд.

Маати погладил ее по плечу. Он видел, почему Эе так трудно справиться. Чтобы извлечь мысль из небытия, заключить ее в определенную форму, нужно хорошо понимать, где кончается одно и начинается другое. Знать, чем похожи порезанный палец и обожженная ступня, в чем разница между острой палочкой татуировщика и шипом розы. Эя сумеет пленить Израненного, лишь когда найдет определения, которые сделают мысль простой, такой, чтобы разум смог легко ее удержать.

– Вспомни работу Вандзит, – продолжала Эя. – Твои глаза не обожжены, никто их не ранил, но видел ты намного хуже, чем в молодости. Следовательно, твое зрение как-то пострадало. Можно ли назвать ранами перемены, связанные с возрастом? Седые волосы? Лысину? Когда у женщины прекращается месячное кровотечение, значит ли это, что она заболела?

– Тебе нельзя применять понятие возраста. Во-первых, это лишнее, во-вторых, я просто уверен, поэты не раз пытались описать Возвращенную Молодость или что-то в таком роде.

– Но как мне все это выразить? Что отличает больную ногу старухи от ушибленного бедра девушки? Скорость, с которой причинен вред?

– Намерение.

Поэт стал водить пальцем по черным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя не сводит с него глаз.

– Вот. Поменяй «ки» на «тояки». Рана – следствие умысла или случайности. «Тояки» отражает и то и другое.

– И что от этого изменится?

– «Ки» также означает правильную работу, поведение, на которое не повлиял несчастный случай или сознательный выбор – нечто просто действует, как было задумано. Если ты удалишь это…

Он облизал губы, сомкнул пальцы, словно хотел поймать что-то в воздухе над страницей. Когда-то, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Маати помнил свой ответ смутно. Кажется, он сказал, что пленить андата – значит найти идеальное воплощение мысли, что мастера, или ткачи слов, создают произведения, очень похожие на стихи. Так оно и было.

А еще иногда слова пленения приобретали неожиданный смысл, выражали что-то не до конца понятное, неуловимое. Сердце вдруг сжала печаль.

– Все проходит, Эя-тя, – тихо сказал Маати. – Люди стареют и умирают, это естественно. Так устроен мир.

Он постучал пальцем по символу «ки».

– Вот здесь и выразишь это различие.

Она подумала немного, вытащила из рукава заостренную палочку, серебряную шкатулку для туши и с легким шорохом – тише, чем шепчет дождь, касаясь листьев, – добавила в пленение несколько символов.

– Значит, ты со мной согласна?

– Конечно. Это ведь и есть наша цель – восстановить природу вещей. Неплодная ничего не принесла в этот мир, только искалечила нас, лишила способности продолжать род. Я видела старость и смерть, знаю, что от них никуда не деться. Я не ищу способа дать людям вечную жизнь. Просто хочу вернуть все как было, чтобы за нами пришли новые поколения.

Поэт кивнул.

– Я очень по нему скучаю, – устало произнесла Эя. Говорила она об отце. – Он так постарел. Я до сих пор вижу его темноволосым, никак не привыкну, что он уже седой.

– Мы правы, мы делаем хорошее дело, – тихо сказал Маати.

– Я в этом не сомневаюсь. Он отвернулся от женщин Хайема, будто их страдания – пустяк. Раньше в постель укладывали силой только наложниц, а он хочет сделать это с целым народом, поставлять к нам женщин, как мешки с хлопком. Этот замысел мне противен, но отца мне все равно не хватает.

– Мне тоже.

– А еще ты его ненавидишь, – сказала она.

В таком разговоре недомолвкам было не место.

– Да, – признался Маати.

На ужин приготовили двух перепелов, которых поймала в силки Большая Ке. Мясо было нежное, сочное. Маати сидел во главе длинного стола, обгладывая тонкие косточки, а на другом конце расположилась Вандзит с андатом. Ирит и Маленькая Ке о чем-то болтали, правда лица у них были невеселые. Ашти Бег по обыкновению сыпала шуточками, но сегодня они получались какими-то мрачными. Эя тоже казалась подавленной. Может, просто думала о пленении? Время тянулось медленно и все же пролетело незаметно; поэт удивился, когда Ашти Бег начала собирать тарелки. Речь зашла о том, кому мыть посуду.

