– Богами тебя заклинаю, не говори Баласару! – предупредил Синдзя. – Он не должен ничего знать.

– Почему? – спросила Идаан, которая устроилась на его постели. – Что он сделает?

– Не знаю. Что-то страшное. Расправится со всеми одним ударом.

– Замолчите! – не выдержал Ота. – Просто замолчите. Дайте мне подумать!

Однако зря он сидел, сжав голову руками, – в мыслях ничуть не прояснилось. Рассказ Идаан был похож на предание, а то и на вымысел: она скиталась по северным землям, потом ее разыскал Семай, старые чувства вспыхнули с новой силой, Маати покинул друга, потом явился опять. Когда бы не пираты, Ана, Фарер Дасин, Данат, заговор Ялакета и Обара и нашествия западников, Ота, пожалуй, насладился бы самой историей.

Но Идаан приехала не развлекать его, а предупредить.

– Какую роль играет в этом Семай? – спросил император.

– Никакой. Он и слушать ничего не стал. Не захотел даже к тебе поехать. Я оставила его присматривать за хозяйством. Вот, отплатила тебе за добро, теперь и домой можно вернуться.

– Идаан-тя, они уже чего-то достигли? Маати не обмолвился о своих победах?

Сестра изобразила позу отрицания с оттенком неуверенности.

– Он пришел к Семаю за помощью, – вставил Синдзя. – Значит, не все у них гладко.

– Семай отказал, – продолжила Идаан. – Он не хочет лезть в эти дела. Но и смерти бывшему собрату не желает. Он перебил Маати, чтобы тот не успел сказать, кто их поддерживает.

– А почему ты решила, что у них есть сторонники?

– Маати сам так сказал. Это какой-то влиятельный человек, он сообщает обо всем, что творится при дворе. Хорошо, пусть Маати преувеличил. Однако на кроликов он не охотится и рис не выращивает. Значит, его кормят. Много ли здесь тех, кто хочет вернуть андатов?

– Нет им числа, – кивнул Ота. – Вопрос в том, кто верит, что это возможно.

Воин открыл шкафчик и достал длинную резную бутыль из кости. Вытащил пробку, и в комнате запахло вином. Синдзя жестом предложил выпить. Ота и его сестра согласились одновременно, изобразив одну и ту же позу.

– Все книги сожгли, – сказал император. – История, грамматика – все пропало. Когда Маати мне написал, я не принял его слова всерьез. Да и сейчас не верю, что он добьется успеха.

Синдзя так опешил, что перелил вино через край и по столу расплылась красная, точно кровь, лужа. Идаан вскинула брови:

– Он тебе писал?

– Много лет назад и лишь однажды. Маати говорил, что ищет способ вернуть андатов, и просил меня о помощи. Я отказал.

– Прости, высочайший. – Синдзя и не подумал вытереть пролитое вино. – Но почему я слышу об этом только сейчас?

– О письме я тут же забыл – Киян умирала. Да и внимания оно не стоило. Андаты покинули мир, и нет силы, которая может их вернуть.

– Уверен? – спросила Идаан. – Маати так не считает, а ведь он совсем не глуп.

– Какая разница? – перебил Синдзя. – Главное, ты знал, что Маати над этим работает и может, не дай боги, преуспеть! Ты знал столько лет…

– Это мечты! – выкрикнул Ота. – Маати просто мечтает! Он хочет вернуть невозвратное. И я хочу. Любому, кто пожил на свете, знакомо это чувство, но все мы понимаем: изменить ничего нельзя. Что было, то прошло, назад его не воротишь. Ну сказал бы я тебе, и что тогда? Ты заставил бы меня послать ему ответ с наемным убийцей? Объявить на весь мир, что Маати Ваупатай старается пленить андата, чтобы вражеские полчища обрушились на нас при первом удобном случае?

– А кстати, почему ты его пощадил? Не подослал убийцу? – спросила Идаан. – Вражеские полчища – это я понимаю. Но почему ты отпустил поэтов еще тогда, в конце войны?

– Я не в настроении, Идаан-тя, оправдываться перед женщиной, которая убила моего отца, хотела свалить вину за это на меня и теперь дышит лишь потому, что я над ней смилостивился. Я знаю, ты с удовольствием перерезала бы им глотки.

