По школе крался рассвет. Тьма уползала, возвращая стенам истинный облик, легкое кружево морозца таяло, едва успев проступить. Птицы запели громче, в их звонкий хор вплетались все новые трели. На востоке вставала заря, и россыпи бесчисленных звезд тонули в голубовато-розовом небе. Маати Ваупатай прогуливался вокруг чертогов, каждый поворот будил в нем воспоминания. Вот окно класса, где он впервые услышал об андатах. Вот дорожка, где старший ученик побил его за неподобающую позу. Вот конюшня. Когда Маати пожаловали черные одежды, он заставлял мальчишек чистить ее голыми руками. Сейчас в ней держали нескольких лошадей, которых раздобыла Эя.

С тех пор как старый поэт вернулся в школу, его разум то и дело проваливался сквозь время, память оживала, словно все было только вчера. Вот и сейчас прошлое казалось настоящим. Он слышал давно затихшее эхо – мальчики всхлипывали во сне, чувствовал едкий душок от мыла, которым они отмывали каменные полы, запахи юных тел, черствого хлеба и горя. Маати почти забыл, что происходит вокруг, но тут неподалеку запела Большая Ке, рассмеялась Ирит. Стены качнулись, и снова школа стала другой. Новой, еще невиданной на свете. Здесь работали женщины-поэты, встречая первые солнечные лучи, растопившие утренний туман.

Поэт вошел на кухню. В очаге потрескивали дрова, теплый воздух напитался паром, и Маати показалось, будто он попал в лето. За широким столом Эя и Ашти Бег резали яблоки. Над огнем побулькивал железный горшок с кашей из грубо смолотой пшеницы, риса и проса. Пахло сливочным маслом и медом.

– Маати-кво! – воскликнула Маленькая Ке, изобразив позу радушного приветствия. – Мы чай заварили. А вон там чистая чашка. Голубая.

– Эя рассказала нам патайские новости, – похвалилась Ашти Бег.

– Да какие там новости, – сказала та. – Жалкие крохи по сравнению с вашими.

– Погоди, мы еще не такое сегодня сделаем, – пообещала Маленькая Ке.

Она улыбалась, но как-то натянуто. Прятала за напускной беспечностью страх. Поэт налил себе чаю, и над пиалой поднялся аромат свежих листочков.

– Вандзит уже встала? – Маати, покряхтывая, сел на подушку возле очага.

– Нет, – покачала головой Эя. – Большая Ке пошла ее будить.

– А может, пусть еще поспит? – спросила Маленькая Ке. – Сегодня ведь ее день. Как-то нехорошо ее тревожить лишь потому, что мы тут все извелись.

Эя ответила улыбкой, но смотрела на Маати. Их безмолвная беседа продлилась не больше трех вздохов. Сегодня решается нечто большее, чем судьба Вандзит и андата. Наверное, все это понимают, только боятся высказать. Маати наполнил миску сладкой кашей и протянул Ашти Бег, чтобы та насыпала сверху яблок. Он так и не ответил на немой вопрос Эи: что мы будем делать, если у Вандзит не получится?

Вскоре пришла Вандзит. Девушка надела синий с красной нитью халат, переплела волосы стеклянными бусами и ракушками, насурьмила глаза, тронула губы алой помадой. Поэт и не знал, что в школе есть украшения и грим. Раньше Вандзит никогда ими не пользовалась, но сегодня выглядела прямо-таки дочерью хая. Поэт украдкой взглянул на Эю, сложив руки в жесте поздравления. Она кивнула и улыбнулась, признавая, что это все ее работа.

– Как тебе спалось, Вандзит-тя? – спросил Маати, когда та, приподняв полы халата, села рядом.

Девушка легонько сжала его руку, но не ответила. Большая Ке подала ей пиалу с чаем, Ирит – миску с кашей и яблоками. Вандзит поблагодарила неловким жестом.

За завтраком говорили о чем угодно, только не о самом важном. О гальтах, императоре, погоде, припасах, купленных на патайских рынках, насекомых, которые попадались в пустошах вокруг школы. Любая тема годилась, лишь бы не упоминать о пленении, лишь бы заглушить мучительную тревогу.

Только Вандзит ничто не тревожило. Она была прекрасна и, наверное, впервые со дня их знакомства не стеснялась этого. Смеялась от души, держалась уверенно и спокойно, будто и мысли не допускала, что задача ей не по силам. Только после завтрака Маати понял, что это не так. Они вымыли посуду, подмели просыпанное зерно и сердцевины яблок и отнесли мусор в яму на заднем дворе. Вандзит отвела поэта в сторонку.

– Я хочу вас поблагодарить, – сказала девушка, когда они вошли в широкий коридор.

– За что? Да и в любом случае это я должен…

В ее глазах заблестели слезы. Маати бережно промокнул их краем рукава, чтобы не размыли сурьму. На коричневой ткани осталось черное пятнышко.

– После Удуна, – сказала Вандзит и умолкла. – После того, что гальты сделали с моими братьями… и родителями я поклялась, что никого не пущу в свое сердце. Лучше жить без любимых, чем страдать, когда их потеряешь.

– Успокойся, Вандзит-кя. Не надо сейчас об этом думать.

