«Киян-кя, я так долго нес на плечах мир или считал, что несу. Теперь оглядываюсь на эти годы и думаю: сколько раз можно повторять одни и те же ошибки? Наверное, пока не выучишь урок. Я все понимаю, но никак не могу успокоиться. Боги видят, когда я ночью плетусь к себе в спальню, так и хочется вызвать с докладом Синдзю, Радаани и Даната. Хорошо, их приволокут ко мне за шиворот, я все узнаю, но разве от этого что-то изменится? Стану я сильнее? Смогу переделать мир усилием воли, как поэт? Я простой смертный, в какие роскошные одежды меня ни наряди. На то, чтобы командовать флотом, разоблачать заговоры, очаровывать девушек, я гожусь не больше прочих.

Почему так тяжело поверить, что другие разбираются в этом не хуже меня? Кто сказал, что все пойдет наперекосяк, если отпустишь одну ниточку? Нет, любимая, Идаан права. Все это время я наказывал себя за то, что не уберег близких. Иногда по ночам мне кажется, что я до конца своих дней не перестану тебя оплакивать».

Ота вдохнул ночную прохладу, бронзовый кончик пера замер над листом. Ветер приносил запах моря и города – тяжелый, сладковатый, как аромат переспелой виноградины. Жители Мати сейчас переезжают в подземные чертоги. В Утани, где ждет императора главный дворец, листья уже окрасились в багрянец и золото. В Патае по утрам землю, наверное, схватывает морозец. Там сейчас Эя – нашла себе очередную игрушку, нового лекаря, и уехала, показав, что до политики ей дела нет.

Здесь, в Сарайкете, осень было трудно заметить. Лишь в воздухе запахло иначе, да в голове никак не укладывалось, что солнце, которое в середине лета измучило всех жарой, так быстро утратило силу. Ота снова начал писать, перо царапало по бумаге, словно птичий коготок. Император закончил, подул, чтобы высохла тушь. Вот и еще одно послание для Киян.

Глаза болели, ломило спину. Пальцы затекли, а позвоночник стал как деревянный. Уже много дней Ота корпел над бумагами, разбирал отчеты, донесения, расписания встреч, стараясь понять, кто поддерживает Маати. Император знал: надо искать тех, кто в последние годы много путешествовал, – эти люди могли следовать за поэтом. Еще стоило выяснить, не пропадают ли припасы из кладовых и кто выступает против союза с гальтами. Маати хвастал, что ему помогает надежный человек. Видят боги, тут есть кого подозревать! Двор кишит мелкими интриганами. Распутать паутину, которую они сплели, не проще, чем вытянуть ниточку из целого гобелена.

В довершение всех бед, хоть, как заметила Идаан, у него и тысячи слуг, попросить о помощи некого. Даже если Маати солгал и тайного сторонника у него нет, нельзя допустить, чтобы по дворцам пошли сплетни. Поэта необходимо найти, но знать об этом не должен никто – ни гальт, ни западник, ни одна живая душа.

Все бумаги несли в императорские покои. Здесь уже было не повернуться, ящики громоздились до самого потолка. Единственной союзницей Оты стала Идаан – богам, похоже, нравились злые шутки.

Она спала на диване с шелковой обивкой, рядом лежали отчеты о грузах, которые прошли через гавань за последние две недели. Глаза Идаан двигались под сомкнутыми веками, но дышала она спокойно. Ота взял тонкое шерстяное одеяло и укрыл сестру.

Не то чтобы он собирался принять изгнанницу с распростертыми объятьями и вместе с ней начать охоту на Маати, просто работа оказалась так велика, что одному не справиться. Кроме них, о беде знал один человек – Синдзя, но он собирал с Баласаром флот для спасения Чабури-Тана. Идаан изучила поэтов, как ни одна женщина в мире: когда-то она хотела убить одного и стала любовницей другого. А еще она прекрасно разбиралась в придворных интригах и знала привычки тех, кто живет, скрываясь от чужих глаз. Кто бы повел расследование лучше?

Ота сестре не доверял, и все-таки решил на нее положиться. Хотя бы сейчас, а там время покажет. Он уже давно понял, что всего предугадать нельзя.

О том, чтобы сразу лечь, и думать было нечего – все равно заснуть не получится. Глаза слипались, но у него ныла каждая косточка – слишком долго просидел за столом. Ота знал, этот рабский труд еще выйдет ему боком. Силы уже не те. Вот прогуляется, разомнет суставы, тогда можно и в постель.