– Только не Семаю, – тихо сказала она. – И если мои причины мне известны, это не значит, что понятны твои. Семай и Маати разные люди.

Император откинулся на спинку стула. Лицо горело. Он пристально посмотрел сестре в глаза. Идаан кивнула, изобразила позу раскаяния.

– Я была не права. Они равны.

Синдзя протянул ему пиалу. Вино было неразбавленное, пряное и терпкое. Император выпил до дна. Воина, похоже, что-то тревожило.

– Сейчас я ничего не могу решить, – сказал Ота. – Устал, пора спать. Поговорим как-нибудь в другой раз, если об этом вообще стоит беспокоиться.

Он встал, изобразил позу, которой заканчивают аудиенцию, смутился и прибавил к ней жест прощания.

– Ота-тя, – сказал Синдзя, – еще один вопрос. Прости, но ты не отменял приказа. Я должен был убить Идаан, если она вернется.

– И попробует занять мой трон, и вступит в заговор с гальтами, – уточнил Ота. – Ну что, Идаан-тя? Хочешь стать императрицей?

– Ни за какие блага.

Он кивнул:

– Приказ отменяется. Выдели ей покои. Девушка, которую отправили в изгнание, все равно что умерла. И человек, ее изгнавший, тоже. Мы все теперь другие люди.

Ота направился к себе. Дворец не спал – наверное, жизнь в нем не замирала никогда, – но дневная суета приутихла, в коридорах попадалось меньше слуг. Опустели дорожки, выщербленные гальтскими шпорами, никто не проходил под арками, чью драгоценную вязь выломали гальтские топоры, – утхайем вернулся в свои дворцы, куда знатнейшие мужчины и женщины Гальта явились теперь как гости. Их угощали говяжьим супом, белым хлебом и пирожными. С ними пили чай и вино, вели переговоры о будущем.

А Идаан еще пугает его каким-то Маати.

Ота спал плохо и проснулся таким же усталым. Госпожу вестей он принял после омовения, когда слуги облачали его в халат. День был расписан с утра до ночи. Поступило шестнадцать прошений об аудиенциях, почти поровну от утхайемцев и гальтов. Три гальтских Дома направили послания, в которых старательно намекали, что готовы отдать своих дочерей за Даната в случае отказа Аны Дасин. Жрец испрашивал соизволения осудить в проповеди непокорных женщин, которые отказываются делить с мужьями постель. Два торговых Дома требовали освободить их от обязательства поставлять товары в Чабури-Тан. Госпожа вестей все бубнила, перечисляла, расписывала еще один тяжкий, бесконечный и бесполезный день. Ота знал: когда в небе снова зажгутся звезды, он будет чувствовать себя как выжатое полотенце, а важные вопросы так и останутся без решения.

Император отказал жрецу, торговые Дома отослал к Синдзе и Господину оков, который мог изменить условия, не расторгая договоров. Затем продиктовал один ответ всем трем семьям, предлагавшим Данату жен, – не согласился, но и не отказал. И это все только до завтрака.

Подали чай, яблоки, запеченные с пряностями, и жареную свинину. Едва Ота сел за стол, как снова явилась Госпожа вестей с кислым лицом. Она изобразила позу раскаяния, однако такую, которая не подчеркивала ее собственной вины.

– Высочайший, Баласар Джайс хочет к вам присоединиться. Я предложила ему испросить аудиенции, как прочие, но он, кажется, забыл, что завоевал Сарайкет не навсегда.

– Не смей говорить о Баласаре-тя непочтительно, – сказал Ота, не сдержав улыбки.

И тут в груди похолодело. «Сделает что-то страшное. Расправится со всеми одним ударом». А что, если Джайс узнал о поэтах?

– Проводи его сюда. И принеси еще одну пиалу.

Госпожа вестей изобразила позу повиновения.

– Чистую! – добавил Ота ей вслед.

Полководец вошел и приветствовал императора со всеми подобающими церемониями. Тот не остался в долгу, потом жестом отпустил слуг. Баласар опустился на подушку, взял чай и кусок свинины и расположился поудобнее. Ота следил за ним, но по лицу Джайса незаметно было, чтобы он слышал о вестях, которые привезла Идаан.