– Но я думаю. Все равно думаю. Вы мне стали почти как отец. Вы так преданы своему делу! Для меня было честью работать с вами. И я нарушила свой зарок – привязалась к вам всей душой. Мне жаль вас покидать.

Маати изобразил позу отрицания и вопроса. Девушка улыбнулась, покачала головой, и ракушки в ее волосах застучали, словно коготки по камню.

– Мы оба знаем, что я вряд ли увижу рассвет, – спокойно и серьезно произнесла она. – Наша грамматика – всего лишь догадки, а силы, с которыми мы играем, смертоноснее пожаров и наводнений. Я бы и медную полоску на себя не поставила.

– Неправда, – сказал Маати, невольно повысив голос, и заговорил тише. – Неправда. Мы очень хорошо поработали. Пленение отличное, сам дай-кво не нашел бы в нем недостатков. Не всякий поэт мог таким похвастать. Клянусь тебе.

– Не надо.

На другом конце коридора раздались оживленные голоса и смех. Девушка взяла Маати за руку. Он и не замечал, какие у нее маленькие ладошки. Она так молода, совсем еще ребенок!

– Спасибо, – шепнула Вандзит. – Что бы ни случилось, все равно спасибо. Если я сегодня погибну, спасибо. Вы понимаете?

– Нет.

– Мне было с вами тепло. За это я в неоплатном долгу.

– Ты можешь мне отплатить. И даже сторицей. Не умирай. Плени андата.

Вандзит улыбнулась, изобразила жест повиновения, а потом шагнула к Маати и крепко его обняла. Закрыв глаза, поэт гладил ее по голове, а сердце ныло, сжималось от страха.

Для ритуала она выбрали покой, где когда-то спали младшие ученики. Коек в нем уже не было. В окна лилось предполуденное солнце. Вандзит подошла к длинной южной стене, взяла мел и начала писать пленение. В грамматике, которую они создали вместе, объединились древние и новые слова. Маати сидел на подушке у противоположной стены. Буквы он видел с трудом, но уже по их очертаниям понял: в работе что-то изменилось.

Эя сидела рядом, положив руку ему на плечо. От волнения на ней лица не было.

– Все получится, – шепнул Маати.

Она кивнула, не сводя взгляда со стены, покрытой белыми письменами, как облаком. Вандзит опустила руку, перечитала все от начала до конца и положила мел. Она вышла на середину покоя, встала лицом к собравшимся, изобразила позу благодарности, повернулась и села на подушку.

Маати захотелось вскочить, крикнуть, чтобы она остановилась. Еще не поздно стереть пленение, обсудить его, еще раз проверить, нет ли ошибок. Вандзит начала читать. Поэт еще никогда не слышал таких интонаций. Голос девушки был тих и нежен, она словно уговаривала кого-то, выпевала рождение своего андата. Маати сжал кулаки и замер. Эя затаила дыхание.

Речитатив наполнил воздух, отражаясь от стен, будто комната выросла до невероятных размеров. Голос девушки терялся за гулким эхом. Слова и фразы переплетались, обретали новое значение. Когда звуки сошлись в гармонии, Маати услышал третий голос. Не пение Вандзит, не эхо – что-то более глубокое, звучное, как колокол. Кто-то повторял слова пленения, создавая новый слой звуков и смыслов. Воздух стал густым. Фигурка Вандзит уменьшилась, ее склоненную голову и поникшие плечи Маати видел, словно издалека. Запахло раскаленным железом или кровью. Сердце поэта заколотилось в невыразимом ужасе.

Что-то пошло не так.

– Надо ее остановить, – сказал Маати.

Слова дрожали в горле, но он их так и не услышал. Голос Вандзит звучал со всех сторон, создавая непроницаемое безмолвие. Послышалось новое эхо. Казалось, что слова возникают раньше, чем девушка их произносит; казалось, они летят из будущего. Эя побледнела как полотно.

Последнее слово пленения Вандзит пропела одновременно с эхом, множество голосов прозвучало как один. Мир зазвенел, и какофония разрешилась единым гармоничным аккордом. Комната вновь стала прежней. Когда поэт встал, он услышал, как шелестит по камню подол его халата. Вандзит сидела, уронив голову на грудь. Андата рядом с ней не было.

Это конец, подумал Маати. Она мертва.

Все вскочили, но поэт жестом остановил их. Он должен сделать все сам, какой бы ужасной ни оказалась гибель девушки. Маати с замирающим сердцем пошел к телу. Он видел, какой бывает расплата: всегда новая и всегда смертельная. Однако ребра Вандзит чуть заметно приподнимались. Она дышала!

– Вандзит-кя? – позвал он чуть слышно.

Девушка обернулась. Ее глаза сияли счастьем. На коленях у нее кто-то шевелился – пухлый, мягонький, с короткими, толстенькими ручками, беззубым ротиком и черными глазами, полными слепой ярости. Если бы не эта ярость, существо было бы не отличить от ребенка.

– Он пришел, – сказала Вандзит. – Смотрите, Маати-кво! У нас получилось. Он здесь.

И тут, будто слова девушки освободили его от немоты, Ясный Взор открыл крошечный рот и заплакал.