– Я, наверное, не смогу, – смущенно произнесла Вандзит. – Думала, сегодня не моя очередь.

– Тебя пропустили в прошлый раз, – ответила Ашти Бег. – Мы уже тебе прислуживать начали.

Она вроде бы пошутила, однако не без намека. Маленькая Ке опустила глаза, улыбка на ее губах застыла. Если бы Маати не задумался, он вовремя понял бы, что назревает ссора.

– Я все равно сегодня не могу.

Вандзит упрямо сидела на месте. Ребенок с любопытством поглядывал то на Ашти, то на поэта.

– Помню, моя мать управлялась по хозяйству даже с младенцем на руках, – заметила женщина. – Правда, она была очень ловкой.

– Я удерживаю андата. А это посложнее, чем тарелки мыть. При дворе у поэтов не было других обязанностей. Правда ведь, Маати-кво?

– Самый ничтожный утхайемец не знает, что такое работа, – вставила Ашти, прежде чем Маати успел ответить. – На то они и придворные. Все дело в том, что некоторые ставят себя выше других.

В комнате повисла предгрозовая тишина. Маати поднялся, не зная, что сказать. Спасла его Ирит.

– Нашли из-за чего спорить. Я сама с удовольствием все сделаю. Нет, сиди, Вандзит-тя. Если мыть посуду не хочется, не надо себя заставлять.

Последние слова прозвучали почти как вопрос. Маати кивнул, будто решил для себя что-то, и вышел. Вандзит молча последовала за ним, потом свернула в боковой коридор, ведущий на огороды. Остальные о чем-то заговорили, собирая со стола косточки злополучных пичуг.

Позже все, как обычно, собрались, чтобы провести урок. Сидели кружком, обсуждая тонкости пленения андатов, словно никакой ссоры не было. Вандзит и Ашти Бег общались вежливо, по-дружески. Эя объясняла Ирит и Маленькой Ке разницу между несчастным случаем, намерением и следствием замысла. Маати подумал, что она и сама на этом учится. В мягком, теплом свете ламп они могли беседовать о чем угодно. Под конец даже хохотали от души.

Вечер на первый взгляд получился милым, и все же на душе у Маати было неспокойно. По пути в свою комнату он все думал, в чем же причина. Это как-то связано с Эей и Отой-кво, Вандзит и Ясным Взором. С гальтами и его собственной мыслью о природе старения и времени, хотя ничего нового он тут не открыл.

Маати зажег ночную свечу, взял свою книгу и стал читать. С тех пор как Вандзит исцелила его глаза, у него даже почерк стал другим. Раньше это были… не каракули, нет. Однако им не хватало изящества, четкости. Те строки писал старик, а сейчас что-то изменилось. Маати взял перо, коснулся острым кончиком бруска туши, но в голову ничего не приходило.

Он закрыл книгу. Где-то далеко, на юге, Ота пирует с людьми, уничтожившими Хайем. Император спит на шелковых простынях, пьет вино из кубков чеканного золота, а тем временем здесь, в пустошах, его родная дочь готовится рискнуть жизнью, чтобы исправить то, что натворил отец.

Натворили они втроем – Ота, Семай и Маати. Первый хотел задружиться с врагом, второй отворачивался и прятал лицо. Только Маати пробовал собрать осколки мира. И старался не зря – успех Вандзит тому свидетельство. Поэт вспомнил страх во взгляде Эи. Нет, успокаиваться рано.

Маати шел по темным коридорам, освещенным лишь свечами и неполной луной. Как он и думал, Вандзит сидела на огороде. Дворик, где они беседовали до того, был чистым и ухоженным, а здесь царило запустение. Они приехали слишком поздно и не успели ничего посадить. За припасами Эя ездила в Патай, да и рук, что когда-то содержали школу в безупречном порядке, теперь не хватало. Дикая растительность проникла за высокую каменную ограду, на грядках, где Маати сеял горох и собирал стручки, теперь стояли молодые деревца.