Стражи у дверей склонились в позах почтения. Ота кивнул и направился в южные чертоги. На нем был скромный халат из серого с красными нитями хлопка. Ткань прекрасного качества, но покрой незатейливый. В такой одежде императора легко могли принять за утхайемца, а то и за старшего слугу. Ота опустил голову, надеясь, что его не узнают.

Огромные залы дворца поражали великолепием. После гальтского нашествия многое исчезло – не осталось картин и статуй, пропали драгоценные камни, но гигантские колонны, закованные в медь, и окна из прозрачнейшего стекла еще напоминали о былом величии. Деревянные полы сверкали лаком, хоть на них и появились царапины и выбоины.

В неприметных медных чашах курились благовония, наполняя воздух ароматами сандала и шалфея. Даже в этот поздний час в опустевших покоях пели рабыни. Будто сверчки, подумал Ота.

Спину немного отпустило, а вот ноги стали побаливать. Ота совсем уже было поверил, что гуляет по дворцам никем не узнанный, и тут его заблуждение развеяли. На другом конце зала появился слуга в золотистых одеждах и зашагал прямо к императору. Тот ждал. Человек изобразил позу почтения и извинения.

– Простите, высочайший. Ана Дасин просит у вас аудиенции. Я бы ей отказал, однако в таких обстоятельствах…

– Ты правильно сделал. Отведи ее в осенний сад.

Слуга ответил жестом повиновения, хотел уйти, но заколебался.

– Послать за вашим одеянием, высочайший?

Ота посмотрел на свой измятый халат и задумался. Кого увидит Ана, если он выйдет к ней вот так: могущественного властителя после дня, полного забот, или неряшливого старика?

– Да, – сказал он, вздохнув. – Без одеяния никак. И чай. Принеси нам свежего чая. Может, ей и не захочется, а вот я с удовольствием выпью.

Слуга удалился. Все они знали, что властитель ищет уединения; знали, где он и когда его можно побеспокоить. Вот что значит быть императором Хайема – незнакомые люди видят каждый твой шаг. Ота замечал это не раз, но как-то умудрялся забыть и снова совершал неприятное открытие.

Осенний сад окружали дворцы, но стен было не разглядеть за деревьями и сплетением вьющихся растений. На мощеные диким камнем дорожки лился мягкий свет бумажных фонариков. В центре дремотно журчал фонтан, его медная чаша покрылась патиной. Неподалеку стояла деревянная беседка. Ота подошел к ней, поправляя на ходу черно-серебряный халат. Ана Дасин сидела, глядя на струйки воды. Слуги уже принесли чай на лакированном подносе, словно только и ждали, что император прикажет его подать, и заранее все подготовили.

Ота собрался с мыслями. Наверняка Данат успел встретиться с девушкой во второй раз. Ханчата Дора выпустят завтра утром. Вот интересно, как она себя поведет.

– Доброй ночи, Ана, – сказал император на гальтском. – Не ожидал, что ты попросишь о встрече.

Девушка встала. В приглушенном свете ее лицо казалось шире, чем на самом деле, а глаза темнее. На ней было гальтское платье с рукавами, расшитыми жемчугом. Из строгой прически выбилось несколько прядей. Они свисали, точно шелковые флажки в окнах башни.

– Император Мати, благодарю, что приняли меня в столь поздний час, – произнесла она холодно, но совсем без вызова.

От Аны чуть заметно пахло перегнанным вином. Оно лишь придало ей смелости, не одурманило.

– Я уже стар, – сказал Ота, наполняя светлым чаем две фарфоровые пиалы. – Теперь мне на сон много времени не нужно. Вот, угощайся.

Его простое обращение девушке не понравилось, только смутило, но пиалу она все-таки взяла. Ота сел и подул на горячий напиток.

– Я пришла…

Он ждал.

– Пришла извиниться. – Девушка говорила так, словно ее тошнит.

Император пригубил чай – прекрасно заваренный, с привкусом летнего солнца и скошенной травы. От него на душе стало еще приятнее. Ота упрекнул себя: не жестоко ли наслаждаться мучениями Аны?

– Можно узнать, за что именно ты просишь прощения? Мне бы очень хотелось, чтобы впредь мы хорошо понимали друг друга.