– Я тут поговорил кое с кем, – начал Баласар.

– Да?

– О походе в Чабури-Тан.

Ота кивнул. Ну конечно! Вот она, причина.

– И что же они ответили?

– Это возможно, однако есть два способа. У нас достаточно людей для небольшого, но сильного войска. Снарядим кораблей восемь с полным вооружением. Воевать я бы с этим не пошел, но чтобы разогнать пиратов – хватит.

Ота пригубил чай. Напиток немного остыл и теперь не обжигал.

– А второй способ?

– То же число распределим на двенадцать судов и добавим ваших людей. Всех, кто может на ногах держаться. Такую силу одолеть легче. Опытные воины рассредоточены, а новички в морском бою – хуже пустого места. Но как внушительно смотрятся двенадцать кораблей! Пираты сочтут безумием напасть на такого противника.

– Если только не узнают, что это уловка. Есть подозрение, что наемники в Чабури-Тане работают на два лагеря.

Баласар цокнул языком:

– Тогда задача сложнее.

– Сколько времени уйдет на подготовку?

– На маленькое войско – неделя. На большое – две.

– А скольких союзников мы лишимся?

– Трудно сказать. Сейчас непросто выяснить, кто друг. Но их наверняка останется очень мало.

Император положил в рот кусочек яблока и медленно прожевал, обдумывая услышанное. Баласар молчал с непроницаемым видом. А из него вышел бы неплохой посыльный.

– Мне нужно подумать, – сказал Ота. – Я дам ответ к вечеру, самое позднее завтра.

– Благодарю, высочайший.

– Перестаньте. Я понимаю, как много у вас прошу.

– Я перед вами в долгу. Мы оба в долгу друг перед другом. Я сделаю все, что в моих силах.

Император улыбнулся, сложил руки в жесте благодарности, а сам подумал, каких размеров достиг бы этот долг, поговори Идаан с полководцем. Ота понимал, что танцует среди клинков. Их множество, все не упомнишь, и стоит оступиться, крови не избежать.

После трапезы слуги облачили его в парадный халат – черный с золотой нитью, – и он пошел во главе торжественной процессии в зал аудиенций. Придворные растеклись по местам, соблюдая должный порядок и выказывая повелителю знаки почтения и верности. Ота с трудом удержался, чтобы не поторопить их окриком. Пустые церемонии крали время, а его и так было в обрез.

Начались аудиенции. Он был вынужден как по канату ходить между справедливым решением и силами, стоящими за каждым просителем, не упускать из виду ни одной ниточки в огромной и сложной паутине политических отношений. Когда Ота был молод, хай Сарайкета разбирал даже простейшие дела, вроде земельных тяжб и нарушенных договоров. Те дни миновали. Императора касалось лишь то, чего не мог рассудить никто другой. Никаких мелочей, только самые важные вопросы.

Наступил полдень, солнце медленно покатилось на запад. По небу плыли грозовые облака – белые, мягкие, огромные, точно горы, – однако дождь пролился над морем. На севере взошла ранняя луна. Император забыл о сестре и Баласаре, о Чабури-Тане и андатах. К обеду он страшно устал. Хотел поразмышлять о плане Джайса, но вскоре обнаружил, что смотрит на тарелку нигриты с рисом как зачарованный.

Для скромной трапезы он выбрал один из покоев, расположенных в глубине дворца, – уж здесь-то никто не будет мешать. Зал с каменным полом и стенами, покрытыми штукатуркой, подошел бы, скорее, придорожной гостинице. Тем он Оте и нравился. За окном зеленел сад. Император обвел взглядом лаванду, звездоцветы, мелиссу и вдруг увидел сына в парадном темно-синем халате, расшитом желтой нитью. У юноши из носа текла кровь, заливая губы и подбородок. Ота поставил пиалу на стол.

Данат вошел и не сразу заметил отца. Растерялся, наконец изобразил позу приветствия. Пальцы на правой руке были разбиты в кровь. Ота вскочил. Наверное, лицо у него было испуганное, потому что сын улыбнулся и покачал головой.

– Ничего страшного, только умыться надо. Я не хотел идти через главные чертоги.

– Что случилось?

