На высокогорье осень приходит рано. Листья пока не пожелтели, травы не высохли, но Маати чувствовал перемену – еще не холода, но их предвестье: воздух утратил мягкую летнюю теплоту. Пройдет неделя-другая, и деревья окрасятся в багрянец и золото, светать начнет позднее, а темнеть – раньше. Вечное превращение свершится опять. Впервые за долгие годы эта мысль радовала поэта.

Жизнь вошла в колею, потекла размеренно. Утром они работали по хозяйству – чинили клетки для кур, купленных в Утани, выпалывали сорняки на дорожках, смывали паутину и пыль, что скопились по углам. В полдень готовили обед, отдыхали в тени садов или на пологих склонах, знакомых Маати с детства. Затем он уходил к себе – готовился к уроку или писал книгу, а когда глаза уставали, ложился вздремнуть перед вечерним занятием. Что бы ни произошло за день, все разговоры сводились к Вандзит и Ясному Взору.

– А если увидишь то, чего нет? – спросила Маленькая Ке.

– Ты о снах? – уточнила Эя.

Маати, сидя на своем возвышении, подался вперед. Класс для них был великоват, все шесть учениц уместились в первом ряду. В узкие окна, никогда не знавшие стекол, скользил ветерок, тревожа пламя светильников. Сегодня поэт закончил рано. Долгие лекции теперь были не нужны. Стоило только начать, и обсуждение шло само собой. Часто они добирались до таких вопросов, которые Маати и не думал пока затрагивать, но беседа всегда получалась интересной и плодотворной.

– Да, о снах, – согласилась Маленькая Ке. – А еще о видениях.

– У моего брата однажды был жар, – сказала Ашти Бег. – Так ему три дня мерещилось, что из стен лезут крысы.

– Нет, это нам не помеха, – ответила Эя. – Определения в черновике основаны на трудах целителей, а в них речь идет лишь о том, как глаз работает на самом деле.

– Но если ты увидела что-то не глазами, – настаивала Маленькая Ке.

– Тогда ты это представила, – уверенно сказала Вандзит. – Ясность мы описали так, что противоречие исключено.

– Какое противоречие? – не поняла Большая Ке.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Маати. – Это непросто, но ответить сможет любая из вас. Ашти-тя, попробуй.

Женщина задумчиво цокнула языком. В окно влетел воробей и тут же вылетел, только крылышки фыркнули, как лоскуток на ветру.

– Ясность, – начала Ашти Бег. – Ясность подразумевает, что мир таков, какой он есть, так? А если видишь то, чего нет, – это не истинная картина. Даже если сравнить воображение со зрением, на ясность оно не похоже.

– Очень хорошо, – похвалил ее поэт, и женщина улыбнулась.

Работа продвигалась на удивление быстро. Чаще всего именно так и приходили к ним озарения. Семь голов обдумывали один вопрос, обсуждали структуры и оттенки смысла, помогали друг другу лучше увидеть суть. Кому-то на ум вдруг приходила хорошая мысль, вспыхивала искра, и тогда Вандзит доставала из рукава листок и записывала то, что могло ей пригодиться.

Такое случалось все реже. Труд близился к завершению. Это видно было и по самой рукописи, и по тому, как уверенно держалась Вандзит.

Они проговорили до позднего вечера, у всех слипались глаза, но уходить никто не хотел. Маати подумал, что эти беседы напоминают скорее не уроки дая-кво, а время, проведенное в обществе Семая, когда они не жалея сил работали над пленением Неплодной. Незаметно Маати и его ученицы стали равными. Не в знаниях – знал он намного больше, – а по своему положению. Теперь он говорил с ними не как наставник, а как старший собрат.

Вдоль стены пробежала ящерка, вскарабкалась по грубому камню и юркнула в темноту. Запел соловей.

От усталости поэт еле волочил ноги, мысли путались, и все-таки он был счастлив. Казалось, что земля поддерживает его, бескрайнее темное небо дышит надеждой.

Он лег, однако заснуть не получилось. Боль иглой пронзала то колени, то спину, разум не находил покоя. В свете неполной луны тени на стенах колыхались, будто живые. Тревоги старости, подумал Маати, совсем не то, что тревоги юности. Сердце подтачивали сомнения. Что, если Вандзит еще не готова? Что, если они торопят события, посылают ее на смерть?