Ана села и поставила пиалу на скамейку. Фарфор стукнул по камню.

– Я повела себя недостойно. Решила унизить вас и Даната, но без этого можно было обойтись. Я могла выразить свои чувства в личной беседе.

– Понятно. И это все?

– А еще я благодарна вам за то, что вы пощадили Ханчата.

– Благодари моего сына. Я лишь исполнил его просьбу.

– Не все родители уважают своих детей, как вы.

Ана отвела взгляд и сжала губы. Она была права. Мать и в самом деле плела против нее заговор, а Ота к нему присоединился. Со своим ребенком он ни за что бы так не поступил. Император сделал еще глоток. Уже не такой приятный, как первый.

Вода бормотала что-то, ветер вздыхал. Вот он, случай! Как бы использовать его получше? Девушка, от которой зависит успех его начинаний, сидит рядом. Есть же верное слово, какая-то мысль, что сделает их ближе друг другу! Еще несколько вздохов, и Ана возьмет себя в руки, встанет и уйдет.

– Я тоже хочу перед тобой извиниться, – сказал император. – Иногда я забываю, что мое мнение – не единственное. Что не я один прав. Вряд ли ты захотела бы меня унизить, если бы я сам не унизил тебя.

Ана снова повернулась к нему. Она явно не ожидала такой откровенности.

– Я обратился к женам советников. Время поджимало, и я решил, что у них больше влияния, чем у дочерей. Наверное, так оно и есть. Но я купил тебя, как безделушку, и не подумал спросить, что ты думаешь и чувствуешь. Я повел себя недостойно.

– Я женщина, – сказала Ана, пожав плечами, но все-таки с вызовом. – Я женщина, а нами всегда торгуют, выдают замуж, двигают, как фишки в игре за власть и союзников.

Ота улыбнулся и с удивлением обнаружил в сердце искреннюю печаль.

– Да, – сказал он. – Все верно. У меня самого есть дочь и сестра. Была жена. Уж кому, как не мне, понять, каково приходится женщине? А я забыл. Так торопился исправить свои ошибки, что совершил новую.

Ана снова нахмурилась, глядя на него, как тогда, в трюме – будто император вдруг заговорил по-птичьи или начал плеваться камешками. Ота усмехнулся.

– Я не хотел тебя оскорбить, Ана-тя. Мне стыдно за свой поступок. Я принимаю твое извинение. Надеюсь, что и ты меня простишь.

– Я не выйду за него.

Ота допил чай и поставил пиалу вверх дном на лакированный поднос.

– За моего сына? Ты выбираешь Ханчата? Другой мужчина не заслуживает твоего внимания, и тебе не важно, какова цена и кому придется платить? Что ж, пусть наши народы погибнут, ты все равно имеешь полное право решать сама.

– Я не… Это не так…

– Я все понимаю. И вот мое слово. Данат хороший юноша. Он лучше, чем я был в его возрасте. Но выбор зависит только от тебя. На том и остановимся.

– От меня? Не от него?

– Данат будет решать, стоит ли на тебе жениться, – ответил император с улыбкой. – А это не одно и то же.

Самое время закончить разговор. Оте на ум не приходило, что еще можно добавить. Он уже хотел встать, но Ана продолжила:

– Ваша жена была хозяйкой постоялого двора. Вы не оставили ее, не женились больше и тем оскорбили весь утхайем.

– Верно. – Ота встал, невольно охнув.

А ведь было время, когда он вставал и садился молча.

– Но я женился на ней не потому, что хотел произвести впечатление, а потому, что она была Киян и другой такой не найти на свете.

– Как же вы требуете от Даната уважения к традиции, когда сами ее нарушили?

Ота всмотрелся в ее лицо. Ана, похоже, снова перешла в наступление, но защищала не только себя – его сына тоже.

– Я не требую, а прошу. Больше мне ничего не остается. Я искалечил мир. Тогда казалось, на это есть веские причины; теперь я хотел бы все исправить. Надеюсь, что Данат мне поможет. Твоя помощь мне тоже очень нужна.

– Это не моя вина, – ответила Ана, упрямо вскинув голову. – И не вина Даната. Почему мы должны чем-то жертвовать за ваши грехи? Это нечестно!

– Да, нечестно. Но мне одному не справиться.

– А я, по-вашему, справлюсь?

– Я верю в тебя. И в него.