– Встретил моего соперника. Ханчата Дора.

– И вы так друг друга ненавидите, что готовы до крови драться?

– Нет. То есть вроде как да. Но нет.

Данат сел. На столе стояли графин с водой и фарфоровая чаша. Император опустился на стул, а его мальчик смочил рукав и стал вытирать кровь с губ. Его улыбка обезоружила Оту. Гнев и желание покарать обидчика растаяли.

– Они с Аной-тя прогуливались вдоль пруда, – сказал юноша. – Мы начали с перебранки. Ханчату не понравилось, что от любимой требуют извинений. Он сказал, для нас уже честь – дышать одним воздухом с его милым бурундучком. Я не шучу, отец. Бурундучком!

– Ну, может, у гальтов так принято, – заметил император, подражая беспечному тону Даната.

Сын отмахнулся. И верно, подумал Ота, пусть даже целая страна так выражается, все равно смех, да и только.

– Мои отношения с Аной Ханчата не касаются. Я так ему и сказал. Он стал читать мне стихи о том, что они с любимой единое целое. Ана-тя попросила его остановиться, но он только заорал еще громче.

– И что же Ана-тя?

Сын улыбнулся до ушей. От крови его зубы порозовели.

– Ей стало неловко. Я обратился к ней, будто его нет рядом. И… – Юноша пожал плечами.

– Он тебя ударил?

– Наверное, у него был повод. Совсем небольшой.

Ота подался назад, не веря своим ушам. Юноша поднял руки, словно объявлял о победе в состязании. Император улыбнулся в ответ, но в сердце шевельнулась грусть. Его сын уже не тот болезненный, хрупкий мальчик, а молодой мужчина, который, как и все в его возрасте, не прочь подраться. Ота и сам был таким. Как легко об этом забыть!

– Я приказал дворцовой страже бросить его в темницу, – сказал Данат. – Приставил охрану на случай, если кто-то вдруг решит смыть мое бесчестье кровью.

– Да, это бы нам здорово подпортило дела, – согласился Ота.

– Ана-тя шла следом и всю дорогу кричала, но злилась на нас обоих. Сейчас я похож на кулачного бойца после первого выступления. Вот подожду немного и приглашу ее на ужин. Тогда и продолжим разговор о ее черной неблагодарности. А еще у меня встреча с новой возлюбленной.

– Новой возлюбленной?

– Шийя Радаани согласилась на эту роль. Кажется, мое предложение ей польстило. Иссандра-тя говорит, ничто так не разжигает интерес девушки к мужчине, как улыбки, которые дарит ему другая.

– Иссандра-тя опасная женщина.

– Очень опасная.

Они рассмеялись. Ота посерьезнел.

– Ты веришь в успех? – спросил он. – Есть надежда?

– Смогу ли я влюбить в себя Ану? Откажется ли она от слов, которые произнесла перед знатью двух Империй? – переспросил юноша. Когда он так рассуждал, становился похож на Киян. – Не знаю. И очень сомневаюсь, что это все достойное дело. Я вступил в заговор против Аны. Даже собственная мать строит ей козни. Так нечестно. И все же…

Данат покачал головой. Ота сделал жест вопроса.

– Мне нравится, – закончил юноша. – Может, я дурной человек, но я подрался до крови с гальтским парнем и чувствую, что заработал очко в какой-то игре.

– В очень важной игре.

Данат встал и сложил руки, обещая, что будет стараться изо всех сил. Такой позой молодой участник состязаний обратился бы к учителю. Он вышел.

Наверняка сыну можно было как-то помочь, правда Ота не представлял как. Отправить их с Аной в путешествие? В Ялакет, например? Нет. В Ялакете заговор, и кто ведет тайные дела с Обаром, так и не выяснено. Что ж, тогда в Сетани. Долгий, тяжелый путь, холода. И чтобы рядом не было того подлеца, который посмел ударить его сына…

Император съел рыбу и рис, не спеша допил вино. Садик за окном чем-то напоминал тот, что был на постоялом дворе Киян, когда она еще не стала первой и единственной женой Оты, а он сам – хаем Мати. Квадратик зелени, беленая стена, зяблики на ветках, полевки в траве – вот каким был мир Оты в те дни.