Чужая душа – потемки. Как тут понять, что к чему? Может, и Вандзит не уверена в своих силах, просто злость, отчаяние, чувство долга не дают ей в этом признаться?

Каждый человек, пленивший андата, встречается со своими ошибками и пороками. Первый учитель Маати, Хешай, презирал себя, и Бессемянный ни во что не ставил хозяина. И то был не единственный пример. Тремя поколениями раньше Киай Дзут сотворил Гладь и обнаружил, что она хочет уничтожить родственников, которых он втайне ненавидел. Нетканая, творение Магара Инарита, переняла его постыдные желания. Пленение – работа такой глубины и сложности, что утаить в нем истинную суть поэта очень трудно, а то и вовсе невозможно. Что узнает о себе Вандзит? Они так долго изучали пленения, а про это совсем забыли. Не стоит ли подготовить ее к встрече с темными сторонами собственной души?

Разум ходил вокруг этих вопросов, как пес вокруг кости. Луна скрылась, теперь комнату освещала только ночная свеча. Маати встал. Может, хоть после прогулки мышцы сводить перестанет?

Ночь изменила все вокруг, сгладила шрамы, оставленные войной и временем. Поэт шел по знакомым коридорам, высокие своды терялись в сумраке, и каждый поворот напоминал ему о детстве. Взять, к примеру, грубый каменный пол главного чертога. Эти самые плиты он чистил мальчишкой. В то время руки у него были сильными, а на коже еще не появилось ни дряблых складок, ни пятен. Здесь Мила-кво предложил ему черные одежды. Маати помнил, как гордился, хотя уже тогда смутно чувствовал, что не совсем заслужил такую честь.

– Не передумал бы ты, Мила-кво, – спросил поэт, – если бы знал, что я натворю?

Тьма не ответила. Маати улыбнулся, хоть и сам не понял – чему.

– Маати-кво?

В тусклом свете его свечи Эя казалась призраком. Далеким воспоминанием. Поэт сложил руки в жесте приветствия.

– Тебе не спится? – спросила она и пошла с ним рядом.

– Какой сон у старика? – усмехнулся он. – А ты? Я что-то не замечал за тобой привычки бродить среди ночи по темным залам.

– Я была у Вандзит. По вечерам она сидит и вспоминает все, о чем говорили на уроке. Я решила помочь.

– Она хорошая девушка.

– Сны ее совсем измучили. Я бы давала ей на ночь снотворного, но после него трудно сосредоточиться.

– Она видит кошмары?

Эя пожала плечами. В полумраке она выглядела старше своих лет.

– Еще бы. Ведь у нее на глазах убили родных. Она тебе говорила?

– Да. Она была тогда совсем маленькой. Из всей семьи только одна спаслась.

– И больше ничего?

– Нет.

Они вышли во двор. Эя посмотрела на звезды.

– Мне она тоже мало что рассказывала. Я пыталась разговорить, но все напрасно.

– А зачем тебе это? Словами тут не поможешь. Лучше оставить ее в покое.

Эя изобразила позу благодарности за совет, однако по лицу было видно, что ее по-прежнему одолевают сомнения. Маати положил руку ей на плечо:

– Все будет хорошо.

– Будет ли? Я и сама себя уговариваю, только все равно как-то не верится.

Поэт остановился у каменной скамьи, смахнул улитку. Эя села рядом с ним, уперев локти в колени.

– Может, лучше не делать ничего? – спросил Маати. – Отказаться от пленения?

– И как мы это объясним?

– Скажем, что Вандзит не готова.

– Это неправда. Она самая одаренная, самая умная из нас. Если остановить работу, все поймут, что мы не верим в силы Вандзит, а виной тому ее прошлое. Получается, гальты отняли у нее и это тоже. И кто займет ее место? Ашти Бег потеряла мужа. Отец Ирит, крестьянин, сгорел вместе с домом. Большая Ке стала бесплодной; она видела, как расправились гальты с хаем Утани и его семьей. Если мы ищем ту, которая не знает боли, можно сразу собирать вещи. Такой здесь нет.

Старый поэт молчал. Не хотел перебивать ее, да и посоветовать ничего не мог.

– Нет, дядя Маати, нужно идти вперед. Я только… только надеюсь, что в душе Вандзит наступит мир.