Когда император вернулся в свои покои, сестра уже ушла. Оставила записку, что вернется рано утром. У нее остались кое-какие вопросы. Ота сел на низкий диванчик возле очага, задумчиво глядя перед собой. Что подумала бы дочь, если бы услышала этот разговор с гальтской девушкой? Поняла бы, у кого на самом деле отец просил прощения? Он заблудился в мыслях и заметил, что сон его сморил, лишь когда проснулся в серых предрассветных сумерках.

Император лежал в бассейне, согревая затекшую спину, когда слуга доложил, что пришел Синдзя. Вытираться и надевать халат было слишком долго. Ота сказал, чтобы воина проводили в купальню. Синдзя в простой одежде из холста и кожи больше напоминал наемника, чем придворного. Он сел на корточки и посмотрел на Оту сверху вниз. Слуга налил еще одну пиалу чая, позой дал понять, что вернется по первому зову, и вышел. Створки дверей бесшумно скользнули в навощенных пазах.

– Что? – спросил Ота, ожидая самых ужасных вестей.

– Вообще-то, я сам хотел узнать, что случилось. Ты говорил ночью с Аной Дасин?

Синдзя отхлебнул из пиалы.

– Уж не знаю, что ты ей сказал, но сегодня утром ко мне явился гонец от Фарера Дасина. Тот согласен дать Баласару людей и корабли. Сейчас полководец обсуждает с ним подробности.

Ота сел, и поверхность бассейна закружилась водоворотиками.

– Фарер-тя…

Синдзя поставил пиалу.

– Он самый. Не Иссандра и не слуга. Письмо написано рукой Дасина. Там нет никаких объяснений, только предложение помощи. А ведь раньше он ни на какие уговоры не поддавался. Если я не ошибаюсь, отплытие придется отложить на день-другой, зато в Чабури-Тане у нас будет серьезная военная сила.

– Это… как же так получилось?

– Я попробовал выяснить, все утро собирал дворцовые сплетни. Вразумительного мало. Вроде бы Ана Дасин поговорила с Данатом-тя, потом отправилась в чайную, хорошенько там выпила и пришла сюда. После встречи с тобой она вернулась в старый дом поэта, там во всех окнах зажегся свет и горел до самого утра.

– Мы с ней не обсуждали флот. Ни словом не обмолвились.

Сняв сандалии, воин опустил ноги в теплую воду.

– О чем вы говорили? Выкладывай, может, поймем, что на нее так подействовало.

Ота вылез из бассейна и, пока вытирался, начал рассказывать, как прошла встреча с Аной. Синдзя слушал молча. Лишь когда Ота упомянул, что принес девушке извинения, воин прыснул.

– Ну, вряд ли причина в этом. Император Хайема просит прощения у дочки верховного советника. Боги! Ота-кя, ты себя совсем не уважаешь? Не представляю, как ты на троне-то усидел с таким отношением.

Ота изобразил позу вопроса.

– Ты же извинился перед гальтской девчонкой!

– Я перед ней виноват.

Синдзя поднял руки, будто сдавался. Он, видимо, утратил всякую надежду понять загадочное поведение друга.

– И что потом?

Ота закончил рассказ. Халат надел сам – слуги потом поправят. Синдзя выпил еще чаю. Вода в бассейне застыла, прозрачная, словно воздух.

– Да уж, – заметил воин. – Все это очень странно.

– Думаешь, за нас вступилась Ана-тя?

– Кто еще мог? А эта девочка не так проста. Вспыльчивая, упрямая, неподатливая, как вареная кожа, но ты сумел найти к ней подход. Хитрец.

– Я говорил искренне.

– Наверное, потому и сработало. Надо рассказать Иссандре и Данату. Знаешь, ваш маленький заговор начал расходиться по швам.

– То есть как?

– Помнишь мнимую любовницу Даната, Шийю? Похоже, твой сын в нее на самом деле влюбился. Или, по крайней мере, затащил в постель. Сегодня утром об этом тоже говорили. Шийя провела ночь в его покоях и до сих пор еще не вышла.

Брови Оты поползли вверх. Он одернул рукава халата. Синдзя покивал.

– Может, это часть плана Иссандры? – предположил император.

– Если так, она еще более заядлый игрок, чем я.

– Я этим займусь.

– Не забивай себе голову. Я уже сообщил кому надо.

– Иссандре?