А потом пришли гальты, и Удуна не стало.

Взамен он получил власть над целым светом, по крайней мере над большей его частью. Теперь у него есть сын. И дочь – пусть ей это не очень нравится. И прах Киян, и память о ней. Но садик… Садик был так хорош.

Когда Ота вернулся к просителям, ум его занимала дюжина мыслей сразу. Император старался думать об аудиенциях, однако все дела казались такими ничтожными. Да, от него зависят судьбы людей. Да, он – их последняя надежда на справедливость или хотя бы на примирение, милосердие. Но что такое справедливость, мир и милосердие по сравнению с долгом? Его долгом перед Чабури-Таном, всей страной, Данатом, Эей, будущим? Когда солнце скрылось за холмами на западе, Ота почти забыл о сестре.

Идаан ждала его в покоях, где поселил ее Синдзя. Среди прекрасных арок, стен, украшенных искусной резьбой, женщина с обветренным лицом и крепкими мозолистыми руками выглядела странно. Какой-то слуга нашел для нее халат – ладно скроенный, из сливочно-белого и зеленого шелка. Ота встретил спокойный оценивающий взгляд ее темных глаз. Он все не мог забыть, что она без сожаления убивала людей ради собственной выгоды. Впрочем, он поступал не лучше.

– Доброго вечера, Идаан-тя.

Она встала, изобразила позу церемониального приветствия, но вышло неуклюже – изящество жестов ушло с годами. Император ответил как подобает.

– Что ты решил?

– Пока ничего. К утру придумаю что-нибудь. Подожди еще немного.

Она сжала губы, прищурилась. Ота с трудом удержался, чтобы не отпрянуть.

– Простите за дерзость, высочайший. Разве есть что-то важнее андатов?

– У нас и без них полно бед. Настоящих. Возможно, Маати что-то и сделает, но, скорее всего, у него ничего не выйдет. А между тем я знаю наверняка о трех… нет, четырех бедах, которые угрожают Хайему прямо сейчас. Гадать мне некогда.

Ота развернулся и хотел уйти.

– Будешь сидеть сложа руки и ждать? – язвительно спросила Идаан. – Или ты просто слишком много яблок подбросил, а жонглировать не умеешь?

– Я не стану терпеть…

– Упреков от женщины, которая дышит благодаря твоей милости? Ты послушай себя! Говоришь, как злодей из детской сказочки.

– Идаан-тя, – начал Ота и вдруг понял, что больше ему сказать нечего.

– Твой старый друг и враг вот-вот поставит в упряжку богов и сделает это не ради твоего блага. Ничего страшнее быть не может. А ты? Ты все знал много лет. И теперь, когда Маати удвоил усилия, ты говоришь, что список аудиенций важнее? Я всякое о тебе думала, братец, но и мысли не допускала, что ты глуп.

Ота почувствовал, как гнев подкатывает к сердцу горячей волной, однако Идаан продолжила, и пламя в груди погасло.

– Муки совести, да? – спросила она.

Он не ответил, и женщина кивнула сама себе.

– Знаешь, не ты первый, не ты последний.

– Стал императором?

– Предал тех, кого любил. Присядь. У меня еще есть чай.

К своему удивлению, он послушался. Сестра наполнила зеленоватым напитком две резные пиалы из кости.

– Когда ты меня отпустил, я годами не могла спать спокойно. Мне снились люди, которых… за чью судьбу я в ответе. Наш отец. Данат, Адра. Ты ведь не знал Даната?

– Я назвал сына в его честь.

Идаан улыбнулась, но в глазах была печаль.

– Он бы порадовался, наверное. Вот, выбирай пиалу. Могу выпить первой, если боишься. Мне все равно.

Ота пригубил чай с медом. Передержанный, горький и сладкий одновременно. Идаан отхлебнула свой.

– Когда ты меня отпустил, мне пришлось нелегко. Вина грызла меня, и, чтобы ее заглушить, я трудилась с утра до ночи, словно рабыня. Не давала себе отдыха, лишь бы потом спать как убитая и не видеть этих кошмаров.

– Да уж, невесело, – заметил Ота.