– Ты ошибаешься, – мягко сказал он. – Пленение, возможно, избавит ее от страшных снов. Послужит на благо людям. Но мира своим хозяевам андаты не приносят.

– Да, не приносят, – согласилась Эя и, помолчав, добавила: – Хочу съездить в Патай. Возьму лошадь и повозку.

– Припасы кончаются?

– Ну, голод нам пока не грозит. Но покупать еду на городских рынках лучше, чем в предместьях. Так никто не заподозрит, что в школе живут люди. А еще я узнаю, нет ли вестей об отце.

– И если они есть, мы поймем, стоит ли Вандзит-тя поторопиться.

– Главное – понять, сколько времени осталось у меня.

Эя взглянула на него. Теплый огонек свечи и холодная луна осветили ее лицо, и Маати показалось, что он видит двух разных женщин.

– Наша надежда – не Вандзит. Просто андат ничего не исправит. Нужен правильный.

– А Ясный Взор – не правильный? – спросил поэт.

– Бесплодных он не вылечит. Не вернет мужей, не остановит тех, кто торгует женщинами, как овцами. Если у Вандзит что-то получится, мы лишь поймем, что грамматика действует. Что у нас есть выход. Но это совсем не значит, что меня ждет успех.

Поэт взял ее за руку. Эю он знал с рождения. Когда-то эти ладошки были такими крошечными! Он вспомнил малышку с темными глазами, которая гулькала в нежных материнских объятиях. До сих пор те детские черты угадывались в линиях ее скул и подбородка. Маати наклонился и поцеловал Эю в макушку. Он подняла удивленный взгляд, не понимая, с чего он так растрогался.

– Я просто подумал, как мы все одиноки.

– Маати-кя, я знаю, что не одна. Лишь иногда, по ночам, тоска берет.

– Да, верно. Это бывает, – ответил он и спросил, помедлив: – Думаешь, у Вандзит получится?

Эя не ответила. Встала, изобразила позу сердечного прощания и пошла обратно, в школу. Вздохнув, Маати лег на спину и взглянул в ночное небо. С восточного края на север скользнула упавшая звезда и погасла, как искра.

Смотрит ли на звезды Ота-кво? Или ему недосуг? Может, за государственными делами, празднествами и всеобщим поклонением он и забыл, что на свете есть маленькие радости? Такие, как звездная ночь или утешение, которое находишь, разделив тревогу с друзьями. А может, высочайший стал глух ко всему, что важно для смертных? Ведь он, в конце концов, строит новый мир, лишая женщин надежды на простое человеческое счастье – семью, детей. Тысячам война искалечила судьбу, а он повернулся к ним спиной.

Способен ли такой человек насладиться красотой упавшей звезды, пением соловья?

Маати надеялся, что нет.

Эя покинула школу на следующее утро. Главный тракт хорошо сохранился, и по нему ехать было намного быстрее, чем по дорогам предместий. В простом халате, с кожаной сумкой на боку Эя ничем не отличалась от странствующих знахарок. Маати показалось, что Вандзит следила за ней жадным взглядом, стояла в позе прощания дольше остальных.

Лошадь и повозка таяли вдали, даже облака пыли от колес и копыт было уже не разглядеть. Поэт и его ученицы вернулись к работе. До полудня счищали копоть со стен и собирали палые листья в одном из чертогов. Ирит нашла останки мальчика, погибшего в том давнем пожаре, и новые обитатели школы почтили церемонией память своих предшественников. Вандзит стояла с каменным бледным лицом. Поэт произнес короткую речь и предал кости новому пламени, надеясь, что оно превратит их в пепел.

Когда все закончилось, Маати пошел рядом с Вандзит. Эта девушка со смуглой кожей и бездонными глазами напоминала ему Лиат. Мать его неродного, но горячо любимого сына. Вандзит не успела еще и слова сказать, а сердце поэта уже кольнула боль – так старая рана ноет перед наступлением холодов.

– Я думала о своем брате. Он был примерно одних лет с тем мальчиком. Только не знатного рода, конечно. Сюда ведь простых детей не принимали?

– Да, – ответил Маати. – И женщин тоже.

– Вот странно. Это место мне стало почти как дом; кажется, я всю жизнь тут провела. – Девушка чуть наклонилась к нему, хотя они и так шли бок о бок. – Вы ведь Эю-тя давно знаете?