– Да. Ты лучше думай, как найти Маати и его девчонок-поэтов. А еще не забывай о сестре. Что бы вы там ни делали, присматривай за ней.

Император хотел возразить, но Синдзя склонил голову набок. Он был прав. Идаан убийца, и прикончить кого-нибудь ей ничего не стоит, это всем известно. Что толку притворяться, будто мир не таков, как есть? Ота жестом показал, что принимает совет и сделает все возможное.

Он позавтракал, провел неотложные аудиенции, а когда вернулся в свои покои, там ждала Идаан в шелковом халате цвета вечернего неба. Для ее полной фигуры он был маловат. Женщина собрала седые, жесткие, точно грива, волосы в хвост на затылке.

– Доброго дня, Идаан-тя, – приветствовал ее Ота.

– Здравствуй, брат.

Он сел за низкий столик напротив сестры. Ее продолговатое лицо было спокойным, непроницаемым. Идаан провела рукой по книгам и свиткам, которые лежали между ними. В покое курились благовония. Пожалуй, от ароматов кедра и яблок тут стало поуютнее.

– Я еще не закончила. Но с этим и десяток чиновников за год не справится, а нас только двое, к тому же ты почти постоянно занят. Все, что я могу предложить, это взвешенная догадка.

– Значит, надо приниматься за дело. Я прикажу подать обед и…

– Постой. Нам нужно поговорить. Наедине.

Ота посмотрел ей в глаза. Такие же, как у него, – темно-карие. Линия подбородка у сестры была мягче, губы с возрастом побледнели, сморщились. И все-таки он узнавал в ней ту девушку, которую помиловал и выпустил из подземелий Мати, подарив свободу.

– Я отошлю слуг, – сказал император.

Идаан жестом поблагодарила его.

Когда он вернулся, она прохаживалась вдоль окон, сцепив руки за спиной. Мягкие кожаные подошвы сапог чуть слышно шаркали по деревянному полу. Внизу лежал город, за ним простиралось море.

– Никогда не думала об андатах, – произнесла Идаан. – В молодости я не обращала на них внимания. Размягченный Камень представлялся чем-то средним между ручным гепардом и придворным. Таких, как он, в мире было полно. Но ведь они могли уничтожить что угодно. Если бы поэт пленил что-то вроде Тумана, он мог бы испарить океан.

– Наверное, – кивнул Ота.

– А ведь если бы я достигла, чего хотела, эта сила была бы послушна мне. Семай и Камень исполняли бы мои приказы.

– Приказы твоего мужа, – поправил Ота.

Ее мужа он казнил. Труп Адры Ваунеги повесили на развалинах родового дворца, на корм воронам. Идаан улыбнулась.

– Мужа, – повторила она тепло, но так, будто ей не верилось, что он когда-то существовал. – Тогда все было бы еще серьезнее.

Женщина тряхнула головой и вернулась к столу. Толстыми пальцами взяла исписанную восковую дощечку с какими-то строчками.

– Это возможные сторонники поэта. Тут примерно дюжина. Если хочешь, я добавлю еще столько же. Все много путешествовали в последние четыре года. У всех были непонятные расходы. И насколько я могу судить, все либо возражают против союза с гальтами, либо тесно связаны с теми, кому он не по нраву. У всех есть хорошие связи при дворе, которыми хвастал Маати.

Ота протянул руку, но дощечку сестра не отдала.

– Я все думаю, что вышло бы, если бы такую власть дали мне, – сказала она. – Той девушке, которой я была. Ты можешь представить, что бы я натворила?

– Такого не могло произойти. Семай в первую очередь подчинялся даю-кво. А тот запретил бы осушать океаны и расплавлять города.

– Но дай-кво умер. Его давно уже нет на свете, и люди о нем почти забыли.

– К чему ты клонишь, Идаан-тя?

Она улыбнулась, но только губами – в глазах была печаль.

– Все, что сдерживало поэтов, теперь исчезло. Помни об этом, когда начнешь читать мой список, и не забывай, каковы наши ставки.

Дощечка тяжело легла в руку. На темном воске белели имена. Ота пробежал их глазами и вдруг будто споткнулся. Кровь отхлынула от лица. Он понял, о чем говорила сестра. Она хотела, чтобы он был тверд, не поддавался чувствам. Готовила его к страшной жертве.

– В этом списке моя дочь, – тихо и как можно спокойнее произнес Ота.

Идаан молчала.