– Это мне очень помогло. Ты не поверишь, но я создала отряды стражи в половине северных предместий. И представь себе, несколько лет была судьей. В конце концов поняла, что это не для меня, но до тех пор успела избавить народ от многих убийц и насильников. Благодаря мне где-то стало спокойнее жить. Пусть я уставала как собака, зато от меня была польза.

– И ты решила, что нас можно сравнивать? – спросил Ота. – Да представляешь ли ты, что значит быть императором? Ты сделала доброе дело, но от меня зависят тысячи людей! Править Империей – совсем не то, что держать в узде кучку негодяев.

– У тебя тысячи слуг. Десятки знатных семей за честь почтут исполнить любую твою просьбу. Почему ты отправился в Гальт сам? Почему не доверил переговоры какому-нибудь послу?

– Иначе было нельзя. Император – фигура значительная, его предложения имеют особый вес.

– Ясно, – кивнула Идаан, однако его слова, похоже, нисколько ее не убедили.

– И вообще, мне упрекнуть себя не в чем.

– Ты разрушил мир. Приказал Маати и Семаю пленить андата, а когда тот вырвался на свободу и растерзал каждое чрево в каждом городе – мое, кстати, тоже, – ты вышвырнул поэтов. Людей, которые тебе верили, пошли ради тебя на жертвы. Ты теперь герой, спаситель народа, а им досталось изгнание.

– Вот как ты на это смотришь?

Идаан поставила пиалу на каменную столешницу, глядя ему прямо в глаза. Лицо у нее было продолговатое, северное. Такое же, как у него. Ота помнил, что из всех детей хая только они с Идаан родились от одной матери.

– Не важно, как я на это смотрю. Мое мнение ничего не значит. Важно лишь то, что есть на самом деле. Скажи, высочайший, разве не так?

Ота покачал головой и встал, поставив рядом с ее пиалой свою.

– Ты меня плохо знаешь, Идаан-тя. Сколько раз мы с тобой беседовали? По пальцам одной руки пересчитать можно. Не тебе меня судить.

– Возможно. Однако я совершала те же ошибки, что и ты сейчас. И знаю почему.

– Мы с тобой разные люди.

Она улыбнулась, потупила взор, сложила руки в позе согласия и раскаяния, хоть и не уточнила, в чем ее вина.

– Конечно, высочайший. Я останусь до завтра. Вдруг вы все-таки примете решение, и вам понадобится мой совет.

Ота ушел с неприятным чувством, что сестра его жалеет. Он вернулся к себе в покои. Слуги подали ужин, но император почти не притронулся к еде, отослал музыкантов и певцов, чья жизнь сводилась к тому, чтобы ждать его прихоти. Ота вынес на балкон стул, сел под звездами и стал смотреть на юг, в морскую даль.

В черном высоком небе текли прозрачные струйки облаков, под ним простиралась бескрайняя мгла океана. Город, что рассыпался по холмам, точно созвездие, сверкал огоньками факелов, светильников и печей. Ветер пах дымом, солью, осенними цветами. Ота прикрыл глаза.

Он чувствовал за спиной громадные тени дворцов, словно тяжкий груз, который ненадолго сбросил и вновь должен взвалить на плечи. Мысли перескакивали с одного на другое, он даже не успевал ни о чем подумать как следует. Император поймал себя на том, что снова и снова вспоминает разговор с Идаан, подыскивает язвительные ответы, которые не пришли на ум сразу.

Да кто она такая, чтобы его жалеть? Бывшая сельская судья, крестьянка! Что ж, по крайней мере, не убийца, предавшая родных. Но кто дал ей право его учить? Рассказывать, как он относится к Семаю и Маати? Это же просто смешно! Она его совсем не знает. И вообще, как она посмела явиться во дворец? Он мог бы ее казнить, а не сидеть, точно щенок, и выслушивать обвинения!

Он разрушил мир? А стоило что-то спасать в том старом укладе жизни? В нем не было справедливости. Спокойствие покупалось ценой пролитой крови, ценой страданий и борьбы. Еще сорок лет назад, когда дай-кво заявил, что не сможет прислать замену Бессемянному, Ота понял: этот мир обречен.