– С тех пор как она впервые глаза открыла, – усмехнулся Маати. – И даже немного дольше. Я много лет прожил в Мати.

– Наверное, она вам очень дорога.

– Эя, в каком-то смысле, мое спасение. Без нее нас бы тут не было.

– Вы все равно нашли бы выход, – произнесла Вандзит со странной прохладцей.

Маати решил, что ему показалось. Она продолжила как ни в чем не бывало:

– Вы умный и мудрый. Попроси вы о помощи какого-нибудь знатного человека, уверена, он бы вам не отказал.

– Наверное, – кивнул Маати. – Но Эе можно доверять, вот что главное. Не будь у меня к ней доверия, мне и в голову не пришло бы ехать сюда. Раньше я всегда выбирал такие места, которые нетрудно покинуть.

– Она говорила, вы не разрешаете ей взяться за пленение первого андата. Сначала должен попробовать кто-то еще.

– Да, это правда.

Маати смутился. Объяснять, почему так думает, он был совсем не готов. К счастью, Вандзит сменила тему:

– Эя показывала мне свои наброски. Мы ведь работаем с одними книгами.

– Знаю. Отличная мысль – взять за основу труды западных лекарей. Чем больше у нас новых источников, тем лучше.

Маати начал рассказывать, что предложил Семай: Эе нужно пленить андата, который воплощает противоположное понятие. Поэт был рад увести беседу в безопасное русло. Девушка внимательно слушала. Ирит и Ашти Бег остановились, и, если бы Вандзит не замедлила шаг, Маати налетел бы на них.

– Маленькая Ке хочет сварить похлебку на ужин, помочь бы ей… – начала Ирит.

– У Маати-кво найдутся дела поважнее, – ответила Вандзит.

– А с чего ты решила, что Ирит-тя к нему обращалась? – спросила Ашти Бег.

Тепла в ее голосе было меньше, чем влаги в сухом песке.

Вандзит расправила плечи, но тут же выдохнула и рассмеялась. Она с улыбкой изобразила позу раскаяния. Ирит ласково тронула ее за плечо:

– Я очень тобой горжусь. И очень за тебя рада.

– Как и все мы, – добавила Ашти Бег.

Маати улыбнулся, но где-то в сердце по-прежнему сидела тревога – что-то здесь не так. Они пошли на кухню, откуда тянулся запах соленой жирной свинины и тяжелый земляной аромат вареной чечевицы. По дороге поэт все припоминал, что сказала каждая девушка и каким голосом, как держалась при этом. Маленькая Ке дала задания всем, кроме учителя. Он постоял, послушал, как они болтают под перестук ножей, и вышел озадаченный.

Поэт еще не забыл, что такое ревность. Он тоже страдал от нее в этих самых покоях и залах. Какой-нибудь мальчишка всегда пользовался расположением наставников, остальные мечтали занять его место. Гуляя по пустым огородам, Маати думал, не испытывают ли его ученицы чего-то подобного? Несомненно, Вандзит особенная. Все их усилия сводятся к ее работе. Неужели Ирит и Ашти Бег встряли в разговор, чтобы завладеть вниманием учителя или, на худой конец, отвлечь его от девушки?

А что же тогда творится в ее душе?

Ведь Эя права. Они рассчитывают на Вандзит, но их главная цель – не она и не Ясный Взор. Девушка это знает. Наверняка ей тяжело понимать, что она идет первой лишь для того, чтобы осветить кому-то дорогу. Надо бы с ней побеседовать. Он должен как-то ее подбодрить.

Они поужинали, поэт собрал остатки чечевичной похлебки последним кусочком сухаря и подсел к Вандзит. Он и не предполагал, как повернется беседа.

– Не думай, что работа Эи-тя важнее твоей, – сказал Маати с позой отеческого наставления. – Твой путь намного опаснее. Именно ты станешь первым поэтом новой эпохи. Просто Эя-тя очень нам помогает благодаря своему положению при дворе. Когда поддержка нам больше не понадобится, ты увидишь…

Вандзит его поцеловала. Маати отпрянул. Девушка улыбалась – широко, искренне и, как ни странно, с жалостью. Она изобразила позу отрицания.

– Ох, Маати-кво! Думаете, я переживаю, что Эя важнее меня?