Услышав шаги, Вандзит обернулась и поправила халат. Из хлопковых складок на поэта глянули черные глазки андата. Она кормила его грудью! На вздох Маати замер, пораженный открытием. Хотя, если подумать, что в этом такого? В молоке андат, конечно, не нуждался, но таким задумала его Вандзит. Размягченный Камень играл с поэтом в фишки. Три Как Одно завораживали узлы. А сейчас, впервые в истории, андат и его хозяйка стали ребенком и матерью. Кормление грудью, подумал Маати, символизирует эту связь.

– Доброй ночи, Маати-кво, – сказала Вандзит. – Я думала, сюда никто не придет.

Поэт изобразил позу раскаяния, но девушка помахала рукой, чтобы он не извинялся. Под холодной луной она была похожа на привидение. Глаза и ротик андата словно поглощали свет, а его кожа сияла. Маати подошел.

– Не могу уснуть. Сегодня за ужином как-то нехорошо получилось.

– Я об этом думала. Ашти Бег и остальным сейчас трудно. Думаю, нелегко справиться с такими чувствами.

– С какими?

Она пожала плечами. Андат загулькал, с интересом рассматривая свои коротенькие бледные пальчики.

– Они так долго и усердно работали, а тут другая женщина и пленяет андата, и получает ребенка, все сразу. Ашти, наверное, это гложет. Она грубит не со зла, просто ей больно, вот и срывается. Однажды у нас было такое, с собакой. Ее переехала телега и сломала позвоночник. Бедняжка выла всю ночь. Все думали, она просит о помощи, но она пыталась укусить любого, кто к ней подходил. С Ашти-тя происходит то же самое.

– Ты так считаешь?

– Да. Она хорошая, Маати-кво. Наверное, даже не понимает, что делает.

Поэт скрестил руки на груди:

– Тебе, наверное, тоже нелегко.

Захотелось ее испытать, но Маати не знал, как бы это сделать. Лицо девушки осталось безмятежным, точно чистое небо.

– Я счастлива, – сказала она. – Все оказалось совсем не так трудно, как я думала. Только устаю от него, но это, наверное, у всех матерей так. Я выбрала ему имя. Моего двоюродного брата звали Цийят. Он таким же был, когда пришли гальты.

– У андата уже есть имя. Ясный Взор.

– Я хочу дать еще одно. Такое, которое будем знать лишь мы втроем. Ведь вы ему почти как отец.

Поэт открыл рот, но так и не нашел, что сказать. Рука Вандзит скользнула в его ладонь, их пальцы переплелись. Девушка улыбалась так искренне и невинно, что Маати тряхнул головой и рассмеялся. Они замерли на несколько долгих вздохов – он стоял, Вандзит сидела рядом, а на коленях у нее нетерпеливо ерзал андат.

– Как только Эя пленит Израненного, мы все сможем вернуться, – сказал Маати.

Вандзит не то кашлянула, не то усмехнулась и выпустила его руку. Поэт взглянул на нее. Она подняла глаза и улыбнулась.

– Замечательно. Эе, наверное, тоже сейчас трудно. Вот бы ей как-нибудь помочь.

– Мы сделаем все, что сможем. Наверное, этого хватит.

Вандзит не ответила. Она подняла руку, указывая вдаль:

– Самая яркая звезда. Видите? Там, над деревьями.

– Вижу.

То была одна из странствующих звезд, что медленно плыли по ночному небу.

– А вокруг нее луны. Целых три.

Маати рассмеялся, качая головой, но девушка, похоже, говорила вполне серьезно. Поэт умолк.

– У звезды есть луны?

Вандзит кивнула. Он снова посмотрел на золотистый огонек в небе. Нахмурил брови, потом улыбнулся:

– Покажи мне их.