Сила гальтов – да и всех остальных народов – в постоянном развитии. Когда они совершенствуют кузню, улучшаются изделия из металла, то есть инструменты и тому подобное, и так до предела возможностей. Империя, Вторая Империя, города Хайема обладали невероятной мощью, сами творили чудеса. Когда первый поэт вызвал из небытия первого андата, им стало подвластно все. Любую задумку можно было сделать явью, все мыслимое – реальным.

Но когда первый андат ускользнул и вернуть его оказалось не так-то просто, они потеряли толику своего могущества. Каждая неудачная попытка заставляла менять пленение, а ведь способов описать одну и ту же идею совсем немного. Вот почему страна век от века слабела, вот что привело ее к печальному концу.

Все прошло, как проходит жизнь человеческая. В юности Ота мог сделать что угодно. Его тело было сильным, а сердце не знало сомнений – он даже человека убил. Каждый день и каждое решение забирали у него что-то. С каждым годом спина все больше сутулилась, слабели колени, глаза теряли зоркость, на коже прибавлялось морщин. Время отняло у него Киян. Спасение народа стоило дочерней любви.

Перед ним лежало много путей, но выбрал он именно этот. А может, такова была судьба.

И это еще не все, выбирать придется не раз. Впереди у него дни и годы. Новые заботы и промахи, решения, которые наверняка не всем будут по душе. Неудивительно, что он злился на Идаан. Ведь она разглядела то, чего он старался не замечать.

Ота попытался представить, что на каменных перилах сидит Киян и смотрит на него с улыбкой. Сделать это было очень-очень легко.

– Что мне делать? – спросил он у призрака, сотканного из мыслей.

– Ты можешь все, любовь моя, – ответила она. – Но ты один, а одному со всеми бедами не справиться.

Ота, император Хайема, заплакал, сам не зная, от тоски или оттого, что тяжесть упала с плеч.

Утром он вызвал Госпожу вестей и отложил все дела. Сначала Ота встретился с Баласаром и Синдзей. Белокаменные стены покоя украшала резьба. Ота слышал, что рельефы посвящены событиям какого-то эпоса, но никогда не разглядывал их внимательно. Это были просто фигуры, застывшие, не способные измениться. В отличие от людей.

Баласар и Синдзя сидели друг напротив друга с прямой спиной и вежливой маской на лице, разделенные пролитой кровью и недоверием. Ота наливал чай сам.

– Я отдаю под ваше начало флот и воинов, – произнес император. – Поручаю защитить Чабури-Тан от пиратов и призвать наемников к ответу. Напомните им, что договор – не пустые слова. Особым указом я предоставлю вам полную свободу действий.

– Высочайший, простите, но разумно ли это? – осторожно возразил Баласар. – Ведь я чужестранец.

– Конечно же нет, – сказал Ота. – Как только Данат и Ана вступят в брак, наши государства станут единым целым. Вы отказываетесь возглавить войско?

Синдзя ответил за гальта:

– Не слишком удачный выбор – посылать нас вдвоем, высочайший. Вот если бы…

– Ты много лет был моей правой рукой. Ты знаешь наши возможности и сильные стороны. Тебе доверяют. А Баласар-тя – лучший полководец Гальта. Вы оба зрелые люди.

– Чего именно вы от нас хотите? – спросил Джайс.

– Чтобы вы избавили меня от этой заботы и решили все сами. Я один, я устал и слишком занят. А кроме того, военачальник из меня никудышный, как всем известно.

Синдзя кашлянул, скрывая смех. Баласар погладил подбородок, задумчиво глядя на столешницу, и наконец кивнул. Теперь оставалось лишь составить указ так, чтобы не обидеть ни того ни другого.

Отношения у них будут непростые, тут уж ничего не попишешь. Но, сказал себе Ота, это их дело. Не его. Больше не его. Он вышел из покоя с легким сердцем.

Затем император встретился с Данатом и госпожой Дасин. Они обсудили тонкости придворной политики и тактику заключения брачных союзов. Потом императору пришло в голову, что расследование заговора между Ялакетом и Обаром вполне можно поручить Ашуа Радаани. Или кому-нибудь еще. Пандзит Дун тоже неплохо справится.

Ота решил: как только передаст государственные дела надежным людям, он запрется наедине с сестрой и начнет работу, которую нельзя доверить никому, – поиски Маати и того предателя, который ему помогает.