– Я не… Я не то хотел сказать.

– Позвольте, я объясню. Да, Эя-тя важнее меня. Я иду впереди, потому что я дозорный. И только. Если у меня получится, вы разрешите пленить андата ей. И тогда перед нами откроются все пути. Больше мне ничего не нужно.

Маати провел рукой по волосам, перебирая в уме заготовленные ответы. Ни один не подходил. Девушка, видимо, понимала, отчего он молчит. Она продолжила тихо и спокойно:

– Мы с вами пришли сюда по разным причинам. Вас прислал отец в надежде, что вы прославите его имя. Он хотел, чтобы вы стали избранным, учеником дая-кво, поэтом. А у меня все по-другому. Поэтом я быть не хочу. Вы об этом не подумали?

Маати изобразил жест раскаяния с оттенком вопроса. Вандзит ответила позой, которой благодарят старшего.

– Я все время вижу те сны. Почти каждую ночь. Ребенок шевелится во мне. Я чувствую, как бьется его сердце.

– Прости.

– Нет, Маати-кво, больше мне ничего не нужно. Теперь я даже тоски не чувствую, проснувшись. Тяжело было, когда я думала, что это не сбудется. А теперь встаю с постели и весь день хожу счастливая. Он все ближе. Он скоро придет. Что такое роль поэта по сравнению с этим?

Найит, подумал Маати.

Он не хотел плакать, слезы сами навернулись на глаза. В груди заныло, он даже решил поначалу, что это не грусть, а больное сердце. Девушка с тревогой взяла Маати за руку, и он заставил себя улыбнуться:

– Ты права. Совершенно права. Идем. Посуду вымыли, пора начинать работу.

Маати направился в зал, где проводили уроки. На сердце было тяжко – он вспомнил своего погибшего мальчика, и легко – сомнения развеялись. Вандзит понимает, что важнее всего для них андат Израненный; она покорно приняла свою второстепенную роль. Смог бы Маати в ее возрасте и на ее месте проявить такую силу духа? Вряд ли.

В тот вечер лекция была совсем короткой, а беседа после нее – живой, остроумной и полной глубокого смысла. С этого дня Маати больше не занимался теорией, а все уроки посвящал обсуждениям. Пленение Ясного Взора разобрали по буковкам и сложили опять. С каждым разом оно обретало силу, образы и значения все лучше подходили друг другу, описания становились точнее.

Остановиться было непросто, но ведь последний шаг должна была сделать именно Вандзит. Они могли бы сколько угодно помогать ей советами, однако Маати выделил две полные недели, чтобы девушка поработала над пленением одна.

Утром, когда возвратилась Эя, небо заволокли низкие тучи. Их принес ледяной северный ветер. Маати знал, это ненадолго. Пройдут еще недели жары и солнечных дней, прежде чем наступят холода. И все же он никак не мог избавиться от чувства, что перемена погоды – какой-то знак. Хороший знак, успокаивал себя поэт. В сером пологе туч он старался видеть превращение, круговорот сезонов, порядок в мире, а не предвестье бесплодной, мертвой зимы.

– Вести очень странные, – сказала Эя, пока они выгружали ящики солонины, муку, горшки со специями и сыр. – Гальты заполонили Сарайкет, словно это их дом родной, но что-то у них не заладилось. То ли мой брат решил, что невеста дурна лицом, то ли у нее на церемонии случился припадок. Пока никто ничего не знает толком. В следующий раз я выясню все получше.

– Что Оте во вред, то нам на пользу, – сказал Маати. – Не важно, как оно там было на самом деле, все равно хорошо.

– Я тоже так думаю, – отозвалась Эя, однако голос у нее был невеселый.

Поэт сложил руки в жесте вопроса, но она не ответила.

– А у вас как дела?

– Хорошо. Очень хорошо. Вандзит готова.

Эя остановилась, вытерла рукавом лоб. Она словно постарела за эти дни. Сколько же ей зим? Тридцать? Тридцать одна? Глаза у нее мудрее, чем у тридцатилетней.

– Когда?

– Мы только тебя и ждали, – сказал он и добавил с наигранной беспечностью: – Ты привезла вино и еду для пира. Вот мы и совершим завтра нечто такое, что можно будет отпраздновать.

Или оплакать, подумал он, но промолчал.